Ad aeternum

Джек Краузер не только превратил его в стонущего под собой мальчишку. Он превратил агента Кеннеди в Леона, в просто Леона, гибнущие осколки которого давно замолчали, сдались и растворились, потому что были слишком слабы в своем одиночестве. Возрождение случилось через боль, а как иначе? Боль лечит боль…        Джек позволяет ему прижиматься и ласкать изрезанное шрамами тело, будто выточенное из камня. Это совсем не так, как с женщиной, хрупкой и мягкой, нет. Джек показывает зубы в алчном смешке зверя, когда видит, как учащается его дыхание, как он кусает губы, едва ли не постанывая от такой мелочи. — Шлюха, — шепчет идол с каменным ликом и это действительно звучит комплиментом его неловким ласкам. А потом Джек отбрасывает руки, осмелившиеся погладить твердый, как доска, живот, и спуститься ниже. — На спину, Леон. Или мне понадобится ремень? Леон ложится на спину, сгорая под немигающим взглядом кровожадного хищника. Джек посчитал, что он проявляет лишнюю инициативу без разрешения, и требует подчинения. Спустя годы между ними ничего не изменилось. Или?.. Леон не знает, куда деть руки, упрямо тянущиеся к широким плечам, закрывшим серый потолок номера, но очень хочет быть послушным и цепляется взмокшими ладонями за спинку кровати, вытягиваясь перед Джеком беспомощной жертвой: — Так… — и, помедлив, добавляет, — сэр? И истекает потом и возбуждением, когда слышит довольное: — Умный мальчик, — шершавые пальцы поощрительно проходятся по горящей щеке. Джек склоняется над ним обжигающе близко и упирается лбом в его лоб. — Наконец-то… — ударом в пах, ведь Леон слышит в этом рычании бездонную звериную тоску, в которой сгорал и он сам годы, когда не мог коснуться Джека так, как хотел. Сегодня стена, разделявшая их, ломается и отлетает ненужной шелухой с их израненных войной тел. Леон страшится и наслаждается тем, что Джек помнит каждый шрам и ожог на его теле, полученный при нем. Он знает точно, ведь горячие пальцы нежно гладят одни, и впиваются лезвиями в другие, чужие метки, что нахватал агент Кеннеди, сражаясь в одиночку. Он стискивает зубы от боли, когда Джек царапает едва зажившую рану с последней миссии, а потом всхлипывает от внезапной пощечины, обжегшей щеку. Не первая в его жизни от этой руки — приди в себя, новичок. — Глупая сучка, — рычит Джек и давит на розоватую кожу над местом, откуда хирург недавно вытащил пулю. Это больно и настойчиво, словно он хочет пробить кулаком мышцы и вырвать его сердце. — Прости, — со стыдом шепчет просто Леон, кто никогда не хотел становиться героем-убийцей, но мечтал понимать, спасать и защищать тех, кто ему дорог, принимая их боль на себя. Джек бьет его по щекам еще раз и еще. В глазах темнеет и глотку обдает медным привкусом. Он на мгновение теряет слух и видит в тумане, как шевелятся узкие губы. Слова не ясны, но взгляд обдает льдом и жаждой крови. — Мрази… — уже читаемо, оглаживая бесконечные изъяны от ран на ребрах, животе и дрожащих в испарине возбуждения бедрах. Чужие использовали и испортили его заводного солдатика, поэтому зверь внутри просит боли и страданий. Это наказание за неосторожность в обращении со своим телом, за лояльность чужим, за отказ уйти за командиром тогда… унижение, которое он принимает, беспомощно дернувшись под тяжелым телом. Джек жестко усмехается, цепляет согнутым пальцем цепочку с их жетонами и невыносимо медленно закручивает, все туже и туже, посматривая на него в насмешливом ожидании: когда ты сдашься, новичок? когда попросишь о пощаде? сейчас, когда звенья режут кожу? сейчас, когда твое горло может издать лишь жалкий хрип? сейчас, когда ты начинаешь биться и дрожать подо мной, но твой чертов член стоит и пачкает живот липким доказательством твоей извращенности? сейчас, когда из уголка распухших от пощечины губ потекла слюна и твои глаза не видят ничего, кроме кровавых бликов асфиксии под веками? Леон убивает в себе инстинкт самосохранения и не сопротивляется, его руки также цепляются за спинку кровати, а тело распластано на кровати. Это проверка на доверие и послушание и он проходит ее достойно, с хрипами и судорогой от недостатка кислорода, и получает награду. Горящую после удара щеку остужает шершавая ладонь, Джек мокро облизывает красную ссадину от цепи-ошейника на шее, а после сухие губы впиваются в тот самый, первый пулевой шрам на плече. Они оба знают, что это клеймо навсегда приковало Леона Кеннеди к дождливой ночи мертвого города, надломило и толкнуло покорной игрушкой в безжалостные руки мужчины, сидящего сейчас меж его бесстыдно раздвинутых ног. Джек благодарит тот выстрел, благоговейно касаясь неровной кожи губами, изуродованными уже другим шрамом, истории которого Леон не знает… А через минуту он захлебывается воздухом и отрывисто стонет от того, как невыносимо правильно жесткие губы обхватывают его изнывающий член. Джек берет его в рот грубо и резко, смотрит немигающим темным взглядом, полным жажды, и Леону кажется, что зверь желает поглотить его целиком, вгрызться в член, в бедра, разорвать живот и опустить клыкастую морду в месиво из кишок и плоти. — Джек… боже… — он невнятно лепечет, выгибаясь и дрожа, и не может большего, потому что его бедра, закаленные изнурительными тренировками, легко удерживают широкие ладони. Джек всегда был сильнее его, но сейчас Леон самому себе кажется особенно слабым под давлением этой животной силы, и это прекрасно. Джек дает Леону то, что никто не позволял сделать агенту Кеннеди — давно желанную возможность побыть обычным человеком, кто может просто уступить и сдаться, быть ломким и трепетным, быть развратным и эгоистичным, быть… любым. — Бога здесь нет, Леон. Только мы, — Джек отрывается от него на мгновение и усмехается, блестя мокрыми от слюны и его предэякулята губами. Леон лежит под ним и лишь стонет, когда жадный рот заглатывает его целиком, не давая шанса разобраться в темных огнях зрачков и ироничном изгибе губ, что сопровождали эту странноватую шутку.        Уступить и сдаться… Леон сдается, пытается предупредить — Джек, я сейчас… — и изливается, когда язык поощрительно проводит по выступающей венке, а зубы прикусывают нежную плоть. Укол боли и наслаждение роняют его в яркий, лишающий сил оргазм, вырывающийся из него протяжным стоном. Он растекается по кровати и способен лишь открыть рот, принимая властный поцелуй с привкусом своей спермы. Все это ново и странно, но ни капли не противно, потому что так долгожданно и естественно.        Леон сдается, когда Джек разворачивает его бескостное тело на живот, и его окутывает аромат чего-то подзабытого, сладкого… — Карамель, — шепчет Джек ему в ухо. — Специально искал. Он раздвигает ноги, не раздумывая не секунды, готов ли он к такому сексу. — Искал?.. — он еще не восстановился, но внизу живота сводит томным пониманием, что Джек был уверен, что они займутся сексом, и так, как хочет Джек… что он готовился и знал, что будет трахать его в задницу. Для его искривленного сознания эта уверенность отчего-то постыдно приятна. Тело тоже сдается удивительно быстро, протестуя лишь протяжной ноющей болью. Он раздвигает ноги шире, понимая, что Джек сейчас разглядывает его там, где нежные мышцы блестят смазкой и растягиваются вокруг настойчивых пальцев. — Твоя дырочка не хочет меня отпускать, Леон. Он прячет горящее от невесть откуда взявшегося стыда лицо в подушку, а потом резко выдыхает, принимая после пальцев толстый ровный член, на который рекрут Кеннеди запрещал себе смотреть в душевой или в комнате мотеля. Тогда он завидовал той женщине, а сейчас сам выгибается и подставляется, кусая подушку от тяжкого ощущения полноты внутри. — Я перетрахал много женщин, — нашептывает Джек, придавливая его к матрасу, — но твоя задница подходит мне идеально. Как я и думал. — Ты думал обо мне?.. — Джек не двигается в нем, лишь притирается массивными бедрами к ягодицам, и Леон хочет верить, что оба они просто наслаждаются соитием, получив давно желаемое. — Не воображай о себе слишком много, принцесса, — Джек трется о его мокрый от пота затылок, кусает шею, а тихое «да» секундой позже превращает неподвижный член внутри в сладкое наказание. — Тогда трахни меня, Джек… — сбивчивые слова звучат не приказом, а мольбой, в ответ на которую Леон вновь получает хриплое и голодное: — Бойся своих желаний, Леон. Джек трахает его невыносимо глубоко, лишь слегка задевая простату, но этого хватает с лихвой. И его вскрики «еще!», и виляние поднятой задницей, и жалобные стоны от невыносимой пустоты, когда член случайно выскальзывает из его растянутого, полного смазки зада, и злой мат Джека, и удары по ягодицам в наказание, и суетливые движения между раздвинутых бедер, когда его любовник торопливо пристраивается к натертому отверстию и вставляет вновь с облегченным выдохом, и руки, натягивающие его бедра на член, как резиновую куклу — все это кричит об их жадности и голоде друг к другу. Леон теряется в темноте, когда его измотанное тело дрожит и сжимается так, что Джек останавливается глубоко в нем, зажатый спазмом горячих мышц. Сквозь гул в ушах он слышит первый хриплый стон, и плавится от понимания, что Джеку хорошо с ним. — Ты действительно талантливый мальчик, Леон, — испачканная в его сперме ладонь упирается в поясницу до хруста и Леон тонет в посторгамзенной дымке, принимая в себя горячее семя.        Леон лежит разбитой куклой, когда Джек поднимается и бесшумно уходит. Он почти засыпает, когда его бедра охлаждает мокрая ткань, беспомощно хныкает, почувствовав горячие пальцы между ягодиц, что огладили припухшую чувствительную кожу, а потом легко скользнули внутрь. Ему вновь стыдно, что Джек рассматривает его там, но сил сопротивляться нет, и он проваливается в сон, лишь краешком сознания понимая, что Джек укладывает его на бок, стискивает кольцом мускулистых рук и широких бедер. Легкий поцелуй в висок. — Мой мальчик. Возможно, Джек думал, что Леон уже спит, поэтому позволил себе сказать это настолько нежно и мягко, что Леон заснул с давно забытым словом на губах. Счастье.        Он все еще агент Кеннеди, с профессиональным чутким сном. Он просыпается от короткого стука в дверь, но не распахивает глаза с вбитой под кожу привычкой контролировать ситуацию, не подскакивает, а лишь слушает урывками тихий разговор. — С вас… долларов… ну и местечко… — это курьер или… — Тебе мало чаевых? — конечно, человек замолкает и Леон слышит щелчок замка. Он просыпается позже, почуяв запах мяса, каких-то приправ… Он понимает, что голоден как волк, но ленится подняться. Ему помогает Джек. Леона крутят, как куклу, подтыкают под спину подушку и усаживают на кровати. — М…м…м… — Леон наконец открывает глаза и видит маленькое чудо. На кровати между его раздвинутых ног поднос, сервированный как в мишленовском ресторане. Только розочки в вазе не хватает. Фарфоровые тарелки, дымящееся мясо, салат, бокалы… Он поворачивает голову на хлопок — Джек открывает шампанское. — Сюрприз, принцесса. Леон и теряется, и чувствует удивительную легкость, будто этот секс был последним куском пазла в их отношениях, которые наконец стали истинно близкими. — Я думал, приличный мужчина сначала угощает ужином… — Леон забирает узорчатый тонконогий бокал, выглядящий рюмкой в огромной лапе. — А я неприличный, малыш, — Джек осторожно усаживается напротив, раскидывая мощные бедра вокруг подноса, и подпирает бока Леона икрами. — Сначала ебу, потом кормлю. А то вдруг разочаруюсь. Леон фыркает и оглядывается. Джек уже в футболке и шортах, а сам Леон лишь стыдливо прикрыл себя краем простыни. — То есть на кормежку я заработал? Мужчина напротив него непривычно расслаблен и благодушен. Полумрак скрадывает жесткие линии грубослепленного лица, и майор Краузер кажется моложе и добрее, огромным уютным зверем, спрятавшим клыки на время. Леон ждет ответа с замиранием сердца, ведь он профи в чем угодно, кроме секса. Джек чувствует его стеснение, щурится и поднимает бокал. — Заработал, — они шутливо чокаются в честь большого события и улыбаются друг другу. Леон равнодушен к шампанскому, но этот дорогой изысканный напиток медом стекает по горлу и туманит голову после первого глотка. Они спокойно едят, согнувшись над подносом, воруют друг у друга лучшие куски и смеются. — Вы не знаете, где мои трусы, сэр? — едва прожевав мясо, робко спрашивает Леон. Джек вытирает ему уголок рта подушечкой большого пальца и дает игриво прикусить твердую кожу. — Вы не знаете, где моя карта, сэр? — боже, он и это помнит. — Вы не знаете, где мой фонарик, сэр? — Леон кусает сильнее, но майора Краузера не остановить. — Вы не знаете, где моя голова, сэр? — так командир дразнил растерянного новичка годы назад. Как же хорошо. После Джек делает короткий жест — лежать, Кеннеди, — и Леон ленивым котом следит за удивительно бесшумной для таких габаритов фигурой. Джек убирает поднос с посудой, исчезает на мгновение в ванной, выносит маленькую сумку, роется в ней и в лицо Леону летят новенькие трусы. Его размер. Леон всегда относился к одежде как к строго утилитарной вещи, а Джек прикупил ему нечто простое, черное, но очень дорогое. — Не нравится? Надо было взять кружева? — посмеивается Джек над его удивлением. — Или я тут видел такие, с открытой попкой… Леон забавно краснеет для мужчины, который пару часов назад без стыда выставлял задницу и стонал, как распоследняя сучка. — Значит, ты и это предусмотрел? — он наконец находит рваную тряпку, в которой с трудом угадываются его боксеры. Джек лишь загадочно усмехается, валится рядом сытым зверем и подтягивает его под бок. Леон прикрывает глаза. Его мысли текут неторопливой рекой. Он помнит о сотне вопросов, но не хочет разбивать звенящее нежностью спокойствие их близости. — Католик, да? — вопрос вырывает его из сладкой полудремы. Джек обнимает его за плечи и играет с жетонами на груди. — Это было давно… теперь я не верю в бога… — он стесняется, но накопившееся за годы желание дарить нежность прорывается из него и он осыпает мелкими поцелуями твердое плечо. Джек гладит его по голове. — Не думал вернуться в лоно церкви? К богу? — М…м… «мужеложники не наследуют Царствия Небесного»… — твою мать, он и это помнит, — Первое послание к Коринфянам… — Я думал, церковь идет в ногу со временем. Сейчас женятся… — Это гражданский брак, а не… — Леон пытается выкрутиться из капкана и прервать разговор, свернувший на неуютную для него тему, но терпит поражение. Джек тискает его, как плюшевую игрушку, наговаривает в губы «А что мы занервничали, а?» и «может, у меня кольцо в кармане. Представь, я падаю на одно колено перед тобой…» — Секс не повод для знакомства, — огрызается Леон. — И тем более не повод для… Джек затыкает ему рот губами и языком. Они молчат минуту-другую. — А ты… все так же… атеист? — лениво мурчит Леон, притираясь щекой к горячему телу. И с чего они вообще начали этот разговор? Джек легко щелкает его по носу и Леон вновь оказывается на боку, спеленутый, как младенец, горячими объятиями. — Нет. Я нашел своего бога, — странно, каждое слово пропитано сарказмом и иронией. Агент Кеннеди сделал бы пометку да задал вопрос, но просто Леон решает, что Джек сам скажет ему все, что хочет… и про новую жизнь после фальшивой смерти, и про руку, и про… то, что будет с ними дальше. — У тебя есть заветное желание, Леон? Леон проводит кончиками пальцев по предплечьям, покрытым узорной картой шрамов. Забавно. У него столько вопросов, но допрашивает его Джек, явившийся из ниоткуда… — Ты говоришь о… мечте? — еще одно подзабытое слово, царапающее горло. Он фыркает от щекотного «угу» в ухо. — Я понимаю, что это невозможно, но… — Джек толкает его под задницу очевидным намеком. Без «невозможно» и без «но», принцесса. — Жить… — Леон не представляет, как выразить словами то, что он понимает под жизнью, и что еще вчера он был мертвым сердцем, а сейчас… ожил. — Жить… — эхом повторяет Джек и что-то в тихом голосе подсказывает, что командир его понял, но ждет уточнений. — Знаешь, в детстве я мечтал, чтобы родители вернулись из мертвых, — Леон запинается, пытаясь подобрать слова, но Джек вновь толкает его бедрами — не думай, говори, как есть. — А теперь ты… — Вернулся из мертвых? — договаривает за него Джек. — Да… и я хочу просто жить… — невыносимо сложно и странно, но именно сейчас он хочет сказать правду, — просто жить с… тобой. Он чувствует лопатками, как широкая грудь медленно опускается в долгом выдохе и становится очень легко от осознания, что его неловкие слова важны для мужчины рядом. — Спи, принцесса. Поговорим позже, — Леон действительно очень устал, не физически, устал от многолетнего одиночества, ласковым вампиром высасывающего из него душу… Сейчас его затягивает в сон, как в тот водоворот с гладкими масляными стенами, но падение в бездонную воронку не пугает… там так спокойно… там Джек.        Он просыпается поздним вечером от звонка телефона, тянет руку и нащупывает светящийся прямоугольник. Конечно, работа. Джек лежит рядом, заложив предплечья под голову и смотрит в потолок. Эта сцена так болезненно напоминает ту, после Хавьера, и Леон беспомощно смотрит на настойчиво мигающий вызовом экран. — Ответь им, Леон, — приказывает Джек и становится легко взять трубку и сказать: — Кеннеди слушает. Голос в динамике напоминает, что он — не просто Леон Кеннеди, а чертов агент Кеннеди. — Завтра брифинг… ненадолго… — Леон каменеет телом, погружаясь в колющую тысячей вопросов реальность, но Джек снова помогает ему. — Ночуем здесь. Да, сэр.        Их утро напоминает любое другое утро парочки, заночевавшей вне дома. Поиски вещей, раскиданных вчера по стульям и полу, теснота маленькой душевой с легкими утренними поцелуями и ласками, быстрое бритье одной бритвой на двоих, легкий завтрак… И молчание. Молчание о главном. И вот они стоят в дверях. Джек перехватывает предплечьем его за шею, целует в макушку, шепчет «карамелька», а Леон смотрит на едва заметный шрам на локте, вспоминает рваные клочья мяса, кости и кожи, целует горячую кожу и задает один единственный вопрос: — Как?.. — «Биотерроризм или научный прогресс», агент Кеннеди. Мертвецы уходят навсегда или возвращаются чудовищами. Ты всегда об этом знал, Леон.