Ad aeternum

Леон в десятый раз одернул хлопок больничной рубахи, стараясь прикрыть колени. Эта тряпка осталась едва ли не единственным раздражающим фактором в его новой жизни. Даже разрозненные куски памяти, которые он не мог собрать воедино, уже не кажутся такими важными. Лишь его настоящее имеет значение. Второй раздражающий фактор — безделие. Он терпеливо ждет, когда Джек наговорится с доктором Вескером. А потом его пригласят в сверкающий медицинской сталью и стерильной белизной кабинет для финальных тестов. Если он справится, следующий этап — уже экзамен у майора Краузера перед зачислением в штат службы безопасности. Черта с два Леон знает, что будет сложнее. Их личные отношения не дадут ему преференций перед Джеком. — Я ебу тебя больше и чаще, потому что ты лучше их, Кеннеди, — так говорил инструктор Краузер вымотанному новичку на военной базе годы назад. Кто бы знал, что эта фраза станет большим, чем просто грубый окрик вышестоящего офицера в адрес подчиненного.        — Какие ножки, — он задумался и не услышал, как Джек бесшумно возник перед ним скалой в полной униформе, увешанной оружием, рацией и клинком в ножнах на плече, будто новогодняя елка. Как он все успевает? в сотый раз задался вопросом Леон. И работать, и возиться с ним… — Издеваешься? — рубаха упрямо не налезала на колени. С утра ассистенты Вескера уже обсмотрели его, сняли энцефалограмму, кардиограмму, проверили слух, зрение — перечислять можно бесконечно. Леон чувствовал себя роботом на тех.осмотре, хотя каждый медик был исключительно обходителен с ним. — Мистер Кеннеди, будьте добры. — Мистер Кенннеди, будьте любезны. — Мистер Кеннеди, еще минуточку терпения. Б-р-р.        Джек усаживается перед ним на корточки и следующий вопрос звучит непривычно мягко: — Волнуешься? Короткие волосы с сединой приятно покалывают пальцы. Леон перестал стесняться личных отношений на публике и изредка позволяет себе вольности. — Немного, — он устал быть ленивой домохозяйкой или «украшением дома». Он десяток раз перебрал идеально работающую стиральную машину. Он покрасил идеально гладкую стену гаража той же краской, что и была на ней изначально. Он получил десяток шлепков по заднице, когда от скуки забрался в запасы Джека и выкурил парочку сигарилл. Он наивно надеялся, что его преступление вскроется позже или Джек не помнит, сколько ароматных, крепко скрученных сигарилл было в коробке, но его шалость была вскрыта тем же вечером. Джек принюхался к нему, как лев к раненой антилопе, оскалил клыки и Леон понял, что его получасовое бултыхание в ванной и чистка зубов не сработала. — Леон, — грозно пророкотал Джек, усаживаясь на кровать. Леон вздохнул и поплелся получать наказание от мозолистой ладони. Впрочем, все закончилось ожидаемо — сексом. — Я знаю, что моей принцессе скучно. Потерпи. Если Леона чему-то и научила жизнь — так это терпению. Он хочет работать и отплатить Джеку за всю возню с ним эти месяцы. — Просто будь хорошим мальчиком и отвечай на вопросы доктора. Леон возмущенно фыркнул бы в ответ на вкрадчивый тон да заявил, что он не ребенок, но… ему действительно становится легче. Он поднимается, получает хозяйский шлепок под зад и заходит в кабинет. Сегодня он один, ведь доктор Вескер требует чистоты эксперимента без «отвлекающих факторов» в виде майора Краузера.        — Садитесь, Леон, — он повинуется короткому взмаху ладони, затянутой в тонкую лайковую кожу, и устраивается в кресле, больше похожем на капсулу пилота в кабине космолета. Доктор Вескер лично цепляет на виски, грудь, кончики каждого пальца датчики с разноцветными проводами. Иногда его обнаженного тела касается прохладная кожа перчаток, но Леон более не вздрагивает в отвращении, нет. Его алогичная неприязнь к надменному человеку в черном исчезла без следа. Просто болезнь, просто эхо войны, просто неверно работающие механизмы в голове, которые наконец-то отладили эти руки и забота Джека.        Леон не мог и предположить, что ему будет уютно на том ужине у Альберта Вескера. За сутки до мероприятие представлялось ему отвратительным пафосным шоу ради потехи человека с манией величия, но восприятие чудом изменилось за считанные часы. То, что казалось пафосом, обернулось сдержанной роскошью натертого паркета, блеска хрусталя и мрамора, тяжелыми драпировками узорных портьер и бронзовым блеском замысловатых рам, обрамляющих картины и зеркала. Приглушенный свет, свечи, классическая музыка фоном и узкий круг посвященных, в числе которых по воле хозяина праздника оказался Леон. Сейчас ему лестно то, что еще вчера вызывало тошноту. Он даже засмотрелся на одну из официанток, черноволосую красавицу с белой кожей, похожую на античную статую, и конечно, получил командирский пинок в голень. — Опять тощие брюнетки с сучьими рожами? — рыкнул на него Джек. Леон не понял это «опять». Минусы частичной амнезии. После бокала шампанского он расхрабрился, осторожно положил ладонь на колено Джека под столом и шепотом спросил, ощущая себя до крайности нелепо: — Джек, прости. У меня… мне… нравилась какая-то брюнетка? В глазах Джека мелькнули багряные огни цвета запекшейся крови, но исчезли так быстро, что Леон засомневался в себе, тем более шрамированные губы улыбнулись ему: — Да. Секретутка в штабе, — странно, армию он помнит неплохо, а вот эту симпатию — совсем нет. Белый лист. — Ты ревновал меня? — он переключается на более приятное настоящее. Еще один пинок под столом. — Побудь красивым и немым, Леон. Это приказ, — Леон не знает, серьезно ли Джек злится или нет, но послушно замолкает. Он стольким обязан своему любовнику… Он слушает, как все, размеренную чеканную речь хозяина дома. Невозможно не поддаться темному очарованию гения, невозможно отвернуться или не слышать. Сейчас он понимает, почему его называют богом. — Смерть одного человека — трагедия, смерть миллионов — статистика. Люди хотят жить, но воюют веками… Сейчас никто не ест и не пьет, даже официанты замерли неподвижными манекенами и слушают. — Планета перенаселена. Планета задыхается. Лишь горстка людей хоть что-то значит. Остальные — шелуха, но эта посредственность правит миром. В тот вечер он впервые увидел глаза Альберта Вескера. Он не испугался оранжевого цвета и змеиного зрачка. Это было… красиво. — Вспомните, Джек. Сколько раз вы были вынуждены подчиняться по службе тем, кто был не достоин мыть туалеты в казарме. Широкие скулы ходят ходуном. — Я бы их напалмом залил и грелся у этого костра сутки, — коротко отвечает майор Краузер, сжимает в огромном кулаке вилку и мрачнеет лицом. Кое-что из операции «Хавьер» Леон помнит отлично и накрывает узловатые костяшки ладонью. Кулак медленно разжимается и их пальцы переплетаются на долгие минуты. — А вы, Леон, на вашей работе? Джек сжимает его пальцы до боли и хмурится. Он не любит говорить о госслужбе Леона. — Я мало что помню, сэр, — смущенно признается Леон. — Возможно, в чем-то вы правы… Память подсовывает ему вереницу несвязных кадров и ощущений. Серые люди-тени в дорогих костюмах, лакированных ботинках и белоснежных рубашках обступают его одинокую фигуру. Леон видит лишь идеальные прически с пробором, а на месте лиц — размытые пятна, как на засвеченной фотопленке. Сам он — неуместная фигура, врезанная в черно-белую картинку неумелым монтажёром. Его волосы слиплись от пота и пыли, его лицо, руки, шея — измазаны кравово-красным. Его одежда — простой утилитарный хаки, изорванный, обугленный и заскорузлый от грязи, как и его ботинки, оставляющие кровавый след на натертом паркете. Доктор Вескер объяснял ему, что такие картинки — смесь реальности и его чувств. Конечно, он не был в военной форме на тех приемах, просто чувствовал себя чужим. Здесь все иначе. — Посредственность скучна и убога. Это эволюционный тупик. Люди за столом согласно кивают. — Я рад, что вижу перед собой лучших из лучших. Люди благодарно улыбаются своему богу. Даже поджатые губы Джека трогает ухмылка. Леон не улыбается, ведь он — обычный человек и здесь только благодаря Джеку. — Я хочу поднять бокал за нового члена нашей семьи, — Леон встает вместе со всеми и оглядывается. Разве здесь есть новенькие? — За Леона Кеннеди. Он на мгновение теряется от взглядов и улыбок, а потом его будто выкидывает в иную реальность. Лица-маски, сорвешь — обнаружишь склизкое, червивое нутро. Все это — театр, обман, иллюзия, а он… он… Джек жмет его ладонь крепким дружеским жестом и оглаживает тонкую кожу запястья. Смердящее гнилью видение исчезает без следа. Шампанское течет медовой прохладой в горло, и Леон улыбается, вспомнив серую комнатку мотеля и «Сюрприз, принцесса». Тогда они с Джеком тоже пили шампанское, и это было прекрасно. Леон вышел из сияющего огнями дома с ощущением, что действительно стал частью чего-то неимоверно важного.        — Расслабьтесь, Леон, — он возвращается в реальность. Он знает, что тест уже начался. Доктор Вескер задает ему вопросы и наблюдает за бегущими строчками и графиками на экране. — Плохие сны в эти две недели без снотворного?        Джеку не очень-то понравилось предписание доктора. Без сонников Леон поднимался пораньше и пытался оправдать свое существование тем, что готовил завтрак и даже делал сэндвичи Джеку на работу. Заметив себя за рисованием сердечек майонезом на ветчине, Леон грустно прошептал, что от сидения дома превращается в чертову степфордскую жёнушку. — А я не против, — Джек притирался животом к его заднице и глубоко вздыхал запах волос. — Карамелька, — а Леон не знал, этот запах — в воображении Джека, или он просто пропах смазкой. Они так часто трахались, что этот аромат преследовал его всюду. Правда, в теплых утренних объятиях он со стыдом ловил себя на мысли, что и сам не против быть таким для Джека. А потом начинался ежеутренний допрос. — Что снилось моей принцессе? — Леон не понимал, от чего Джек такое внимание уделял его снам. — Снилось, что надо мною всю ночь нависал гризли со шрамом на морде и плотоядно облизывался. Бррр, — Леон делал испуганный вид. — Не знаешь, с чем это связано? — Без понятия, — с каменным лицом парировал Джек, забирал сэндвичи и уезжал на работу, оставляя свою степфордскую женушку перебирать инструменты в подвале по десятку раз, и размышлять, что приготовить на ужин, начиная с утра. Его спасали лишь тренировки по программе Джека и надежда, что он достаточно восстановился, чтобы выйти на работу.        — Пару раз за две недели, сэр, — честно отвечает Леон. Он знает, что Джек наверняка рассказал Вескеру любую мелочь. — Что вам снилось? — янтарные глаза не отрываются от экранов. — Я не помню, — действительно, Леон просто просыпался в поту, жался к Джеку под бок, получал порцию быстрых ласк, но уже не мог ответить на вопрос: Что тебе снилось, принцесса? Он не помнит. — Хорошо, — ему показалось, что Вескер действительно доволен. — Вы можете пересказать мне любой ваш кошмар за последние месяцы? Леон задумался и с удивлением обнаружил, что и это не может. Он знает, что помнил до мельчайших деталей свои сны еще месяц назад, ведь он рассказывал Джеку каждую подробность, а сейчас… Он не помнит. Значит ли это, что его память ухудшается? Его пальцы, сжатые датчиками, нервно дернулись, а на висках проступил холодный пот. — Я не… я не помню… Ему становится страшно. Кажется, что он рассыпается как пазл, на тысячи мелких разноцветных кусков. Его виски стянуло фантомной болью, его дыхание прерывистое и поверхностное… Графики и цифры хаотично заметались на экранах. Вескер на то и гений, чтобы читать мысли. — Очень хорошо, — разве?! — Мы постоянно видим сны, но помним едва ли не тысячную процента. То, что вы забыли дурной сон месячной давности — отлично. Это признак здоровой психики. Он выдыхает с облегчением и удивляется — Вескер склоняется над ним и осторожно промокает капли пота с виска. Движения длинных пальцев в черной кожей механически четкие и аккуратные. Дальше последовал ряд малозначимых, на взгляд Леона, вопросов, практически светская беседа о исчезнувших головных болях, о настроении, о распорядке дня, о странах, где бывал Леон по работе: — Вы были в Испании, Леон? Ваши впечатления от поездки? Леон усмехается. Отвратительные впечатления. Он помнит, что миссия была успешна, но не помнит суть. Его грудь стискивает стальным обручем, а легкие замирают, стиснутые спазмом, будто нечто гадкое, чужеродное прилипло к позвоночнику, пустило ядовитые корни в бронхи, забило трахею и не дает вздохнуть… Наконец, финал. — Смотрите на экран, Леон. Он видит тонкие губы, изгибающиеся самодовольной улыбкой. Любой ученый будет доволен удачным экспериментом. А объект эксперимента — это ты, Кеннеди. Он отгоняет невесть откуда возникшую неприятную мысль. Глупость. Это удовлетворение врача, который помог пациенту. — Тест простой. Попробуйте опознать человека по фото. Имя не обязательно. Отвечайте быстро, не раздумывая. Леон собирается, все-таки чувствуя себя подопытным животным, и смотрит на экран. — Актриса. Певица. Спортсмен. Продавец из местного магазинчика. Не знаю. Политик. Не знаю. Ваша медсестра, доктор… Это длилось с полчаса. Под конец Леон расслабился и даже стал посмеиваться, опознавая совсем уж вопиющие примеры, типа Рональда Рейгана или Джона Леннона. — Хорошо, — Вескер откидывается на спинку кресла. — Теперь у вас есть время подумать. Не торопитесь. На экране появляется фотография женщины — одна из тех, кого не узнал Леон. Он всматривается в тонкое лицо с едва заметным румянцем. Азиатка. Стрижка каре. Прямые шелковые волосы. Темные, как ночь, глаза. Блестящие губы. Стройная фигура в темно-красном трикотажном платье. Высокие сапоги на тонком каблуке. Он смотрит на изображение очень долго… — Итак? — он видит, что оранжевые глаза не отрываются от графиков и цифр. Все линии на экранах — ровные, без всплесков. Леон и чувствует себя спокойно. — Она красивая… — тихо говорит он. Наверное, он действительно западает на брюнеток. А потом смущенно улыбается: — Только не говорите майору Краузеру, сэр. Прошу считать это замечание врачебной тайной. Он становится свидетелем редкостного явления. Альберт Вескер смеется: — Конечно, Леон. Я не могу отказать такому очаровательному пациенту, как вы, — Леон искренне надеется, что данные на мониторах не выдадут его больше, чем покрасневшие щеки. С чего он вдруг стал так чувствителен к комплиментам? Тем более от Альберта Вескера, которого не выносил долгие месяцы пребывания здесь. Вескер же долго молчит, медленно переводя немигающий змеиный взгляд с лица Леона на мониторы и обратно. — Попробуйте еще раз. Ассоциации. Предположения. Леон смотрит на фото изящной женщины еще долгую минуту. Эта женщина действительно красива. Фото сделано в движении и он почти видит, как покачиваются бедра и грудь, как легко она двигается, как развеваются ее блестящие волосы… Она похожа на экзотический цветок. Он честно прислушивается к себе, но не находит ничего, кроме восхищения красотой неизвестной женщины. Но это восхищение — холодное, сродни восхищению портретом или статуей. Пустота. — Я не знаю, кто это. Я никогда ее не видел.        Через пять минут он вышел из кабинета. Портрет незнакомки стерся из его памяти, вытесненный трепетным ожиданием вердикта доктора Вескера. Увы. — Потребуется время, чтобы обработать результат, Леон. Вечером вам все скажет майор Краузер. Конечно. Леон вновь почувствовал себя опекаемым со всех сторон ребенком и поплелся в раздевалку, избавляться от чертовой больничной рубахи. Хоть это он может сделать сам. Как дождаться вечера? Терпение, Леон. Терпение.        Терпение. Леон сходил в магазинчик через два квартала, с пяток раз приложив магнитный браслет к замкам на изящных, но очень высоких калитках между домами и дорожками. И заборы здесь — высокие, пусть увитые цветущим плющом и замаскированные ветвями раскидистых вечно зеленых елей. — Со счета майора Краузера, мистер Кеннеди? — вежливо уточняет продавец. Леон кивает и слишком крепко прижимает к груди бумажный пакет, из которого торчат зелень и багеты. А с чьего еще? У него нет ничего своего здесь. Кажется ему или нет, что взгляд продавца скользнул по обнажившемуся запястью с металлической полоской датчика локации? Ни у кого здесь нет такого украшения. В кухне Леон кидает покупки на столешницу и одергивает рукав. Он окольцован как краснокнижный зверек, мать его. Терпение, Леон. Он готовит ужин, запрещая себе посматривать на часы. Он выходит на вечернюю пробежку вокруг квартала. Он разбирает их с Джеком вещи. Ношеных раз-два и обчелся, но он все равно включает стиралку и долго смотрит на разноцветную мыльную спираль в окошке… Водоворот. Мальстрем. Он пытается посмотреть фильм, но теряет интерес после вступительных титров и тупо щелкает пультом. Неожиданно он замечает то, на что не обращал внимания раньше. Ни одного новостного канала. Дискавери. Канал документального кино. Музыка. Канал с фильмами ужасов. С боевиками. Старое кино. Мультфильмы. Аниме. Сериалы. Порно, блядь. Золотой фонд кино… Он понимает, что эти месяцы даже не интересовался, что происходит за пределами городка. Даже не вспоминал. Он кидает взгляд на часы. Джек задерживается.        — Леон Секси Кеннеди-и-и… — донеслось с улицы. Сегодня Джек особенно громкий. Все соседи наверняка слышат этот звериный рык, а ведь на дворе глубокий вечер. Леон свернулся в клубок и натянул одеяло до макушки. Джек опоздал с работы на три часа пятнадцать минут. Даже сквозь одеяло он слышит громкий хлопок дверью. Странно, Джек по армейской привычке избегает громких звуков даже в доме. До него доносится тяжелый шаг по ступеням и глухой стук о стену — Джек выбивает кулаком парам-пам-пам. — Нашел, — хриплый голос звучит совсем близко. Его скрюченное тело качнуло, когда матрас прогнулся под немалым весом майора Краузера. — Ужин на плите, — прошептал Леон. Он не переживает — у Джека отличный слух. — Ты не встанешь накормить меня? — с комичным изумлением интересуется Джек. — Нет, сэр. Леон побарахтался еще, пытаясь зарыться в тряпки глубже. Молчание. Театральный вздох. А потом его вытряхивает на свет. На пол летят одеяло, пледы, подушки и Леон оказывается распростерт под тяжелым телом. — Подъем, рекрут! — рычит Джек ему в лицо. Леон замечает, что его мужчина слегка так навеселе. Нет, не слегка. Он никогда не видел майора Краузера пьяным. Сейчас серые глаза с расширенными зрачками подернуты алкогольной дымкой, губы кривятся в подобии улыбки, не настоящей джековой, а пьяной ухмылки во весь рот. Даже аккуратно зачесанные волосы слегка растрепаны… Леона обдает душным ароматом виски и жженого чернослива. — Ты пьян? — Леон не верит своим глазам. Удивление сменяется внезапным приступом невероятной злости, алогичной, неуместной — в конце концов, Джек тоже человек и имеет право… — С кем ты пил? Ты сел за руль пьяным? — резко кидает Леон в склонившееся над ним ухмыляющееся лицо. Твою мать, этот диалог из какого-то сериала для домохозяек. Для таких, как Леон. — Да, принцесса. Я пьян, — тянет Джек издевательски печальным голосом и пытается поцеловать его в губы. Леон подставляет скулы и шею, отворачивается от настырных мокрых поцелуев, и пытается сжать ноги, чтобы не пропустить горячую ладонь, стремящуюся облапать его пах и нырнуть под задницу. Сейчас эти руки вызывают глухое раздражение. — Я пьян, — ухмыляется Джек. — Пил с боженькой. С Альбертом мать-его-Вескером. Леон чувствует уже не злость, а истинный приступ бешенства. Твою мать. Он так привык полагаться на Джека во всем. Не надо думать, во сколько проснуться в клинику. Джек разбудит его. Не надо думать, какие таблетки в какие часы пить. Джек даст ему таблетку и стакан воды. Не надо думать, сколько бегать или как тренироваться. Джек оставит ему подробные инструкции. Не надо волноваться ни о чем сейчас, как не нужно было волноваться годы назад, когда рекрут Кеннеди должен был лишь выполнять приказы. А сегодня, в такой важный, день, Джек не мог не знать, как Леон ждет новостей. Пусть любых. Пусть приговор. Пусть «тебе придется навечно сидеть дома, принцесса, или перебирать бумажки простым клерком, потому что твоя голова все равно не в порядке». Что угодно. Леон считал минуты, а Джек в этом время сидел в кабинете Вескера. Курил сигариллы. Пил виски. Сплетничал о Леоне. Обсуждал свою работу… Беседовал, блядь, о посредственности и гениальности… он… — Отмечал выздоровление моего мальчика, — выдыхает Джек ему в губы. Что… Что?.. — Моя принцесса… Леон замирает, не веря своим ушам, чем мгновенно пользуется Джек. Язык моментально оказывается у него во рту, а мозолистая ладонь царапает нежную кожу, нырнув под растянутую резинку домашних брюк. — Джек… Джек… подожди… — шепчет Леон, едва отдышавшись от поцелуя. — Нет, Леон… я слишком долго ждал… — о чем он? Не о сексе же. Джек рывком разворачивает его на живот и домашние брюки жалобно трещат и повисают на коленях. — Джек… пожалуйста… расскажи… Бесполезно. Его придавливает огромное тело, ставшее вдруг невыносимо тяжелым и неприятным. — Мой мальчик… я знал, что он тебя починит… исправит… сделает идеальным… Странные пугающие фразы тревожат его растерянный разум… про что говорит Джек?.. Леон был не в порядке, правда, но эти слова… Он пытается обернуться, поворачивает голову и видит алчный взгляд неподвижных глаз с багровой тенью в зрачках. — Наконец-то… — хрипло шепчет чужак голосом Джека и вдавливает его скулой в матрас. Его расцеловывают, кусают, облизывают, как десяток раз до этого, но он не хочет… он даже испытывает отвращение… Радость испаряется, к горлу подступает тошнота, расцветшая горечью во рту. Сквозь шум в ушах он слышит грохот — Джек оторвался от него на секунду и своротил половину тумбочки в поисках смазки. Сгустившийся аромат карамели вызывает очередной приступ тошноты. — Джек… пожалуйста… остановись… я не хочу… Джек смеется над ним и шепчет в ухо, пугая смесью иронии и удивления: — Что такое, моя принцесса? Сбой программы? Доктор не доглядел?.. На него вновь накатывает чувство необъяснимой тревоги, что заставляет его бессильно дергаться под Джеком. В какой-то момент у него получается вывернуться из-под тяжелого тела. Он упирается коленом в живот, локтем в грудь, скатывается на пол, но Джек хватает его за лодыжку и рывком закидывает на кровать. Его голова бессильно мотается из стороны в сторону — он ударился бы о витую металлическую спинку, но Джек неимоверно быстро подставляет ладонь. — Не-е-ет… с этим надо аккуратненько… вдруг мы снова… испортимся… Дерьмо. Леон упирается предплечьями в грудь, в бессильных попытках избежать мокрых поцелуев… он может ударить в лицо, но… нет, не может. Он не может поднять руку на Джека, это невозможно… не так… Зато Джек может. Он задыхается, получив короткий удар в солнечное сплетение, лишивший его кислорода и координации движений. Он вновь беспомощен в руках, ставших неимоверно сильными, слишком сильными даже для Джека. Его снова кидают на живот. Его задницу и бедра заливают смазкой. — Ну же, принцесса. Я имел тебя вчера вечером. И позавчера. И позапозавчера. Это не должно быть проблемой… твоя попка привыкла и всегда готова… Противно. Мерзко. А потом слово «нет» замирает у него на губах. Он вновь слышит: — Я так долго ждал… Леон… — и усталые, даже тоскливые ноты в каждом слове. Он вспоминает, сколько времени Джек тратил на него… как заботился… он никогда не показывал, что Леон ему в тягость, но… месяцами жить с больным человеком — тяжкий груз. Поэтому железный майор Краузер и позволил себе расслабиться. Он просто устал. Он просто пьян. Леон сдается и расставляет ноги шире и кусает предплечье, когда Джек грубо открывает его, словно наказывает за возражения. Три пальца входят в него по костяшки без всякой нежности. — Какого черта ты зажимаешься, как девственница, — рычит Джек в ухо и вынимает резко вынимает пальцы, оцарапав нежную кожу вечными мозолями. Между ягодиц снова льется смазка. Джек просто приставляет к припухшей коже прохладную тубу и нажимает. Леон кусает губы, когда между ягодиц елозит твердый член, смазывая себя. — Джек… пожалуйста… медленнее… — отчаянно шепчет он и задыхается, когда его протаскивает по матрасу от сильного толчка. Это чертовски похоже на изнасилование, когда жертва, пожалев насильника, сдалась и терпит. Никакого удовольствия для него, лишь грубые быстрые толчки и боль в пояснице, в которую упирается Джек, фиксируя его тело на месте. Леон тихо всхлипывает, пытаясь расслабиться, но боль в натертых мышцах лишь усиливается. В какой-то момент он, оглушенный тяжелым дыханием над ухом, хлюпаньем смазки и шлепками мощных бедер о его задницу, решает, что не выдержит, что будет кричать, пока не сорвет голос… но чувствует, как его натертые мышцы обжигает горячим. Еще пять невыносимо медленных толчков в его тело, и Джек с довольным выдохом вынимает из него обмякший член, и это тоже… больно… Он пытается свернуться в клубок, чтобы унять пульсирующую между ног боль, но и это ему запрещено. Джек скручивает его, словно удав, по рукам и ногам, подминает под себя его потное, дрожащее тело и Леон чувствует дурноту уже от себя, когда его сознание так извращенно-привычно реагирует на: — Хороший мальчик… Лишь через полчаса, когда Джек заснул, он пытается высвободиться. Одна рука — удачно. И все. От движения бедер он чувствует, как из него потекло и, скривившись в отвращении, проверяет — крови нет, только смазка и сперма. У него нет сил бороться с захватом, который не ослабевает даже во сне. Наоборот, Джек, будто чувствуя, инстинктивно прижимает его к себе крепче. Леон вновь сдается. Свободной рукой он дотягивается до разгромленной тумбочки и вслепую нащупывает таблетницу, чудом оставшуюся на полке. Он хватает сразу две таблетки снотворного и разжевывает на сухую, подавляя очередной приступ тошноты. Он не хочет ни о чем думать. Он хочет в темноту.        — Доброе утро, принцесса, — он с трудом открывает глаза и пытается сглотнуть, чтобы облегчить резь в пересохшем горле. Комната освещена теплым полуденным солнцем. Он оглядывается, морщась от яркого света. Кровать. Белье поменяно на свежий комплект. Он так крепко спал от сонников, что не проснулся, когда Джек менял комплект, наверняка переворачивая его тело, как куклу. Игрушка. Починена. Он морщится, прогоняя пугающие образы вчерашнего вечера. Он в чистой футболке и трусах. И его тело тоже, судя по ощущениям, чистое. — Держи, — в его слабые пальцы суется чашка ароматного чая с травами. Он делает глоток, откашливается и… что сказать? — Спасибо… Джек сидит на краю кровати. Чисто выбритый. В домашних шмотках. Выходной? Они молчат, пока Леон пьет свой чай. Потом опустевшая чашка аккуратно ставится на тумбочку. Следы разгрома исчезли, как и таблетница с снотворным. — Это очень сильный препарат, — Джек хмурится. — Две — много. Леон чувствует острый приступ стокгольмского синдрома — Джек помнит, сколько оставалось таблеток? Он так внимателен. Его холодные пальцы сжимают горячие ладони. — Мне нужно объясниться за вчерашнее, Леон? — тихо спрашивает Джек. Леон бросил бы — да, уж будь любезен. Ты был пьян. Ты практически изнасиловал меня. Ты бы груб… ты… Он видит резкие морщинки к вискам от уголков стальных глаз. Он видит хорошо запрятанную… усталость? вину? или просто… Печаль. Возможно, сожаление. Джек не идеален. Пусть лучший из лучших, но всего лишь человек. — Нет… я понимаю… — Отлично, — сухие губы касаются его пальцев. — Спасибо… — возможно, эти слова были иллюзией, опалившей его кожу коротким выдохом. А дальше… Леон лежит, раскинувшись звездой по кровати, а шершавые пальцы нежно, круговыми движениями, втираюсь мазь в наливающиеся зеленым и фиолетовым пятна синяков. Джек склоняется над ним, рассматривая свою работу, качает головой, чертыхается сквозь зубы, и прикрывает глаза умиротворенным зверем, когда Леон осторожно кладет ладонь на крепкий загривок и ласкает светлые с сединой волосы. Вчерашний вечер кажется дурным сном, когда они сидят вот так, в хрустальной тишине их маленького мира.        — Я сейчас засну, Кеннеди, — Леон перелетает через барьер и занимает следующую позицию. Твою мать, это так знакомо. Он видит свое время на табло — и видит старый рекорд, поставленный кем-то из людей майора Краузера. Леон лучше. Но хриплый голос, орущий на него в матюгальник, так не считает. Он мельком видит удивление на лицах немногочисленной публики, не занятой на объектах. Люди занимают места на скамейках, и смотрят вниз, на полигон, где новичок сдает экзамен своему будущему шефу. Он выдыхает, слышит сигнал и выходит на следующий рубеж. Стрельба. Стрельба по движущейся мишени. Стрельба на скорость. Стрельба в прыжке и перекате, мать его. Перебежки от точки до точки так, чтобы не попасть под фиксацию датчиков — насколько ты хорош в стелс-режиме, новичок? Смена оружия. Пистолет. Винтовка. Пистолет-пулемет. Леон видит последнюю мишень, мелькающую между двумя панелями. Он не успеет перезарядиться или сменить оружие. Он мгновенно принимает решение. Одно движение и… сигнал «Стоп». Время вышло. Он вытирает пот со лба и видит — мишень прибита к панели точно в центр. Ножи — быстрее. — Новый рекорд, господа, — объявляет Джек в матюгальник. Леон слышит аплодисменты, но готов прыгать от радости лишь от этого довольного голоса. — Я вам сейчас по головам похлопаю, — нет, майор Краузер не меняется. Шум стихает мгновенно. Леон поднимает голову и видит, как высоко, рядом с Джеком появляется высокая фигура в черном. Сам Альберт Вескер. Господь бог спустился с Олимпа понаблюдать за ним. Он подбегает к маленькому столику в углу полигона, делает быстрый глоток, споласкивает пересохшее горло и сплевывает холодную жидкость под ноги. Остался последний этап. Через минуту рядом с ним возникает Джек. — Только пистолет, — ему в руки суется планшет. Леон быстро пробегает глазами строчки задания. Сейчас он в своей стихии и это прекрасно. — Повтори, — командует Джек, забирая планшет. — Противник — враг корпорации. Пресечь попытку похищения данных. Два заложника — гражданские. Джек кивает. Молодец, молодец. Надевает на него упряжь с датчиками. Здесь все по последнему слову техники. Голограммы будут «отстреливаться» и если Леон попадет под импульс — датчики сработают. — Сделай правильный выбор, Леон, — он видит напряженные скулы и поджатые губы. Значит, в игре будет подвох. Джек возвращается наверх и встает рядом с Вескером. Краем глаза Леон видит короткие переговоры и пристальные взгляды на свою фигуру. Он концентрируется на задаче, берет импульсный пистолет и выходит на позицию.        Время. Он торопится. Впереди мелькает враг, отмеченный красным — по сюжету он уже завладел данными. Леон стремительно перебегает от укрытия к укрытию. Вора прикрывает группа и он не должен попасть под их огонь. Он снимает одного, второго, третьего… бежит, перекатывается… красный маркер все ближе… его путь перекрывает фигура очередного врага — голограмма очень реальна. Он видит трепыхающегося в руках бойца заложника. Белый халат. Это ученый. У него крайне мало времени — табло неумолимо бежит вперед… но он видит возможность, доля секунды — окно между жизнью и смертью… он стреляет в голову врага, улучив один единственный момент… и заложник спасен. Он не останавливается, бежит дальше… время, чертово время… Он всех ликвидировал. Остался лишь тот, с красным маркером… и… Перед ним вновь преграда. Последний из прикрытия. Он держит перед собой живой щит — это женщина. Молодая девушка. Медные волосы, забранные в высокий хвост. Короткая бордовая кожанка. Узкие джинсы.* Симпатичная. Вроде бы… вроде бы он видел ее… тогда, на тестах Вескера и не узнал, как другую… Плевать. Не думай. Действуй, — звучит в голове голос его инструктора. Вор ускользает от него, а его пособник отлично прикрывается этой девушкой. Нет времени целиться, нет времени… Если Леон займется заложницей, он провалит задание… провалит… Эта женщина — не сотрудник корпорации. Просто чужая, невесть как оказавшаяся на их объекте… или это ловушка врага… А если она невиновна? Просто случайная жертва… стоит ли ее жизнь… Жизнь невиновного… Леон бежит, перелетая через барьеры… и видит табло… Время. Что делать… что… Сделай правильный выбор, Леон. Он принимает решение. Он обходит по дуге врага с заложницей и бежит за главным противником. Он слышит выстрел и короткий женский крик. Очень реалистично. Он догоняет фигуру с красным огоньком. Он стреляет в голову. Задание выполнено. Он победил.        Вечером он взволнован и немного пьян. Они лежат с Джеком в обнимку, в испарине от страстного, дурманящего голову секса. Широкая ладонь ласкает его плечо с неважной меткой самого первого ранения, боль от которого осталась в прошлой жизни. Леон делает глоток виски — у них один стакан на двоих. На тумбе лежат его новые цацки — телефон, коммуникатор, ноутбук с выходом в интернет и магнитный браслет сотрудника безопасности корпорации, что даст ему право на посещение всех научных комплексов. Куда угодно, даже за периметр этого городка. Но у Леона нет никаких планов на путешествия. Только с Джеком. Джек гладит его плечо, легкими массирующими движениями пробегает вниз и легко сжимает запястье, окольцованное узкой металлической полосой датчика локации. Леон видит вопрос в прищуренных глазах. — Не снимай, — он упирается лбом в теплую ямку ключицы. — Мне так спокойнее… Джек сжимает его крепче. Щелчок выключателя — и их окутывает уютная темнота. Леон засыпает, погружаясь в дремотное тепло под тихий шепот: — Хороший мальчик… Хороший… Хорошо. Все хорошо.