Ad aeternum

На кипельно белой блузке все-таки проступила солидная кофейная клякса. Немудрено, ведь Ингрид практически бежала по лестнице, отлучившись из комнаты мониторинга на считанные минуты налить очередную чашку. Боже, она писала не раз и не два служебные записки с просьбой разрешить в центре наблюдения кофеварку. Чертова бюрократия и нелепые правила, правила, правила. Наконец она упала на стул, отхлебнула кофе, обожгла язык, чертыхнулась и впилась взглядом в мониторы. Без изменений. Агент Кеннеди пропустил контрольный отчет и не выходит на связь более трех часов. На вспомогательном мониторе маячит лицо Леона. Фотография годичной давности, сделанная как раз перед испанской операцией. Она всматривается в серьезное лицо молодого человека с холодными светлыми глазами и хмурится. Ингрид все чаще и чаще замечает у Леона этот чертов взгляд в никуда — помимо прочих тревожных звоночков, конечно. Она даже осмелилась намекнуть куратору в Вашингтон, что агент Кеннеди, возможно, нуждается в более пристальном внимании… Да черт дери, ему просто нужна помощь! — конечно, она не сказала об этом вслух, но ее прекрасно поняли и ответили стандартной отпиской — Агент Кеннеди сдает все стандартные тесты и допущен к полевой работе в полном объеме. Ваша сфера — информационная поддержка и связь. Иными словами — не суйте нос не в свое дело. В последние месяцы Ингрид волнуется за Леона больше, чем обычно. Казалось, после спасения дочери президента Леон ненадолго ожил, но Ингрид помнит свой визит к знаменитости, измученной, израненной, сидящей в изоляции вторую неделю. Поглазеть на Леона собралось полофиса — все, кто мог оставить посты, толпились у прозрачного стекла изолированной палаты. В буре восторгов и просьб рассказать «хоть что-нибудь» особо громко звучали восхищенные возгласы: — Надо же! Дочь самого пре-зи-ден-та! Потрясающе! Лоб Леона рассекали страдальческие морщинки, а губы изгибались то ли ухмылкой, то ли болезненной гримасой. Ингрид он показался неимоверно юным и хрупким тогда — исхудавший, небритый, с розовеющим ожогом от лазера, мелькающим в вырезе больничной рубашки. На очередной «дочке самого» Леон отвернулся, но Ингрид, стоявшая совсем близко к динамикам связи между карантинной палатой и свободой, услышала очень тихое и злое, сквозь зубы: — Какая разница, чья она дочь… она жива… но другие… На следующий день Ингрид пришла проведать Леона рано утром. — Простите, но агент Кеннеди запретил пускать к нему посетителей. Раз и навсегда.        А еще Ингрид помнит шипение Леона Кеннеди на маленькой, совершенно секретной, конечно, церемонии награждения всех причастных к испанской операции. Он слышала урывками, но прекрасно помнит тон и взгляд. — Какого черта, сэр, — звучало ядовитым плевком в лицо Симмонсу, — секте Лос Иллюминадос дали возможность так вырасти? Жителей деревни можно было спасти… — У нас не было полной информации, агент Кеннеди… чужая территория… — Да неужели?.. Леон тогда ушел раньше всех.        С Кеннеди всегда было непросто, но Ханниган помнит пусть замкнутого, но доброго молодого человека, которого ей представил Адам Бенфорд на брифинге. Леон изменился… Или очень хорошо спрятался. Она хочет верить, что и сейчас Леон спрятался, не может говорить, занят… Ингрид вновь вызывает агента Кеннеди. Безуспешно. — Север-1, прием. Север-1, это Юг, ответь, — она нервно улыбается и вспоминает. Были времена, когда Леон Кеннеди, вскрыв пакет с инструкциями, насмешливо фыркал. — Кондор и Гнездо? Ну-ну. Тебе нравится быть Гнездом, Ингрид? — ей казалось, что в этой плоской шутке был какой-то намек. Нравится ли Кеннеди быть Кондором, она не спрашивала. Читай — нравится ли тебе быть агентом? Ингрид не знает условия контракта Кеннеди. Сама она может рассчитывать на отставку по желанию, ведь она всего лишь поддержка, ее можно заменить. А вот Леон… Его жизнь расписана на годы вперед — Ингрид знает, слышала разговор Бенфорда с каким-то функционером из столицы. Пока есть силы — полевой оперативник, далее — кабинетная работа. Аналитика. Планирование. Консультации. Жизнь Кеннеди расписана на годы вперед. — Адам, с его допуском к гостайне на пенсию не уходят, — легко заявляет важный человек в дорогом костюме. — Если, конечно, его не убьют раньше. Ингрид давно работает в системе, но ее сердце тогда сжалось от равнодушия в голосе.        Поначалу Ингрид напрягалась. Кеннеди казался слишком юным для спецопераций. Иной раз — слишком несерьезным, что ли. Их переговоры походили на стенд-апы провинциальных комиков. Позже она поняла простую вещь — Леон чувствует ее волнение на новой должности, да и сам, наверняка, волнуется. Просто пытается разрядить обстановку. И она лишь делала вид, что ей не смешно. Старалась скрыть веселье в голосе, вызывая Кеннеди очередным: «Стрелец, я Водолей». Кеннеди вновь принимался шутить и Ингрид получала до крайности серьезное: «Толстяк, я Булочка» — «Ты намекаешь, что я толстая?» Или «Сахар, я Диабет» — «Кстати, мне сообщили, ты пропустил ежемесячное обследование». Те времена прошли. Ингрид как-то пропустила момент, когда Леон перестал пытаться шутить. Теперь лишь равнодушный взгляд на инструкции и молчание. Короткие отрывистые переговоры по коммуникатору. Он словно робот… — Север-1, прием. Север-1, прием… Она всегда профессионал. Всегда ставит во главу угла четкое следование инструкциям, но сейчас… — Твою мать, Леон, ответь! Где ты? Ответь! И происходит чудо. — На связи. Ты уже придумала, какие цветы положить мне на могилу? — голос Леона окрашен игривыми нотками. По опыту Ингрид знает — это не к добру. В последнее время Леон отчитывается кратко и сухо, словно… скучает? Да, биотерроризм для него стал рутиной. Она даже слышала как-то, очень тихое, сквозь зубы — «бесполезно… это дерьмо бесконечно» — на очередном брифинге. Сегодня этот юморок, которого так не хватает, сулит недоброе. Значит, врагов много, миссия идет не по плану, а Кеннеди едва-едва избежал смерти. Скорее всего ранен. Она давно работает с Леоном и уже изучила от и до эти признаки. Ингрид слышит отчет Кеннеди скороговоркой сквозь зубы и отвлекается на входящее сообщение от кураторов. Она профи и может работать с несколькими источниками информации одновременно. Она читает текст, запоминает, одновременно слышит «В комплексе порядка десяти гражданских. Требую для них эвакуацию…» Она злится на весь мир сейчас, так знает Леона достаточно хорошо, чтобы понимать — новые вводные от руководства ему не понравятся. Она почти кричит: — Север-1, отмена. Отмена. Немедленно покиньте область задания. Повторяю, немедленно покиньте… Леон вновь исчезает на невыносимо долгие минуты, а потом Ингрид слышит ледяной тон: — Причина отмены, Юг? Твою мать. Он прекрасно знает, что не должен задавать вопросы. Никто из них не должен. Агент Кеннеди должен выполнить приказ без сомнений. Если руководство сочтет нужным, пояснит. Нет — значит нет. Кому как не Кеннеди знать сейчас, что обстановка вышла из-под контроля и ухудшается. Кому как не Кеннеди знать, что иногда приходится жертвовать десятком жизней, чтобы спасти тысячи. Она не в первый раз замечает этот хорошо скрытый, бунтарский дух, словно Леон рвется с цепи…        Ингрид стискивает зубы. Иногда она ненавидит и то, что работает в четырех стенах. Иногда ей хочется туда, в кошмар и огонь, к выстрелам и крикам, что сейчас слышит в наушнике. Она хочет схватить Кеннеди за шкирку и вытащить… Если бы не мигающее уведомление на экране, Ингрид подумала бы, что Кеннеди отключился. — Север-1, я повторяю, уходи… — она выдыхается. Ее старания идут прахом. — Юг, вас не слышно, — в глазах темнеет. Она прекрасно видит монитор — сейчас сигнал четкий и ясный. Леон лжет. Более того — он не может не знать, что Ингрид это прекрасно понимает. Ему все равно. Программа робота запущена и кнопка «Отмена» — не работает. — Конец связи, — ее обдает равнодушием этого голоса. Она в бешенстве срывает наушники с головы — и чертова кружка кофе летит со стола на пол.        Леон не хочет открывать глаза. Он хочет спать. Он слышит надоедливое жужжание в ухо, прорывающееся отдельными словами. — Агент Кеннеди… агент Кеннеди… Твою мать. Он хочет сказать, что он — Леон, просто Леон, или просто Кеннеди, без душащего глотку строгого ошейника «агент», но понимает, что это — ложь. «Просто Леон» исчезает, стирается, как пыльная фотография, выжженная солнцем, и его старая, ставшая ненужной личность — тоже, истончается, рассыпается прахом… — Агент Кеннеди! Он чувствует чужие руки, ворочающие его словно куклу… чем он и является… просто заводная кукла, механизм которой дал сбой… крепление отлетело… масло протекло… ничего, его подлатают, ведь кукла не серийного производства… диковинка… Чьи-то пальцы бесцеремонно трогают лицо, тянут слипшиеся веки вверх. Его ослепляет узкий луч света. — Блядь… отъебитесь… Сквозь мутную пленку рефлекторных слез он видит мутные силуэты в белом. Врачи. — О, узнаю Кеннеди… — знакомый голос штатного медика DSO. Значит, его эвакуировали. Он вспоминает, что успел вывести гражданских достаточно далеко… приказал ждать… и вернулся в комплекс, сжираемый огнем и инфекцией… Леон чувствует боль в боку, в колене, в бедре, далекую, мутную, сглаженную лекарством — его перекидывают на носилки. Боль шепчет ему радостную новость — ты снова выжил, а позже заливает тягостным разочарованием. Там, в бесконечных коридорах, душащих запахом крови, пота и пороха, Леону явилось видение мертвого солдата. Он должен был проигнорировать призрак, но нелепая надежда, замешанная на страхе, толкнула вперед. Леон погнался за мертвецом. Он и сам был готов стать таким же, неприкаянной тенью, пугающей живых, лишь бы убедиться, остается он в здравом уме или обречен балансировать на грани безумия… Он никого не догнал. Он и не должен был. Майор Краузер мертв. — Его нашли в километре от комплекса… как с такими ранами он мог… Какое надоедливое радио, думает Леон. И глупое… Конечно, он не мог. Он его ранили, раз, другой, третий, ведь он был так неосторожен в погоне за пустотой. Он видел мелькающий силуэт и не мог приблизиться к нему ни на йоту, слышал игривое эхо, повторяющее само себя: Леон… Леон… Леон… Шепот бездны. Он заполз, как умирающее животное, в темный угол… отстреливался без желания спастись, просто выучка, дрессировка, обязанность, и думал… думал, что нужно не ошибиться и оставить последний патрон для себя, чтобы не превратиться в бездумное кровожадное нечто… а даже если он отстреляет всю обойму, у него есть нож… Нож… Ножи — быстрее… — этот голос он слышит в голове сейчас. Голос мертвого успокаивает и Леон засыпает.        Он просыпается позже, на каталке, уже в медицинском крыле DSO. — О, наш постоянный клиент… — а, знакомый голос. Одна из медсестер. Леон видит сквозь ресницы бесконечный ряд мертвенно белых ламп на потолке. Он додумывает то, что не успел тогда. Он не мог сам дойти, не мог… как и кто вытащил его?.. Если бы Джек был жив, ответ был бы очевиден… Но Джек Краузер умер… умер…        Леон ненавидит это место. Комфортная палата-аквариум в медицинском крыле DSO. Его всегда раздражала эта освещенная днем и ночью клетка с прозрачными стенами, где он чувствовал себя выставленным напоказ дрессированным животным. Служебный пес, подхвативший чумку, но еще слишком ценный для усыпления.        Леон лежит в абсолютной тишине. Сигналы от медтехники выведены на пост медсестры и он лишен даже раздражающего «пик-пик». Он не может шевельнуться, одурманенный лекарствами, остатками наркоза и кровопотерей. Он знает, что в сгибы локтей установлены катетеры для внутривенных вливаний. Он не умрет от обезвоживания и не будет мучится от боли. О нем хорошо заботятся — как о дорогой, многофункциональной машине. Пока его можно починить — его будут чинить, раз за разом, пока не спишут в утиль бесполезные искореженные обломки. Пока его тело и разум не уничтожит шепот бездны… пока…        Его затягивает в пустоту. Он не может сопротивляться манящему зову… или не хочет? Он слышит голоса, знакомые и чужие. Эти голоса так же притягательны для Леона, как колокольный звон для тех гонадос в испанской деревне… Он знает, что не должен прислушиваться, не должен пытаться разобрать слова — это ловушка, но ему интересно… Он хочет найти среди этого многоголосья мертвецов один-единственный голос, по которому скучает… Леон падает в темный водоворот Мальстрема и думает, что бездна уже не отпустит его… Небытие и безвременье.        А потом Леон выныривает из уютной темноты, будто от толчка в плечо. Кожу стягивает мурашками под ледяным потоком воздуха. Он на чертовом Северном полюсе? — Закройте форточку, — он пытается засмеяться, но с губ слетает лишь тихий хрип. После минутной борьбы с собой он открывает глаза, но видит лишь невыносимо далекий потолок и белые лампы, освещающие его бессильное тело. Все его существо протестует против элементарных движений, но он не сдается, и пытается повернуть хотя бы голову в поисках источника холода. Он знает, что его палата — абсолютно непроницаема. Здесь специальные пневмодвери на случай биоактивного заражения и, конечно, нет окон. На этом этаже вообще нет ни одного окна. Все медицинское крыло под землей. Так откуда этот чертов сквозняк? Он обводит мутнеющим взглядом палату вслед за ледяным потоком, но не успевает. С ним словно играют в прятки. Стоит заметить что-то большое и темное уголком глаза, стиснуть зубы, попытаться выгнуть шею и рассмотреть, как фантом исчезает, оставляя лишь морозные уколы на раненом теле. Наконец Леон сдается, смиренно выдыхает: — Ты выиграл… И закрывает глаза. — Я всегда выигрываю, новичок. Действительно. Сколько бы Леон не тренировался, он всегда был лишь лучшим учеником, что никогда не превзойдет учителя. Итог каждого спарринга с командиром был один. Поражение и крепкая рука, помогающая подняться с пола спортивного зала.        — Ты был неосторожен. Не стоит удивляться, что разговор начинается именно так. Леон силится ответить — повиниться за свои ранения, как и всегда, но губы едва шевелятся. Он думает, что обязан нащупать кнопку подъемника, поднять спинку медицинской койки — не лежать же ему так, распростертым и опутанным проводами, датчиками и капельницами, как препарированной лягушке? Его тело отвратительно слабое. Он едва может шевельнуть кончиками пальцев, словно муха, прилипшая к паутине в ожидании паука… но Леон старается. На лоб ложится шершавая ладонь и его знобит больше прежнего — обжигает льдом… У мертвеца и не должно быть горячих рук, как при жизни, верно? — Не дергайся, — строго приказывает мертвец. Леон бы ответил, но закашливается, обводит языком потрескавшиеся губы… он не может сказать ни слова. Его гладят по голове, как ребенка, и его измотанное, больное тело накрывает приятными мурашками. Странно, озноб отступает и ему становится тепло. — Пей, — его губ касается узкое горлышко. Вода. Он делает один маленький глоток, второй, хочет еще — но мертвец безжалостно убирает воду. — Хватит. Да, сэр. Он моментально сдается. Он вновь послушный, тихий мальчик, что когда-то нашел сильное плечо майора Джека Краузера. Он щурится, ослепленный белой пустыней вокруг, мучается, но наконец может разглядеть нависающий над ним темный силуэт. Это черная тень с электрическими искрами в глазницах и насмешливой ухмылкой кривого рта. Ему совсем не страшно. Рациональная часть сознания думает, что это врач или медбрат, а его накрыло из-за коктейля лекарств. Не стоит заводить разговоры с приведением, агент Кеннеди. Они запишут все слово в слово, а потом вызовут к очередному мозгоправу, будут терзать душу, если она вообще у Леона есть, задавать отвратительные вопросы… — Расскажите подробнее о ваших отношениях с майором Краузером?.. Установят надзор, заставят проходить терапию… Но Леон вновь очарован иллюзией присутствия и шепчет: — Джек… не уходи… или… возьми меня с собой… Он совсем не прочь, если мертвец заберет его с собой, туда, в черную воронку Мальстрема… Он скребет непослушными пальцами по скрипучей простыне, и призрак, все такой же догадливый, как при жизни, исполняет его желание. Их пальцы сплетаются совсем не дружеским рукопожатием. Призрак медленно очерчивает линию жизни, обводит каждую ссадину и наконец грубая кожа большого пальца царапает его запястье, на пульсе. Леон считает, что такой детектор лжи майору не нужен, но отчаянно не хочет потерять их близость сейчас. — Ты хочешь уйти со мной? — уточняет мертвец и склоняется ближе, обдавая знакомым запахом. Порох и раскаленный металл — губительный аромат бесконечной войны, что въелся им обоим под кожу. Они оба никогда не избавятся от этого запаха боли и потерь — ни в жизни, ни в смерти. — Да… — Леон едва может шевельнуть губами, но знает, что призрак поймет его. Шершавый палец натирает нежную кожу запястья, поднимается выше и Леон жалобно всхлипывает — призрак задевает катетер в сгибе локтя и игла противно надрывает кожу. Его наказывают за такое простое желание? — Да… я хочу, Джек… — он не сдается, настаивает и получает загадочное: — Бойся своих желаний, Леон. Леон совершенно не боится, особенно когда слышит удовлетворение в хриплом голосе. Призрак может дать ему по губам за упрямство, вцепиться каменными пальцами в плечо, но на самом деле — доволен. — Не знаю, нужен ли ты мне сейчас… — размышляет призрак. Леон нежится во внимании сурового, надменного человека, которого так не хватало. Ничего нового — совсем немного унижения, насмешки, чуть-чуть грубости в тяжелой хватке на предплечье, но широкая ладонь по-свойски треплет его волосы, как раньше. — И чему я тебя учил? — хрипло тянет мертвец, разочарованно-иронично. — Не надо было умирать… поучил бы еще… — он получает еще один шлепок по губам и замолкает, когда та же ладонь ласково гладит его скулу и вытирает невесть откуда взявшуюся слезинку. — Я бы наказал тебя за дерзость, Леон, если бы не знал, от чего ты прячешься за своими шутками, — Джек Краузер мог казаться грубым солдафоном, но всегда тонко чувствовал людей. Своего ученика — так уж точно. Леон вновь падает в уютную темноту, успевая то ли пролепетать, то ли подумать: — Не оставляй меня снова, Джек…        Он выныривает из сна-обморока с бешено колотящимся сердцем, но мгновенно успокаивается — зыбкая громада пришельца маячит рядом. Более того, фантом уселся перед ним и уперся подбородком в грудь, рядом с налепленным квадратом бинта. Как долго мертвец смотрел на него? Леон сражается со слабостью и побеждает. Дрожащая ладонь ложится на мощный загривок. Он чувствует кончиками пальцев жесткие волосы на шее — он помнит, что они светлые, с сединой, всегда аккуратно зачесанные от лба назад… а мертвец фыркает, не поймешь, доволен он наглостью своего ученика или возмущен, но не отстраняется.        — Прежде чем решить, подойдет ли мне товар, я хочу его осмотреть, — ты тоже прячешься Джек? За грубостью, надменностью и холодом… Призрак ведет себя по-хозяйски, даже развязно. Леон ежится, когда тонкая ткань стерильной простыни медленно ползет вниз, к ногам. Ему стыдно. Эта слабость, этот синюшный вид, эти бинты и трубки, вонь антисептика, свернувшейся крови, лекарств, болезни — запашок упрямой жизни, что не хочет сдаваться. Леон просто омерзителен и ловит себя на остром чувстве стеснения, хотя Джек не раз видел его обнаженным, израненным, избитым, и руками командира тоже. Холодные руки проходятся по бессильному телу, щупают, давят, проверяют… Приведение вздыхает вполне себе естественно для живого Джека Краузера: — В кого ты себя превратил? Драная кошка, которую переехал грузовик… — Ты и сам, Джек… — он хочет коснуться причудливого шрама от брови до подбородка, но не может. Мертвец резко обрывает его жалкий лепет: — Я — это я, — конечно. Леон и не думает, что они равны. — Я — не хорошенький мальчик, — он пытается просипеть, что давно уже не мальчишка. Бесполезно. В его глазах он навсегда ребенок. — Хорошо, что личико не задело… на этот раз, — выносит вердикт призрак. Леон представляет, что пальцы, медленно обводящие его губы, настоящие. — Похоже на домогательство к лицу в заведомо беспомощном состоянии, — шепчет Леон. — Ты против? — легко интересуется призрак, прижимаясь холодной скулой к плечу. Леон покраснел бы, если бы не кровопотеря, но крайней мере в нем есть силы и смелость ответить честно: — Нет… не против… я никогда не был против… ты это знал… но почему-то… ты же видел… — Леон Секси Кеннеди… — хрипло мурлыкает призрак. — Заткнись. Издевается. — Может, я стеснительный и ждал инициативы от первой красотки всего военного округа… Леон пытается засмеяться, но выходит лишь тихое ворчание. Кожа покрывается мурашками, когда призрак рисует мистические знаки на его запавшем животе, потом — бедренная кость, потом — перебинтованное колено. Хватка на лодыжке — лишь насмешливое подобие той неимоверной силы, что чувствовал на себе рекрут Кеннеди на тренировках. Леон не понимает, приятно ему или страшно, но пугливо ждет, где еще коснутся его тела руки мертвеца. Призрак откидывает всякое стеснение. Вслед за нажатием пальцев кожу опаляет горячее дыхание, словно до губ остаются считанные миллиметры. Дыхание его гостя становится тяжелее, а руки уже не проверяют, а ласкают израненное тело. — Сойдет, — выносит ироничный вердикт призрак. Невыносимо долгая прелюдия, думает Леон. Все годы, что они провели бок о бок — прелюдия. — Сейчас я не могу показать, как я рад вас видеть, сэр… — тянет Леон едва слышно в ответ на бестактные касания внизу живота. Он сглатывает горькую слюну, пересиливает себя и продолжает: — Но если вы дадите мне шанс… вы не пожалеете… — Ты научился флиртовать, Кеннеди? — смешливо интересуется мертвец. — Думаешь, нам нужны эти глупости? Леон кусает губы и смотрит, как огромная тень склоняется над его бледным телом в синюшных пятнах, швах, ссадинах и повязках, после цокает языком, совсем как при жизни, и укрывает его простыней вновь. Жаль. Он дергается, тянет дрожащую руку к призраку, чувствует соленое на нижней губе — то ли кровь, то ли пот, и слышит умиротворяющее «ш-ш-ш». Но сейчас он бунтует. Он хочет поговорить с нависшим над ним черным силуэтом с мерцающими асфальтовой крошкой глазами. — Джек… прости… — он кожей чувствует, что его гость недоволен этой темой. — Тогда… после Хавьера… я не мог…        У нас есть только мы разбилось на тысячу осколков. У майора Краузера нет больше допуска к секретной информации и Леон больше не может советоваться с командиром. Они больше не выйдут в поле, под пули, и не будут прикрывать друг другу спину, больше не переночуют в маленькой палатке по южными звездами, не посидят в уютном молчании, встречая первые лучи солнца. — У тебя вчера чуть яйца не отстрелили, а он тебе рассказывает, как его сыночек первый раз покакал в горшок. Пустое, — рассказывал ему майор о таких случаях. — Остаются лишь открытки друг другу на рождество. Джек разминает шею, хрустит костяшками и Леон вновь придавлен к широкой груди. — Развод и девичья фамилия, — подводит итоги армейской дружбы Джек и тискает напарника, как плюшевую игрушку. — Ну мы-то с тобой не разведемся, моя малышка? Леон, прижатый щекой к бронежилету, может лишь обслюнявить изорванную пулями жесткую ткань и прошептать: «Никогда, сэр»… Никогда… Ложь. После Хавьера агент Кеннеди видел командира один-единственный раз. — Майор Краузер выписан и уволен… — Леон бросил трубку, не дослушав, и поехал к Джеку, на служебную квартиру. Он звонил по дороге, но майор не взял телефон. Он топтался под дверью долгие минуты, пока не услышал щелчок замка. — Джек… — договорить ему не дали. Джек рванул его за рубашку и закинул в коридор одним быстрым движением. Левой рукой майор управлялся также хорошо, как и правой. Затылок ударился о стену с глухим стуком, а потом еще раз и еще. Он и не думал защитить себя, просто позволил слить на свое тело всю боль, и был счастлив помочь хоть чем-то. Джек избил его тогда. Да, банально избил, не постеснявшись отсутствия сопротивления. Боль лечит боль… Боль лечит боль… Леону тоже было больно. Перед глазами стояло мрачное лицо с сведенными к переносице бровями, искривленный рот и скулы ходуном. Леон первый раз видел майора небритым, с растрепанными волосами, с блестящим от испарины лбом, с черными кругами под запавшими от боли глазами… Он получает короткий удар в живот, еще один, и еще, оскорбительную пощечину, вновь удар, и падает, давясь слюной и желчью, к ногам Джека. Не в первый раз. Тяжелая рука хватает за шкирку, поднимает и Леон вновь встречает затылком стену. — Ты… — рычит Джек в лицо. Ледяные глаза с огромными зрачками совсем близко, как и сухие губы, коснувшиеся его скулы. Джек хватает его за подбородок, крутит туда-сюда, рассматривает лицо, словно видит в первый раз. — Ты… останешься на них работать после этого?.. Они перешли черту. Джек не о себе, нет. Короткий кивок в сторону стола, где валяются грудой армейские жетоны убитых солдат. А еще — вскрытые пачки обезбола и маленькая дорожная сумка. Условия контракта Леона Кеннеди совершенно секретны для всех, даже для майора Краузера. — Джек… — сдавленно шепчет он, когда раскаленные пальцы сдавили горло, — я не могу иначе… Его легкие рвет на части от желания вздохнуть хотя бы каплю кислорода, он хрипит, задыхается и корчится, зажатый между стеной и широкой грудью, он думает, что сейчас потеряет сознание, но Джек внезапно отпускает его. Леон не отстраняется, цепляется за мощные плечи, прижимается горящим лицом к груди и ждет со смешной надеждой, что Джек обнимет его, пусть грубо… Нет. Он медленно сползает вниз. Джек не делает ни единого жеста поддержать его дрожащую в кашле фигуру. — Я не могу предложить тебе многого, Леон. На данный момент, конечно, — сейчас это просто деловой разговор двух людей, которые знают друг о друге достаточно, чтобы обойти формальности. Сердце глухо колотится о ребра. Это звучит… звучит как… Это приглашение, которого ты боялся и ждал эти годы. — Будет тяжело, но мы справимся. Вместе. Возможность сделать то, чего они не могли, зажатые рамками службы, надзором за каждым шагом и словом… Майор, конечно, не унизился до банального «они или я, выбирай». Леон сплевывает горькую слюну и наконец поднимает глаза. Джек стоит над ним неподвижной статуей, лишь правая рука, изуродованная шрамами от кисти до локтя, мелко подергивается короткими судорогами. Возможно, Джек увидел тогда в его зрачках отчаянье загнанного в ловушку животного, которое слишком трусливо для того, чтобы отгрызть себе лапу и спастись из капкана. — Сядь, — коротко кидает ему командир и отступает на шаг, к маленькому столу с грудой жетонов. — Ты ничего не хочешь мне рассказать? — странно слышать мягкость в этом голосе. Так командир никогда не разговаривал с ним. — Ты хороший мальчик, Леон. Чистый. Я не верю, что ты повелся на карьеру собачки, обласканной пиджаками из Вашингтона. Леон молчит под пронзительным взглядом стальных глаз, презирая самого себя, правительство и весь ебаный мир, а позже способен лишь на жалкое бормотание. — Я не могу… — шепчет он в каменное лицо напротив. — Я не могу… — повторяет, когда Джек заходит за спину и его шею холодит цепочка с именным жетоном майора Краузера. — Я не могу, — рычит он в трубку, когда слышит чертов звонок от куратора. Агент Кеннеди должен срочно прибыть в офис. Джек осторожно заправляет жетон в вырез футболки. Горячая ладонь замирает на его ключице и гладит потную кожу под возмущенный клёкот из динамика: — Что значит не можете, агент Кеннеди? Вы обязаны! Леон Кеннеди получает последний приказ от майора Краузера: — Уходи, Леон.        — Молчи, — призрак не хочет вспоминать тот день. Холодные пальцы скользят очень медленно, обходят мелкие ссадины, цепляют короткими ногтями бинты, а потом — в его шею врезается нагретая его горящим болезнью телом цепочка. Против этого ошейника он совсем не против. Звенья металла больно режут кожу и Леон улыбается. Боль лечит боль… Боль лечит боль… Его затылок отрывается от подушки, шея выгибается и в лихорадочном сознании мелькает мысль, что маячащий над ним призрак сейчас обнажит клыки и разорвет ему артерию. Да, туманное пятно склоняется ниже и ниже. Кожу вновь опаляет жар дыхания мертвеца. Леон видит себя со стороны — бессильно запрокинутая голова, приоткрытые губы, слипшиеся у корней волосы, черное и бурое вокруг глаз. Он еле жив и готов… Он слышит довольный смешок, хриплый, почти мурлыкающий: — Скоро, Леон… И давление исчезает. Его накрывает разочарование. Он боится, что призрак обманет и уйдет навсегда, хотя командир никогда не врал ему при жизни… просто Леон так устал, он измотан, он хочет закончить все сейчас… Он пытается потребовать, даже приказать — смешно, правда? Но с губ слетает жалобное хмыканье. — Давай-ка ты поспишь, новичок. Его лба касаются жесткие обветренные губы. Леон совершенно не хочет спать. Он цепляется за ледяные пальцы трупа, шепчет, умоляет, даже пытается встать, но тяжелая ладонь прижимает его плечо к кушетке. А потом его сознание заливает химический дурман — это знакомо, это успокоительное, или сильное обезболивающее, что заставляет его растечься по койке беспомощной куклой с сломанными конечностями, согреться фальшивым теплом, проиграть болезни и усталости. Леон засыпает и знает, что его скулы мокры от слез, а пальцы сжимают пустоту.        Агент Кеннеди вырвался из сраного аквариума через три недели. Раньше срока, но начальник медслужбы махнул на него рукой. — Еще три недели больничного. И явиться на медосмотр по первому звонку. Агент Кеннеди плохо себя ведет. Игнорирует больничный режим. Требует выпустить погулять по коридору, а когда медсестра сдается, упрямо накручивает круги по медицинскому крылу, пока не спотыкается от слабости и не падает в темном тупике, куда так редко заглядывает персонал. Его начали искать спустя полчаса, поднимали записи камер, ругались на охранников, беспомощно разводящих руками, а Леон, отлежавшись, сам выполз к людям по стеночке и упал на руки дежурному хирургу. Кстати, именно этот врач принимал их после Хавьера. Опытный квалифицированный хирург, которому хватило одного взгляда на ранение майора. — Майор Кра-у-зер, — читает по слогам и отбрасывает бумаги в сторону. — Этот — отстрелялся, — разворачивается спиной, оставив списанного солдата в руках интернов. — Не тратьте время. Обезбольте, очистите и зашейте. Леон тогда зарычал, забился, привязанный ремнями к чертовой каталке. — Нет… нет… сначала он… сделайте… что-нибудь… Хоть что-нибудь. Он помнит кривую ухмылку на посеревшем лице Джека и неслышное: Заткнись, Леон. Он не послушался, обматерил этого стерильно чистого, спокойного врача, получил в ответ: — Нужна седация, — укол, туман и далекое эхо: — Агент Кеннеди — высший приоритет. Готовьте к операции. Память Леона не может удержать события недельной давности, но это он помнит отлично. — А вы помните, доктор… майора Джека Краузера? — пристает к замотанному врачу неугомонный агент Кеннеди. — Что? Кого? — врач тащит его обратно, в стеклянную тюрьму. — Ложитесь, агент Кеннеди. — Помните или нет? — Леон вцепился в запястье, затянутое в резиновую перчатку. — Простите, нет, — медик испуганно оглядывается, но его рука уже свободна. Буйный пациент внезапно успокоился, свернулся в клубок и закрыл глаза. Лишь тонкая улыбка скривила синюшные губы.        Леон выполз из здания DSО, послав медиков нахер с предложением прокатиться на инвалидной коляске до стоянки автомобилей. Он доплелся до ближайшей скамьи, задыхаясь и прихрамывая. Твою мать, с каждым разом это все сложнее и сложнее. Его тело еще молодо, но такими темпами к сорока годам он превратится в ржавого робота. Посидел в тишине, привыкая к обычному осеннему сумраку вместо ненавистных, ослепительно белых ламп. Он достает телефон — узнать время, не более того, но обнаруживает сообщение от Ингрид. Отвечает формально, благодарит за беспокойство. Пропущенные от Клэр. Леон хотел бы поговорить с ней, но не хочет инфицировать душевной болезнью. В тот вечер он поддался слабости, простому желанию тепла и женской ласки, был в шаге от критической ошибки… Но командир, даже мертвый, напомнил ему…        Он заставляет себя не думать о странностях. Он пришел в себя от кошмара лишь на утреннем обходе. Конечно, никаких призраков, никаких живых мертвецов. Но он услышал удивленное замечание медика, разглядывающего батарею капельниц над ним. — Так. Кто тут ковырялся? — врач подкручивает распределительный клапан одной из капельниц. Леон кидает взгляд на пластиковый пакет с лекарством и успевает прочитать знакомое название. Да, он не ошибся. Это седатив. — Ничего серьезного, слава богу. Но я уверен, что вы спали как младенец. В вашем состоянии оно и к лучшему… Леон уже не слушает врача, обещающего в любом случае разобраться с медсестрой, накосячившей с дозировкой: — Порядок есть порядок. Его дрожащая рука тянется к шее и нащупывает теплый металл. А после выписки Леон проходит мимо поста медсестры в конце коридора и слышит разговор по телефону: — Нет. Сейчас с камерами все порядке. Он останавливается и тяжело прислоняется к стене. Переводит дух и слушает. Странный случай. В DSO все отлажено идеально — к вопросам безопасности относятся очень серьезно. А вот три недели назад был сбой системы. Камеры в коридорах шалили — изображение искажалось, пропадало, мерцало серыми помехами. В медблоке, точнее в палатах, как здесь называют эти чертовы карантинные аквариумы, в один из которых как раз поступил агент Кеннеди, — картинки не было целых три часа. Конечно, обход был по всем правилам и не обнаружил ничего подозрительного. — Странно, не так ли? — удивляется медсестра и переключается на болтовню о моде и погоде. Странно, шепчет агент Кеннеди. Он вспоминает обещание призрака и улыбается. Скоро…