Ad aeternum

Биотерроризм или научный прогресс… Леон не знал, освободился он сам, ударив в твёрдый живот локтем, или был отпущен ради развлечения. Он вообще много чего не знает, например, о мужчине, с которым переспал. — Грани дозволенного, Леон, — эта акулья улыбка и абсолютно мертвые в отсутствии чувств глаза. — У меня их нет. Леон делает шаг назад, в засранный коридор отеля, леденея сердцем и телом. Сейчас агент Кеннеди торжествующе усмехается в побелевшее лицо просто Леона — глупый мальчик, личное слегка конфликтует с твоей работенкой, как считаешь? Глупый мальчик растерян и разбит, как его задница этой ночью, и прячется за спасительной холодностью, что так выручала его эти годы. — Догадываюсь, что твои знания о моем секретном докладе в DSO — мелочь. Не соизволишь рассказать о самом важном? Он смотрит в каменное лицо человека, кто дал ему так много за считанные часы и отобрал парой слов. — Ты слишком дерзок для того, кто мурлыкал мне подмышку час назад. Джек показательно-разочаровано цокает языком. Малыш-малыш. Отбился от рук. Забылся. Нуждаешься в коррекции поведения. — Оставь клоунаду, Джек. Говори, — Леон еще пытается цепляться за агента Кеннеди, но привычная броня трещит по швам. Против этого человека он бессилен. Секс лишил его последнего шанса. Возможно, Джек намеренно трахнул его именно так, до неизбежного разговора… Майор Краузер был мастером стратегии, а тактика его действий до сих пор отдает ноющей пустотой между ягодиц. — У-у-у, какие мы серьезные. Уверен, от этого тона сикухи в DSO падают штабелями, — Джек отвешивает шутливый поклон. — Смазливое личико, подтянутая попка и сучий характер. Такая прелесть, — льдистые глаза осматривают его с ног до головы, как шлюху, выставленную на продажу. — Вот только со мной это не прокатит, Леон. Я знаю, какой ты под этой шелухой. Спокойный голос не скрывает подготовки к большему. Джек вытягивается перед ним подобравшимся перед прыжком хищником — ведет мощной шеей, плечами, чуть качается на носках. Леон знает эти признаки от и до. Как на тренировке — у тебя есть минута показать себя, новичок, а потом тебя сметет, прижмет к полу и ты получишь наказание. Но майор Краузер дает ему последний шанс. — Может, поболтаем позже? Тебя ждут твои хозяева, — о, сколько гадливости и ненависти в этом тоне. — Так не любишь конкурентов? Хочешь быть единственным… хозяином? Джек качает головой «Леон-Леон, ты все еще ребенок». — Я и есть единственный, принцесса. Ты это доказал, когда выключил эту хорошенькую голову и дал своему телу говорить за тебя. Леон сдается. Просит, не требует, и это работает, как всегда. — Джек… пожалуйста… — он не знает, о чем просит. — Что ты сделал с собой? Зачем ты вернулся?.. Что он хочет услышать? Чтобы Джек посмеялся, сказал, что пошутил, сказал, что нашел отличного хирурга… или он просит правду, не зная, что с ней будет делать. Майор Краузер дарует ему правду. — Я вернулся забрать свое. Целиком или по кускам, — изуродованные губы улыбаются ему, но Леон знает этот взгляд — Джек не шутит. — Мне помог ученый с мировым именем, Леон, — Джек показательно вытягивает руку, крутит локтем, кистью, разводит пальцы, будто любуясь, и лишь обостренное чутье и тренировки майора мать-его-Краузера помогли Леону отскочить, когда растопыренные пальцы превращаются в хищные когти, устремившиеся к нему в попытке схватить за грудки. Мо-ло-дец — неслышно проговаривают разрезанные шрамом губы. Леон ненавидит себя за то, что даже сейчас одобрение Джека заставляет его тело вздрагивать, как пугливого котенка, которого погладили по холке и это неимоверно приятно. — Или биотеррорист. Или боженька… — он все понял еще до того, как Джек называет имя. Альберт Вескер. Ярость. Бешенство. Страх. Обида. Леон не знает, что чувствует, но если б смог, усмехнулся бы пересохшими губами с благодарностью к Джеку. Он давно не испытывал подобного… он жив, снова, и это больно. Каждое слово из этих губ, что недавно целовали его так игриво «ты такой вкусный, Леон вот здесь, и здесь, и даже здесь…» — каждое слово режет больнее, чем острие ножа. Леон медленно пятится спиной по коридору и не может не слышать: — Я пошел на сделку ради себя. Чтобы жить, — Джек наступает коротким неслышным шагом, а Леон также отступает. — И делать, что я хочу. Например, с тобой. Леон счастлив, что Джек не врет в стиле «Я сделал это ради нас». Нет, конечно, всё ради себя, а Леон просто бонус, приложение… Игрушка. Как там рассказывал Джек? Ел и спал с ней, а после уничтожил, лишь бы не отдавать чужим. — Что тебя держит? Хриплый голос возвращает его в реальность. — Утешаешь себя добрыми делами, Леон? Рыцарскими подвигами? Это еще работает? Нет, не работает, давно не работает. Но все же… — Это вербовка? Переходи на темную сторону силы или подобное дерьмо из киношки субботним вечером? — Леон бессмысленно прячется за иронией в попытке понять, что делать. Нет, понять… как жить дальше… — Мне не нужно твое согласие, Леон, — Джек проказательно щелкает костяшками, — я знал, что ты будешь сопротивляться, цепляясь за смешные идеалы. Еще шаг назад, лишь бы уйти от этого надменного взгляда. Ты почувствовал опасность еще в баре и не хотел идти. Как щенок на поводке, всегда бегущий у ноги хозяина, вдруг упирается, рычит, но сдается, проехав по асфальту на заднице, ободравши лапы, потому что не в силах разорвать поводок и сопротивляться хозяину. Привычка, дрессировка… Чувства… Даже если хозяин ведет тебя на бойню. — Бедный мальчик. Джек склоняет голову и выносит окончательный диагноз: — Они тебя испортили. Задевает до костей. — Может, я сам испортился, — Джек унижает его коротким смехом, как всегда, отказывая в самостоятельности даже в этом. — Конечно, кое-что неизменно. Например, твоя прическа, принцесса, — Джек делает красноречивый жест, а Леон вспоминает, как эти пальцы впивались в его волосы и задирали голову для властного поцелуя. — Или твоя маленькая круглая попка. Или… Под подошвой кроссовка скрипит битое стекло. Отступая, Леон прошел весь коридор, а Джек плывет за ним огромной тенью, бросая грязные подробности их ночи. — Знаешь, ты стонешь именно так, как я и представлял. Чувствительный и податливый мальчик, неискушенный… — Заткнись, — бесполезно. — Выебать тебя оказалось легче, чем я думал. Насиловать тебя не пришлось, хотя у меня был и такой вариант, — Джек улыбается ему абсолютно искренне, — мы поиграем и в это, мое сокровище. — Ты псих, — шипит Леон, глядя в неподвижные змеиные глаза с жадными огнями на дне зрачков. — Тебе нужна помощь, Леон, — это так унизительно-ласково. Будто это Леон не в себе. А может, и верно. Как он мог лечь в постель с мужчиной, подстроившим свою смерть, возникшим из ниоткуда, следившим за ним… Здоровая рука играючи ведет по стене. Тихий шорох оглушает — Леон сидит тонкие полосы, будто вырезанные невидимыми когтями… Что Джек сделал с собой? И что хочет сделать с ним? — Довольно разговоров. Леон вновь не знает, тонкий расчет Джека, который и не собирался бить в цель, или быстрота реакции спасли его от мощного удара. Кулак с забитыми узловатыми костяшками просвистел у виска и ударился в стену так близко, что Леон учуял тонкий запах чертовой смазки с ароматом карамели. Его мышцы дрожат в паутине беспомощности. Память тела шепчет о покорности и смирении перед силой. Сдайся, опусти руки, прими… — Тебе более нечего делать в DSO. Я не могу позволить, чтобы моё использовали. Я и так слишком долго ждал. Он пересиливает себя потому, что скулу режет мелкая бетонная крошка, а волосы пачкает побелка — этот удар нечеловечески силен и прошибает стену над его ухом. Майор Краузер сильный мужчина, но даже ему не под силу пробивать бетон. Было не под силу. — Не смей указывать мне, что делать, — Леон ныряет в воняющий пылью и ржавчиной проход на черную лестницу. Его догоняет хриплый смех: — Принцесса кокетничает… В бегстве нет ничего позорного. Майор Краузер сам учил рекрута Кеннеди: — Отступление или перегруппировка, принцесса. Главное, вовремя свалить. Леон убегает по черной лестнице, прыгая через пролеты, боясь оглянуться и увидеть, кто или что может преследовать его. Один раз не выдерживает, бросает взгляд через плечо и видит парящую между этажами фигуру. Смертоносная тень с руками-крыльями и насмешливой ухмылкой черного провала рта. — Я даю тебе фору, малыш.        Агент Кеннеди опоздал на брифинг на полчаса. Он безукоризненно одет — костюм, рубашка, начищенные ботинки. Даже галстук. Стойка рубашки скрывает засосы и перекрывающие их царапины, а манжеты — синие отпечатки на запястьях с кусками содранной кожи. Леон немного переборщил с мочалкой, пытаясь смыть с себя метки животного, клейменного рачительным хозяином. — Данные, собранные BSAA и нашим агентством, тревожны. Альберт Вескер занимается исследованиями плаги. Хотя агент Кеннеди уничтожил… — на Леона смотрят бесконечные ряды серых лиц. На показе слайдов Леон извиняется, выходит, бредет по коридору, медленно, опираясь о стену, потом бежит и успевает закрыться в кабинке туалета, упасть на колени и проблеваться желчью. Долго умывается, полощет горло, но не может избавиться от горького вкуса своей слюны и чужих губ. Он возвращается в конференц-зал и смотрит пустыми глазами на графики, карты и уродливые мёртвые лица. — Эти трупы были найдены в контейнерах с надписью «Биоотходы»… видимо, неудачные эксперименты… — агент Кеннеди уверен, что знает пример удачного эксперимента. Что делать? Что… что… Он знает, что должен сделать. Но не может. — У кого-нибудь есть вопросы? Леон молчит. Здесь нет никого и ничего, что может помочь… кроме пистолета, заманчиво давящего ему под бок. Он задерживается допоздна. Перебирает папки в кабинете, расставляя от А до Я и обратно. Заглядывает к Ингрид поболтать, но оказавшись в коридоре, не может вспомнить, о чем они говорили. Он спускается в тир. Отстреливает обойму за обоймой. Он не надевает наушники — грохот выстрелов отменно глушит карусель мыслей в голове. — Мы закрываемся, агент Кеннеди, — его просят на выход. Поздний вечер. Он идет бесконечными пустыми коридорами. Он был бы рад задержаться у чертовых кофейных автоматов да поговорить хоть с кем-то, но там никого нет уже часа три. Он застывает между стеклянных дверей и всматривается до рези в глазах в электрическую ночь большого города. Никого. Но Леон знает, что где-то в засыпающем городе его ждет огромная тень. Он выдыхает и делает шаг в прохладную темноту. Майор Краузер в спецвойсках имел славу охотника на людей и не растерял навыков. Добыча должна чувствовать угрозу, но не знать — когда, где и как.        Я даю тебе фору.        Бесконечные сутки горчат на языке тайком выпитым виски из фляжки за пазухой пиджака. Оглушают сухими щелчками курка пистолета в ежевечерней русской рулетке. Душат стертыми строчками на экране: «Согласно полученной мною информации, майор Джек Краузер связан с…» Удалить. «Работает на…» Удалить. «По косвенным признакам является носителем…» Удалить. Удалить. Удалить.        Леона крутит в водовороте неумолимого Мальстёрма. Он тонет в круговерти бессонных ночей и однообразных дней. — Сожалею, Леон. Операций твоего уровня пока нет. И это к лучшему, не так ли? — Бенфорд хлопает его по плечу в ответ на жалкую просьбу отправить на любое полевое задание. Затишье. Он не отвечает на звонки Клэр и стирает сообщение с приглашением отдохнуть на выходные в «дворце Редфилдов на озере. Кстати, там есть что починить, Леон» Его манит тепло карих глаз и блеск медных волос, но Леон помнит угрозу в прищуренных глазах голодного хищника. Тогда Джек простил его. Леон уверен — это разовая акция. Он никогда не подставит Клэр под удар.        Джек не показывается, но Леон чует затылком пристальный взгляд. Бесконечные часы ночью он проводит, скрутившись в комок в холодной постели. Он взглядывается в пляшущие тени ветвей деревьев на занавесках и ждет. Джек рассчитывает время филигранно. Его душа выгорает до тла. Он вдыхает пепел разочарований и засыпает впервые за недели тяжелым сном смертельно больного, принявшего свою болезнь. Утро будит ярким солнцем. Он морщится — он не открывал занавески месяц, а сейчас его засранная бутылками, окурками и мятыми тряпками комната освещена золотистым светом. Свежий воздух холодит кожу — окно Леон тоже не открывал, предпочитая задыхаться в своей болезни. Сейчас из кухни веет запахом свежесваренного кофе. — Доброе утро, — Джек неслышно появляется в дверях. Леон молча смотрит на своего палача. Джек вновь нормальный. Ни жадного огня в зрачках, ни маниакальной ухмылки… Леон знает, что это ничего не меняет. — Поднимешься или кофе в постель? Абсурд. — В постель, — Леон зарывается в воняющую лихорадочным потом бессонных ночей подушку под ласковое «настоящая принцесса». Кофе обжигает гортань и пьянит лучше виски. Или это не кофе, а тяжелая ладонь в спутанных волосах. Они молчат. — Завтрак? — галатно интересуется Джек. Леон качает головой. Все равно стошнит. — Хорошо, — Джек хмурится, но не настаивает. Сейчас это неважно. — Итак, Леон. Леон усаживается по-турецки и упирается затылком в стену. Прикрывает глаза, чтобы смешливые морщинки в уголках стальных глаз не отвлекали его от главного. — Я не могу сделать, что должен, и сдать тебя, Джек. Слышит скучающее хмыканье. Таою мать, это очевидно, Кеннеди. Дальше. — Я… могу тебя понять… — банально, Леон, банально. Он собирается с мыслями и открывает глаза. Хищное лицо совсем близко. Его окутывает знакомым запахом жженого чернослива и манящим ароматом чего-то сильного, надежного… родного. — Но я не принимаю твой выбор. Я не уйду с тобой, Джек. Убей меня, как хотел. Сказать это легче, чем представлялось. Он сползает вниз и скручивается в привычную позу больного зверька. Каменное лицо не меняется. Джек медленно оглаживает небритую третий день скулу, касается пересохших губ и Леон позволяет себе легко поцеловать кончики шершавых пальцев. А потом в расширенных зрачках разгорается знакомый темный огонь, кожу вновь режет холодный металл цепочки и сквозь свои хрипы он слышит ласковое: — Прости, малыш. Мутнеющим сознанием он думает, что Джек извиняется перед ним впервые в жизни, которую забирает так безжалостно. — Но тебя еще можно починить.