Ad aeternum

Короткое «скоро» оказывает поистине магическое влияние на сложного характером агента Кеннеди. Укол морфина страдающему от невыносимых болей пациенту в терминальной стадии рака. Леон лишь ухмыляется изумлению Ингрид, обнаружившей с утра в комнате мониторинга кофемашину и запас кофейных зерен на год вперед. Сидя на больничном агент Кеннеди написал короткое письмо начальнику службы поддержки с очевидным намеком: «Если вы не можете создать элементарного комфорта сотрудникам, то у меня есть личный номер Президента Соединенных Штатов. Надеюсь, что он поможет в решении этой проблемы». Удивительно, но Ханниган приняла его едкую усмешку за улыбку. Дескать давно не видела, Леон, как ты улыбаешься. Леон попрактиковался в туалете перед зеркалом и сделал грустный вывод, что и сам не может отличить ироничную ухмылку агента Кеннеди от улыбки «просто Леона». Впрочем, это уже не важно. Леон не убегает от короткого «Кеннеди, стой!» после визита на медосмотр. Крис Редфилд догоняет его уже на выходе, торопится, хотя Леон остановился и терпеливо ждет приближающийся топот здорового медведя на должности капитана BSAA. — Я был у Клэр… Крис бывает миленько неловким, когда пытается пошутить: — Подумал, что она тайно вышла замуж… все починено… — У твоей сестры завелся мужичок, которого она прячет от старшего брата в шкафу? — помогает сгладить углы Леон У него отличное настроение который день. Крис хмыкает, хекает, потирает коротко стриженную макушку и выдает скомканное: — Да… Клэр сейчас нет в городе… но мы собираемся нагрянуть в наш старый дом на озере Мичиган… через две недели… в общем, мы оба будем рады тебя видеть. Леон исключительно честен, когда признает, что и он будет очень рад, просто опускает маленький нюанс — вряд ли это случится.        Леон удивляет медиков смирением, являясь на перевязки и проверки без опозданий и напоминаний, послушно отвечает на вопросы, сдает кровь, ссыт в баночку и дышит в трубочку. Леон дарит медсестрам конфеты, хирургу — коньяк, психологу — букет мелких кустовых роз в извинение за свое хамство на последнем визите.        Леон не отказывает Адаму Бенфорду и готовит краткий доклад на абсолютно пустую, по его скромному мнению, тему «Биотерроризм или научный прогресс. Грани дозволенного». Но он не упрямится и сидит весь вечер за ноутом, выжимая из себя абзац за абзацем примеры благих намерений, обернувшихся локальными катастрофами. Бенфорд идет дальше и с хорошо скрытым удивлением слышит его согласие — Леон зачитывает доклад лично, еще бледный и не оклемавшийся после ранений, срывает аплодисменты от восторженной публики с должным уровнем доступа. Позже агент Кеннеди хитро пользуется случаем и подходит с вопросом о Шерри. — Ей ничего не угрожает, Леон. Леон знает, что Адам искренне играл роль доброго полицейского при вербовке изнуренного мальчишки в агенты. Он не жесток и не мстителен. С души Леона падает последний камень.        Леон разгребает многомесячный бардак в комнате. Долго перебирает куски прошлого в заветной коробке, после выносит на балкон, обливает бензином и сжигает. Оплавленные куски его жизни отправляются в мусорный контейнер. Это ничто. Просто символы несбывшегося, утешает себя Леон и обзаводится очередными алыми линиями на пальцах от острой грани металла на шее. Скоро — действительно наступает скоро. Леон сидит в темном уголке второй час и тянет один-единственный стакан виски. Просто смачивает губы, делает мини-глоточки или просто подносит стакан к губам и ставит на столешницу. Он давненько не позволял себе помедитировать в одиночестве в том самом тихом баре на окраине. Плевать на недовольство мертвеца, ведь последние деньки у него были тяжелые и он имеет полное право расслабиться. Леон пришел возмутительно рано, когда бармен едва-едва убрал табличку «закрыто» с витрины. Его окутывает душевное изнеможение, сонное и ленивое, укравшее остроту чувств и эмоций. Мысли текут вялой патокой и он мечтает по щелчку пальцев оказаться дома, замотаться в одеяло и уснуть. Мысль о необходимости переставлять ноги и тащиться домой этим дождливым деньком отвращает. Даже вызов такси чудится непосильной задачей. Он чувствует укоряющий взгляд бармена на единственного посетителя. Леон взял бы еще стаканчик, дал бы заведению подзаработать на своей персоне, но он должен быть в форме. А может, бармен помнит тот позорный для Леона вечер. Это — приличное заведение, здесь не сосут хуи в туалетах и не высиживают по углам в ожидании случайного секса. Здесь не любят одиночек, нажирающихся в слюни и уползающих ебаться в дешевые номера по соседству. Бармен видел лишь начало истории и явно сделал соответствующие выводы. Леон испытывает смутное чувство стыда и надеется, что хорошие чаевые сделают этот вечер для бармена немного светлее, а его репутация и так испорчена навсегда. Будто до него есть кому-то дело, кроме быстро мелькнувшей мысли типа «а, это тот самый… его тогда снял какой-то мужик и увел за угол… да и насрать на него». Леон и сам думает о себе в таком ключе — да и насрать на него… Леон слышит короткий звон колокольчика над входной дверью, но не поднимает головы. Он слышит шорох стула у барной стойки. В поле зрения появляется мощное бедро в истрепанном милитари и грубый ботинок на рифленой подошве идеальной чистоты. Он глубоко вдыхает аромат жженого чернослива и тонкую вуаль запаха смерти и войны. Тот сомнительный случай с незнакомцем в баре сейчас кажется карикатурой на настоящее. На истинное. Леон продолжает сидеть заводной игрушкой, застрявшей на повторении одного действия — стакан к губам и на стойку.        — То же, что ему, — бармен услужливо плещет янтарный напиток в стакан соседу. Леон его прекрасно понимает — этот властный голос в любом может разбудить дрессированного щенка, виляющего хвостиком. — Отойди-ка, дружок. Хочу поболтать с красавчиком в интимной обстановке, — бармен мгновенно телепортируется в дальний угол и делает музыку погромче. Они уютно молчат, как десятки раз до этого. Леон считает крайне интересным подсчет капель виски на стекле стакана и возвращается в реальность лишь от мощного толчка ботинком в голень. Майор Краузер ласков, как и прежде, поэтому на голени наверняка останется синяк. — У тебя есть вопросы? — Джек берет инициативу в свои руки. Вопросы? У меня? А может ты начнешь хотя бы: Я сейчас все объясню, Леон. Я понимаю, тебе было тяжело, Леон. У меня были причины, выслушай меня, Леон. Смешно. Такие слова от майора Краузера равносильны локальному апокалипсису. Леон отхлебнул виски и повел плечом. Чертова фантомная боль. Сосед по-хозяйски закидывает тяжелую руку на плечо и сжимает мускул железными пальцами-тисками. Черт, это еще больнее, чем было раньше, Леон даже позволяет себе поморщиться, но происходит классическое чудо от майора Краузера и сведенную застарелой травмой прошлого мышцу отпускает. Боль лечит боль. — Даже не знаю… — скучающие нотки в его голосе вполне искренни, особенно для человека, у которого сгорели последние предохранители. — Вопросы к вам, сэр… Нервная система перешла в режим покоя. Он уже опытный спецагент и не падает в обморок от того, что фантом оказывается реальностью. Он видал вещи поинтереснее мнимой смерти и абсолютно не собирается доставлять удовольствие Джеку Краузеру хотя бы призраком упрека в голосе. — Кто лежит в вашей могиле? Леон по-прежнему не оборачивается, лишь смотрит на два мутных силуэта в полированной панели за стойкой бара. Не то чтобы официальное обращение к этому человеку помогло Леону выстроить достаточно крепкую стену между ними. Так, жалкий дырявый заборчик. Джек довольно хмыкает и эта привычка так болезненно знакома, словно они виделись только вчера. Быть рядом с ним так… естественно? — Был на кладбище? Всплакнул? Да. Естественно, словно предопределено законами природы и чертовой высшей силой, несмотря ни на что.        Леон Кеннеди действительно с толком потратил последнюю неделю больничного. Вручая букет психологу и расшаркиваясь в извинениях, он кинул между делом, что собирается в другой штат, посетить военное мемориальное кладбище. Там лежит его командир. — Понимаете, иногда нужно… — грустно протянул Леон, наблюдая, как полнятся сочувствием глаза женщины. Он вышел из кабинета под стук клавиш в уверенности, что его поездка не вызовет подозрений у вездесущего ока конторы.        — Цветочки положил? — видно, что майора забавляет сам факт обладания памятником при жизни. — Вытер влажной салфеткой голубиное говно. Птички насрали как раз на ваше имя, сэр, — на самом деле белая клякса была чуть ниже, но Леон решил позволить себе немного приукрасить. — Нашел жухлый букетик гвоздик. Выкинул. — Бардак. Куда смотрит Общество Ветеранов, — иронично хмыкает командир. — Что еще нашел? — Важно, что я не нашел. Бессонные ночи, полные лихорадочных мыслей и сжигающих нутро эмоций, сделали свое дело. Сейчас Леон спокоен, как робот с севшей батареей. Работает лишь на поддержание основных функций в урезанном варианте — говорить, пить, сидеть. Он не повышает голос, не язвит и не упрекает. — Не нашел инспектора, оформившего разбитую машину. Не нашел медэксперта, делавшего вскрытие. Не нашел даже похоронного агента. Были — и исчезли один за другим. Леон наконец кидает косой взгляд вправо, где над его плечом возвышается человек из прошлого. Он давит в себе теплое трепетное чувство, отдающее слабостью в коленках. Джек все такой же. Широкие плечи, затянутые в неброскую добротную куртку. Ястребиный профиль, разрезанный витыми бороздками шрама, поджатые губы, широкие, чисто выбритые скулы, светлые волосы, искрящие сединой. Джек тоже косится на него, как вальяжный хищник, слишком ленивый для того, чтобы обернуться к прыгающей перед ним глупой добыче. Просто движение зрачков и взмах коротких светлых ресниц. Молодец, новичок. — Ты умный мальчик, Леон. И продолжаешь удивлять, — Джек делает короткий жест повторить. Бармен подлетает в мгновение ока. Хочет плеснуть и Леону, сделав ошибочный вывод, и отпрыгивает пулей от хлесткого «нет, ему достаточно». Леон не возражает. Внизу живота тянет горячим. Его жизнь — вновь под контролем этого человека. Чертова слабость — млеть, как школьнице, от тиранической заботы Джека Краузера. Леон никогда не избавится от нее. — Ты сидишь в баре и пьешь сверх меры, наплевав на мои приказы. Ты убиваешься в спортзале, наплевав на мою программу тренировок, — приятное чувство в животе усиливается. В хриплом голосе Леон слышит искренние недовольные нотки, будто командир разочарован его поведением — и это сейчас, спустя годы… ему не все равно. Он считает, что Леон помнит каждый его приказ, и это… правда. — Лезешь под пули с дикими глазами и ищешь смерть. Леон безуспешно пытается убедить себя, что его не трогают эти интонации, намекающие будто Джек действительно волнуется за него. — Вы так переживали, что пришли облапать меня на смертном одре? — вопрос как майор Краузер проскочил на секретный объект Леон откладывает, как сотню других, на потом. — Пришел проверить, не откусили ли член хорошенькому мальчику. Леон возвращается к подсчету капель виски на стенке стакана. Джек возвращается к разбору поведения своего ученика. — Каждый раз кажется, что бедный мальчик сломался. Но ты берешь себя в руки и идешь дальше. Например, летишь на другой конец страны совать любопытный нос куда не следует, хотя должен просто ждать. Леон начинает просыпаться, но пытается укротить злость, не дать понять ледяной глыбе рядом, насколько это было больно. — Это комплимент? — через секунду Леон жалеет о своей дерзости. Этот разговор — маленький тренировочный бой, где ученик снова и снова проигрывает учителю. — Нет. Комплимент — это… — Леон упрямо смотрит строго вперед, но к его уху прижимаются обветренные губы, — «у тебя милое личико, Кеннеди». — Комплимент это «У тебя упругая попка, которую так и хочется наказать». Комплимент это «У тебя нежный ротик, Кеннеди, и я знаю, чем его занять, чтобы малыш не дерзил папочке»… — Довольно, — Леон начинает нервничать и отклоняет голову в сторону, когда кожу опаляет довольным смешком. Все-таки вывел на эмоции. Он все также легко читаем и уязвим перед этим человеком, как и годы назад. — Ты бы предпочел, чтобы я считал себя безумным? Одержимым галлюцинациями? Леон наконец разворачивается к Джеку лицом и встречает прямой взгляд с ироничным прищуром. Джек облокотился на барную стойку и рассматривает его как ебучий экспонат в музее. Примерно так, как годы назад майор Краузер рассматривал рекрута Кеннеди, ссутулившегося во втором ряду на построении перед утренней тренировкой. — Да. Это облегчило бы задачу, — тонкие губы, разрезанные шрамом, кривятся в усмешке. — Явился бы к тебе в ночи ангелом смерти, взвалил на плечо и унес, как невесту… — Я еще не решил, — вызывающе кидает Леон в морду хищника. — Меня все устраивает. Джек поднимает разрезанную шрамом бровь. — Разве? А как же «возьми меня с собой, Джек», м-м-м? — Я был под кайфом, — парирует Леон. — Не помню, что нес тогда. Джек кивает, не обращая внимания на вызывающий тон, но Леон видит в прищуренных глазах обещание, что его дерзость не останется без наказания. Играй, пока позволено, моя малышка. — В таком случае тебе нужно определиться, — Джек опрокидывает виски залпом, щелкает пальцами — расчет! — И за него тоже, — кивает на Леона. Конечно, все решено заранее и не агентом Кеннеди. — Я знаю верный способ помочь тебе принять решение.        Агент Кеннеди всегда был трусом. Сейчас его накрывает постыдной дрожью, что он пытается скрыть за самоуверенным: — Нет. Я хочу выпить еще… — он показывает бармену на пустой стакан, но тот косится на небоскреб над его плечом и показательно делает вид, что ничего не видит. Отменное чутье на главного в этой забегаловке. — Еще недавно ты был готов дать незнакомому мужику, подцепившему тебя в этой помойке. Представь, что я клею тебя, как сучку, которая пришла за крепким хером. Нет. Леон мотает головой в беспомощном отрицании и упрямо остается на месте, хотя майор уже навис над ним громадной тенью. Слишком много всего. Помимо страха, помимо задавленной за последние дни обиды на Джека за жестокость, помимо тысячи вопросов, которые Леон отложил на потом, есть еще кое-что. Леон не понимает, что конкретно чует оголенными нервами. Это животное чувство инстинкта самосохранения не дает ему подняться на ноги и покорно пойти за тем, кого так ждал. —Я не хочу… — он не договорил. Дерево впивается в грудь, а его скула встречает прохладную поверхность барной стойки. Он с его подготовкой просто не успел среагировать, когда широкая ладонь ухватила его за волосы и впечатала в поверхность. Или не захотел, доверяя майору Краузеру, как годы назад. — Как рука… не болит? — сдавленно рычит он, пачкая слюной деревяшку, воняющую сальной тряпкой, а Джек смеется над ним в ответ с коротким «увидишь, малыш». У него действительно все в порядке с рукой, но ты сам тогда бегал по врачам, Леон… Предлагали ампутацию, чтобы избавить от хронической боли, и протез… Как? Леон упирается в столешницу, матерится, требует убрать руки — бесполезно. Перед глазами маячит пустой стакан виски, а вдали мечется зыбкая фигура бармена. — Хей… прекратите… — все-таки у этого мужика есть яйца. — Все нормально, — Джек проводит большим пальцем по тонкой коже за ухом. — Малышка просто капризничает. Леон действительно чувствует себя наивной старой девой, что по совету подружки пришла за приключениями в бар — сходи, вдруг познакомишься с интересным человеком! Девица и нашла приключения, только не те, на которые рассчитывала. Ее пытается увести с собой грубый незнакомец с плодоядным блеском в ледяных глазах и это страшно. Хочется домой, в уютную комнатку с медвежонком Тедди на кроватке, а не в чужую койку терять постыдную в таком возрасте девственность. Спину придавливает бетонная плита — Леон совсем забыл, каким может быть Джек Краузер. Неподъемное тело, твердая грудь, прижавшаяся к лопаткам, и уверенный тон: — Все под контролем, — как же этого не хватало. Леон борется с внезапно накрывшей слабостью, понимая, что Джек чувствует эту предательскую дрожь в его теле, дергается в отчаянной попытке скинуть с себя матерого хищника и изгнать заодно это проклятое, сладко томительное горение под ребрами. Неужели ему действительно нужно это? Это подчинение, эта сила, эта боль… Он пытается ответить контрприемом и коротко бьет локтем в бок. Смешно. Этому удару научил его Джек. Он даже не пытается уклониться, лишь напрягает мускулы, и локоть Леона врезается в тугой каркас мышц. Он пытается ударить второй рукой, сшибает чертов стакан на пол, но Джек легко перехватывает руку и заламывает за спину. Плечо стреляет болью, стекающей извращенным удовольствием прямо в пах, ведь грубые пальцы оглаживают кожу по сгибу локтя вниз, к запястью, и остаются там раскаленным наручником. — Я сейчас вызову полицию… мне драки не нужны…завязывайте…— это звучит испуганно, но в бармене действительно есть смелость. Правда, маячащая на заднем плане фигура отошла далеко, к черному выходу для персонала. Леон не может его винить. Он знает, как может выглядеть зверь, наступивший когтистой лапой на добычу и не желающий делиться свежей плотью со зрителями. — Мальчику нужна сильная рука. Верно? — «сильная рука» прозвучало так же, как «крепкий хер» минутой раньше и отдалось чем-то постыдно сладким в каждой мышце. Корни волос опаляет огнем — Джек задирает его голову и притирается скулой к щеке. — Или тебе нужна полиция? Его мозг туманится банальным страхом. Нет. Никакой полиции. Он не знает, что с документами у Джека. Он не знает, чем он занимается. Легально он в Штатах или нет. Он не хочет, чтобы у Джека были проблемы. Он не хочет вновь… потерять его из-за ерунды. — Мне не нужна полиция, — хрипит Леон и болезненная хватка чуть ослабевает. — А что тебе нужно? — голос становится мягче, почти мурлыкает. — Сильная рука, — шепчет Леон. — М-м-м… — Джек уже не держит его за волосы, просто пропускает пряди между пальцев. Майор Краузер достаточно добр для того, чтобы не заставлять своего ученика рапортовать во весь голос для большего позора, но требует подробностей, чтобы щенок проникся и осознал все смыслы в этой фразе, тайные и явные. Золотой фонд дрессировки от майора Краузера. — Мне нужна ваша сильная рука, сэр, — Леон решает наказать себя сам. Постыдные слова звучат достаточно громко для того, чтобы его унижением насладился не только Джек, но и любой сторонний наблюдатель. — Молодец. Леона неимоверно осторожно поднимают за плечи и прижимают под бок, совсем как раньше. — Ролевые игры, — смеется Джек и заговорщически подмигивает бармену. — Начинай завидовать мне прямо сейчас. Бармен все также держится у дальней двери, но явно успокаивается. Леон видит кое-что неприятное в глубоко посаженных глазках. Бармен явно утвердился в простой мысли — потрепанный одиночка высиживал с одним стаканом виски не просто так. Он нашел, что искал, слишком убогий для нормальных отношений, и не стоит сочувствия. Возможно, приползет завтра или послезавтра, морщась от боли, разъебанный и использованный во все дыры, сядет на то же место и будет ждать следующего любителя бесплатного секса на разик. Шлюхи хоть за деньги пашут, а это… Леон видит в глазах презрение и полностью согласен. Джек кидает мятые купюры на стол, а бармен позволяет себе ухмыльнуться майору и показать большой палец вверх. Леону почти лестно, что его персону сочли достойной хоть для чего-то. — Твоя куртка, — Джек становится джентльменом и подает ему кожанку. Леон послушно вдевает руки в рукава, позволяет одернуть плечи и обреченно идет рядом, сгорая от тяжести цепкой ладони на талии.        Он все еще агент Кеннеди. Запоминает номера авто, оглядывается, пытаясь вычислить, один ли Джек, нет ли сопровождения, если есть — кто? но встречает прямой взгляд: — Угомонись. Всему свое время. Леон сдается и всю дорогу безразлично смотрит в окно, спрятав ладони в карманы, чтобы не светить подрагивающие кончики пальцев. Предложенная Джеком формула игры про незнакомца в баре не работает. У Леона Кеннеди слишком хорошая память. Джек все такой же властный и жесткий. Джек все так же лечит боль болью. Все это ненормально, болезненно, нелепо — эта встреча, разговор, поездка… Все это необходимо. Это горький яд-лекарство от тоски, что съедала его эти годы. Это высшая точка, с которой начинается свободное падение в водоворот Мальстрема.        Зато майор Краузер наслаждается игрой и делает то, что не позволял раньше. Так действительно легче. Не тратить время на неловкий разговор и объяснения между давно знакомыми мужчинами, а представить, что они познакомились час назад лишь для одного… Леон вздрагивает, когда широкая ладонь ложится на колено и откровенно лапает его тело, поднимаясь до бедра. Он сдерживает стыдное желание сдвинуть ноги, как перепуганная девственница, не способная к большему сопротивлению, но Джек, конечно, чувствует спазм в мышцах, и банальное лапанье чередуется с короткими массирующими движениями, под коленкой, по изгибу бедренной мышцы… Леон ненавидит себя за то, что это работает. Он расслабляется, и та же ладонь на животе уже не вызывает желания потребовать убрать руку. — М… какой милый ремень… — пальцы ощупывают пряжку совершенно обычного, утилитарного ремня. — Пригодится… — многообещающе намекает Джек. — Это подарок, — врет Леон, понимая, это это звучит трогательной детской ложью, дескать, додумай сам, поревнуй меня. Джек коротко смеется над его враньем и над нервно вцепившимися в его ладонь руками. Леон все-таки не выдержал. — Хватит, — пальцы не останавливаются и пытаются расстегнуть ремень и нырнуть за пояс, внутрь. Леон совершенно не хочет, чтобы майор обнаружил кое-что интересное в его трусах. Его возбуждение, его нетерпение, его превдкушение, что проступило влажным на белье. — Пожалуйста… не надо… — он сдается, оставляет попытки остановить Джека, убирает руки в карманы и просит. Джек довольно хмыкает и, чуть помедлив, убирает руку. Ты не имеешь права требовать, лишь просить. А я подумаю и решу, что лучше для тебя, новичок. — Хорошо. Не буду торопиться и разверну подарок в спокойной обстановке.        Джек привозит его к серому обтреханному зданию дешевого мотеля на самом выезде из города, торчащему одиноким пальцем среди моря парковок, заправок и мусорных полигонов. — Очень романтично, — ворчит Леон, вдохнув полной грудью запах горелых покрышек. Он вдруг становится немного капризным и неловким, когда в попытке обойти лужу поскальзывается и едва не попадает в соседнюю, еще более глубокую. Можно расслабиться, ведь рядом Джек, который подхватывает его за локоть и одним рывком ставит на сухой асфальт. — Ты украсишь собой любую помойку, дорогой, — жарко шепчет майор в шею и тащит его к облезлой двери с покосившейся табличкой «Вход». А выхода нет, думает Леон, когда широкая ладонь ныряет в карман джинсов и мнет его ягодицу.        В лифте Джек ставит его в самый чистый угол, лишая удовольствия потоптаться по сморчкам, харчкам и шлепкам грязи, жмется теснее и урчит довольным зверем на ухо: — М-м-м… карамель… — Что?.. — Леон выходит из комы. — Карамель, — терпеливо повторяет Джек, нарочито успокающим тоном. Дескать я вижу, что ты распереживался, малыш. Не нервничай, все уже решено. — Ты всегда пахнешь карамелью. Я даже шмонал твои вещички в казарме. Думал, что потный мышонок, трепыхавшийся подо мной в спортзале, пользуется девичьими духами… — Чттт… — они так близко, что Леон видит каждую морщинку в уголках прищуренных глаз. — Хотел узнать твои предпочтения. Леон пытается наскрести в себе возмущение и не может. Чертова перекрученная психика считает, что майор Краузер имеет право на все. Имеет право… на него. — Что он любит? Кого он любит? Хобби? Слабости? Оказалось, все безликое и стандартное. Даже трусишки из военторга с бирочкой. Ни одной личной вещи. — Мне не дали забрать вещи из дома, — воспоминания отдаются глухой злостью. Странно, такая мелочь, но… твою мать, даже пиджак с рубашкой, в котором его таскали по кабинетам в Вашингтоне был ему выдан, как реквизит. У него отобрали все личное. — Я знаю, малыш, — Джек, конечно, чувствует нытье заскорузлой раны, прижимает к груди простым жестом поддержки и гладит по голове. — Теперь я знаю всё. Леон никогда не понимал, искренность это или манипуляция старшего офицера, обязанного наладить контакт с замкнутым неловким новичком. Он не различает и сейчас, но знает одно. Свое, личное, он нашел в майоре Краузере. Тогда и сейчас.        Номер, затхлый, серый и не обжитый, как давно заброшенный дом. Джек не ночевал здесь. Значит, не доверяет, не светит безопасным местом, где действительно остановился, а сюда привел лишь для одного… Леон лихорадочно осматривает стены, плотно зашторенные окна… — Здесь нет камер. Я не собираюсь тебя шантажировать или посылать твоим хозяевам веселое видео, — эта вальяжная походка, этот быстрый жест, сдернувший покрывало с кровати… Деловой подход майора Краузера. Койка ждет, Кеннеди. Сейчас мы будем трахаться. — Раздевайся, — и это звучит также, как тогда, но сейчас Леон не может спрятаться за незнакомой женщиной. Он автоматически подчиняется, скидывает куртку, но замирает взъерошенным зверьком и показывает зубы. — Я хочу, чтобы ты ответил на мои вопросы. А потом я… Результат очевиден. Его лопатки встречают холодную стену. Джек притирается к его распластанному телу и бесцеремонно сует колено между ног. — Нет, Леон. Ты хочешь другого. Ты хочешь, чтобы я вытряхнул тебя из костюмчика агента Кеннеди. Ты хочешь, чтобы я сделал с тобой все, что я захочу. Ты хочешь, чтобы я превратил тебя в стонущего подо мной мальчишку, изголодавшегося по хорошей ебле. Правота этих слов больнее и слаще, чем железная хватка на запястьях. Мне нужна ваша сильная рука, сэр. Леон не замечает, что обнимает широкие плечи, оставив попытки оттолкнуть тяжелое тело от себя. Не замечает, что сам раздвигает ноги шире и жмется к широкой груди. Он слышит лишь свое тяжелое дыхание и подставляет шею под короткий поцелуй-укус. — Знаешь, я хотел тебя убить… — Джек кладет широкую ладонь на горло и легонько сжимает, лишь намекая на желание, рычит так жарко прямо губы, а Леон изнемогает в желании грубого поцелуя и возбуждается еще больше, ужасаясь этому признанию и осознанию того, что майор Краузер говорит абсолютно серьезно. — За что? — шепчет он, касаясь выбритой скулы. Джек удивляет и пугает, как десятки раз до этого. Говорит быстро, горячо, прижимаясь так тесно, что кажется, что их тела сейчас расплавятся и сольются воедино. — Мы жили бедно. Мне было одиннадцать, когда я нашел на помойке сломанную игрушку. Робот. Тогда это была сенсация. Мечта любого мальчишки, особенно белого мусора, такого, как я. Я отмыл его, перебрал, деталь за деталью. Я покрасил каждую панельку, подклеил и зачистил, проверил каждый проводок. Игрушка стала совершенной. Лучше новых моделей в витрине магазина. Игрушка слушалась идеально, по легкому нажатию кнопочки. Вперед, назад, влево, вправо, стой. Я таскал ее за собой всюду, спал и ел с ней. И знаешь, что, Леон? — Что… Леон плавится под жадными руками, ведь Джек мнет его, толкает, щупает, будто проверяет, как ту игрушку, достаточно ли он отзывчив при нажатии на нужные кнопки. Достаточно, и Джек отлично чувствует его реакцию, притираясь бедром к низу живота. — Давай отдадим твою игрушку в приход, на благотворительность, сказали родители. У них не было бабла, а сверкнуть перед пастором и общиной очень хотелось. Глаза Джека сейчас отливают багровой лавой, не сталью. — Ты ведь уже наигрался, Джек. Отдай другим, пусть пользуются. Леон едва сдерживает стон, когда с него наконец срывают ремень и горячие пальцы мнут бедра, так долгожданно и больно, что сирена в голове, кричащая об осторожности, об ненормальности, о тысяче вопросов кажется далеким писком. — Я разбил свою любимую игрушку молотком во дворе и отдал обломки попрошайкам из прихода в коробке. Джек охватывает его лицо за щеки и шепчет в губы: — Ведь я еще не наигрался… Первый поцелуй ослепил Леона как взрыв сверхновой на сетчатке глаза.