Ad aeternum

      Леон тянется и с трудом отводит взгляд от чернеющего бездонной пустотой неба. Ночное небо в Карпатах прекрасно. Он, дитя большого города, никогда не видел столько звезд. Млечный Путь здесь — не жалкая едва заметная россыпь огоньков, видных исключительно в хорошую погоду. Это бесконечная сияющая полоса от края до края… — Первый пост. Чисто, — его отвлекает голос в коммуникаторе. Он, черт дери, на дежурстве. Майор Краузер дал бы ему подзатыльник за созерцание вечного неба. Поджопник, если бы увидел, что рядом с радаром у Леона лежит планшет и он косит взглядом на карту созвездий, пытаясь запомнить названия, а потом в небо — в поисках великолепного оригинала. — Пятый пост. Чисто, — отчитывается он и смотрит на панель перед носом. Радар. Панель данных с датчиков, установленных на периметре и дальше, в поле перед ним, вплоть до кромки низкорослого горного леса. Собачья вахта. Время — 3.30 ночи. В шесть утра его сменят с вышки и он пойдет пустыми утренними улочками к Джеку под бок. Их графики часто не совпадают. Майор Краузер поднимается в семь. В сутки с ночными дежурствами Леона они мало видятся. Леон успевает быстро скинуть шмотки, нырнуть на полчаса в теплую кровать и подремать, пристроившись к широкой спине. В семь он услышит гудок будильника, сонно похлопает глазами, получит быстрый поцелуй в губы и снова провалится в дрему. В девять утра его поднимет короткий прозвон — Джек найдет время поднять его на завтрак, который заботливо оставил на столе. Лохматый и помятый Леон поползет в их кухню, пожует блинчики, омлет или даже кашу — упаси бог тебе не съесть все — и вновь в койку, уже до обеда. После — короткая разминка. После — готовка ужина для Джека. После — свободное время. После — Джек, Джек, Джек. Совместный ужин. Кино или интересная документалка. В последнее время Леон увлекается либо космосом, либо океанскими глубинами. Он не знает, почему его так тянет в безлюдную бесконечность вселенной или мертвенно-тихую морскую глубину. Леон упирается спиной в широкую грудь и лениво смотрит в экран на стене, а Джек сжимает его бедра коленями, пристраивает подбородок на плечо и что-то читает с ноута, валяющегося рядом. Они не говорят дома о работе. После — секс. Иногда нежный и ленивый, просто взаимные ласки без проникновения. Иногда страстный, даже извращенный, с болью, укусами и темными метками на шее и запястьях, которые отлично скрывает униформа рядового бойца TRICELL Inс. А вы думали, майор Джек Краузер сделает своего любовника заместителем? Как бы не так.        Леон трудится рядовым бойцом. Привилегии любовника шефа? О, да. С коллегами — лишь короткие переговоры по коммуникатору о работе и «привет-привет». В столовой он сидит один. К нему пару раз подсели с подносами новенькие, но позже получили подробный инструктаж уже от стареньких и не повторяли такой ошибки. Если Леон не стоит первым, на крайний случай, вторым на утреннем построении, если приходит в числе последних он получает короткий окрик от командира. — Не заблудился ли ты часом, Кеннеди? Может, тебя за ручку водить? Леон не опоздал, нет. Просто он должен быть первым, лучшим, идеальным. Он так же, как и все, сидит ночную вахту на вышке периметра городка. Он так же, как и все, сдает ежемесячные нормативы. Он так же, как и все, обходит длинные коридоры научных комплексов, уходящих бесконечными этажами вниз. Вышка и небо ему нравятся больше. Леон не любит криков, что иногда доносятся из лабораторий, хотя помнит, что и сам кричал и стонал, когда им занимался Вескер. Наука требует жертв. Боль лечит боль.        Есть и другие привилегии, о которых не говорят вслух, но все знают. Например, что рядовой сотрудник Леон Кеннеди вместе с майором Краузером бывает на ужинах у самого бога. — Отряд 731*. Вы помните, Леон, — Вескер сцепляет длинные пальцы перед собой. Забавно. Леон не помнит, что было пару лет назад, а преступления далекой от него войны, помнит. — Сиро Исии закончил дни в мире и покое, хотя китайцы и Советы требовали справедливого суда. Правительство Штатов не позволило. Исии — величайший микробиолог и носитель колоссальных знаний о биологическом оружии, основанных на экспериментах над людьми. Подопытных он называл «бревнами». В этих беседах Джек не участвует. Скучает. А Леон пытается понять… — Биологические атаки на города Китая. Планы по биоатаке на сами Штаты и… Иммунитет от преследования. Знания. Опыт. Прогресс. Вескер усмехается: — Тогда посредственность при власти была посмелее. Сейчас…        Да. Сейчас они постоянно настороже. Правительства. Конкуренты. Научный шпионаж. BSAA/DSO. Леон отталкивается ногой и играючи катится на кресле к краю вышки. Стационарная снайперка чуть меньше его роста. Сканеры, датчики и радары, но человека заменить невозможно. У них стоят электронные отпугиватели дичи, но карпатское зверье нет-нет да и подбегает к охраняемой зоне периметра и вызывает переполох. Теми выходными они с Джеком на сутки выехали в горы. Это было прекрасно. Джек, конечно, захватил охотничью винтовку, но уступил своей принцессе — не надо охоты, Джек. Леон долгие часы лежал в засаде, скрутив с винтовки оптический прицел, и наблюдал. Лиса с выводком лисят. Быстроногая косуля. Деловитая банда кабанов. Несметное количество белок. Куница. Парочка барсуков. Чудесно. Он словно открывает мир заново. Джек, глядя в его посветлевшее лицо, проявил чудеса тактичности, подползая к нему фирменным армейским методом «бесшумной смерти», укладывался рядом, шептал: — А-ам, — Леон, не опуская оптики, открывал рот и получал вкуснейшее варево прямо с костра.        Он хмурится и вглядывается в прицел. Сегодня особенно темно, лишь звезды, узкий серп луны и слабый отсвет прожекторов рядом с периметром. Они могли бы засветить всю местность на километр-другой вокруг, но не хотят привлекать к себе внимания. Его и так достаточно. Он видит неясные тени, где-то в полутора километрах от периметра. Дальность эффективной стрельбы — до трех километров. Он подкручивает прицел, меняет режимы с ночного виденья на тепло, обратно и… Да. Это не ошибка. — Пятый. Вижу движение на юго-восток, квадрат 8. Он видит, как люди-тени торопливо перебегают от холма к холму, стелятся по земле, растворяются во тьме и вновь возникают в десятке метров. Они ловко обходят замаскированные датчики движения. Вновь придется менять схему. Леон не видит нашивок на черном — это не армия, не спецслужбы. Конкуренты. Он слышит переговоры коллег в коммуникаторе. Теперь и они увидели ползучую армию, мудро наступающую разрозненными группками с трех сторон. Четвертая — высокогорное озеро. Видимо, десант оттуда пока не планируется… В гомон голосов врезается один-единственный, так легко узнаваемый властный голос, от которого по позвоночнику пробегает сладкая дрожь. Майор Краузер, конечно, поднялся по тревоге, подключился к камерам из дома. — Открыть огонь на поражение, — коротко командует Джек. Леон выдыхает, ловит в прицел первую цель и жмет на курок. Ночь кричит сухим треском выстрелов и мигает короткими вспышками огней. Пуля звенит о металл совсем рядом. Противник кусается, но обречен. Если бы Леон не заметил, если бы другие проморгали, они подошли бы близко и укрылись под стеной. Так, на открытой местности? Вопрос получаса. — Пятый. Чисто, — Леон рапортует первый. Он сжимает армейские жетоны, вытащенные из-под узкого ворота униформы. Сколько месяцев или лет этой привычке? Леон цепляется за прямоугольники металла как за спасательный круг. В последние месяцы он заимел новый амулет от злых духов — полоску браслета с датчиком локации на запястье, но сегодня она скрыта под манжетой униформы. Сейчас повод — ерунда. Леон лишь пытается отчитываться профессиональным тоном, без детского восторга. Джек ничего ему не скажет сейчас, но Леон знает, что командир отметил, кто первым отчитался о зачистке, кто первым заметил врага и позже, в их постели, он получит свое заклинание — «хороший мальчик» или «молодец». В коммуникаторе один за другим идут отчеты о зачистке соседних квадратов. Лихорадочное крещендо выстрелов стихает, лишь с соседнего участка слышится одиночный кашель винтовки и… гогот в наушнике. Леон разворачивает дуло винтовки и всматривается в прицел. Дерьмо. Он видит последнего противника, мечущегося по полю. Укрытия нет. Спасения нет. Корпорация берет пленных лишь в редких случаях и простые бойцы руководство всяко не интересуют. Его коллеги развлекаются. — Попадешь ему в пятку, Четвертый? — Леон видит, как взрывается фонтанчиком земля у ног человека. Тот дергается, подпрыгивает, пытается уйти влево, вправо,. назад — но останавливается обреченной жертвой, натыкаясь на очередной выстрел у ног. — Чечетка! — ржут его коллеги. — Подбодри-ка его, брат, — Леон видит, как человек спотыкается, поднимается, волочит ногу. — В коленную чашку! — торжественно заявляет Четвертый. Начинается спор «почти или точно»? — А давай в локоток… а давай в ладошку… а ухо ему можешь снести? Отличная оптика дает ему возможность видеть каждую рану, расцветающую на теле обреченного. Он все еще пытается встать, ползет на коленях, дергается… Леон скрипит зубами и слышит себя со стороны. — Хватит. Завязывайте, — его голос низкий, с угрожающими нотами… — Ой, не порть веселье, Пятый, — голос Четвертого едва знаком. Новенький. — Я сказал, хватит! — рычит Леон и ловит себя на мысли, что готов развернуть винтовку еще дальше, на соседнюю вышку. — О-о, красавчика повысили? Я не помню, чтобы тебя уполномочили… На новичка шикают, но того несет — так бывает, когда жажда крови перекрывает разум. — Пятый, все нормально. Дай развлечься, — примирительно, кто-то из стареньких, поддерживаемый еще десятком голосов. — Вы. Все. Я сказал. Хватит. Завалите. Ебало, — Леон и сам будто не в разуме. Он убивал в армии, на госслужбе, здесь, но его душу заливает холодной яростью. Он прицеливается и его выстрел прекращает мучения неизвестного человека. — Сука… — публика разочарована. — Расходимся, ребята. А Леон не может отвести взгляд от неподвижной фигуры в изорванном выстрелами тряпье. Оптика в режиме тепловидения и он в прямом эфире наблюдает, как яркое свечение живого существа гаснет, тепло уходит из остывающего тела… человек становится темной грудой мертвого мяса, сливаясь с напитанной кровью землей. — Дерзкий, потому что папочка прикроет? — шум голосов стихает. Четвертый вступил на запретную территорию. А Леон… Леон и сам звереет, сам алчет крови… — После смены, — четко и медленно. — За полигоном. Можешь взять с собой друзей. Он готов вырвать горло этому человеку зубами. — Да без проблем, ты… сучка майора… — эти слова не задевают Леона. Он знает, что потерявший границы Четвертый сказал то, что остальные знают, но благоразумно не озвучивают. Он едва слышит тихий комментарий «это пиздец» от кого-то из коллег. — Довольно. Истеричка номер четыре — ко мне в кабинет с утра. Истеричка номер пять — ко мне. Сейчас. Тебя сменят через десять минут. Все понимают, что «ко мне» для Леона — в их дом. Звучит как команда дрессированной собачке. Плевать. Плевать. Плевать. Леон чувствует боль даже через перчатку — он едва ли не рвет армейские жетоны с груди. Джек, конечно, слушал все. Видел все. Выжидал. Изучал. Делал выводы. Не вмешивался. — Третья бригада… — это уже не им. Джек абсолютно спокоен, даже скучает. — На уборку, пока мяско не протухло.        Пять утра. Леон медленно бредет по игрушечному городку, вдоль идеально постриженных газонов, фигурно высаженных вечно зеленых пихт, елочек и цветущих клумб. Он изучил каждый закоулок и его рука с магнитным браслетом машинально прижимается к замкам фигурных решеток. Щелк. Щелк. Щелк. Тихо. В квартале светятся буквально пара окон. Здесь отличная шумоизоляция. Большинство ученых и функционеров корпорации просто закрывают окна на ночь, крепко спят и не знают, что их пряничный мирок был атакован. Или не хотят знать. В их доме светится окно на первом этаже. Кухня. Он стоит минуту на пороге, кидает прощальный взгляд на блекнущие в предрассветном небе звезды и заходит. Джек в одних трусах стоит у плиты. — В душ и сюда, — кидает ему через плечо не оборачиваясь. Леон шепчет широкой спине, бугрящейся проработанными мышцами: — Да, сэр, — и тащит себя наверх, по дороге роняя сбрую с табельным, легкий бронежилет, водолазку, брюки… Ему предстоит воспитательная беседа и вряд ли этот бардак сильно усугубит его вину. Мелочь. В душе он просто стоит, омываемый горячими струями воды, и ни о чем не думает, а через двадцать минут — сидит внизу, ссутуленный непомерным грузом апатии, свалившейся ему на плечи. — Ешь, — он вяло ковыряется в омлете и заставляет себя глотать кусок за куском. Джек наблюдает за его мучениями с олимпийским спокойствием, а потом неимоверно быстрым движением выхватывает тарелку и фарфор с недоеденным омлетом летит в мойку, разбиваясь с жалобным звоном. Леон застывает с вилкой у рта, выдыхает и совершает подвиг — проглатывает последний кусок и аккуратно кладет вилку на стол. Он ждет. — Напомни мне, Кеннеди, — негромко начинает Джек и разбитая память Леона моментально выкидывает его лет на восемь назад. — Кто твой командир? Ему двадцать один. Он в кабинете майора Джека Краузера на пыльной военной базе в Неваде. — Вы, сэр, — тихо отвечает Леон. — Кто командир твоих коллег? — в тон ему интересуется Джек. — Вы, сэр… Он поднимает глаза и видит, как на дне расширенных зрачков пляшут багровые огни. Побочка лечения, как и черные линии, змеящиеся по скулам и шее. Леон не знает подробности лечения Джека. И не хочет знать. Есть окна, которые лучше держать закрытыми. — Я… — тянет Джек и словно задумывается над этим простым фактом. Леон ждет. — Я… А скажи мне, Кеннеди… Какого хуя ты решил командовать моими людьми? — его опаляет горячей яростью. — Я слепой и не вижу этих забав? — с каждым словом голос наливается угрозой, но апатия глушит в нем привычку кивать и соглашаться. Он устало трет виски и отмечает сузившиеся глаза, следящие за каждым движением. — Все нормально, Джек. Не болит… просто… Он выдыхает и усилием воли выталкивает из себя слова. — Я знаю, что не прав. Я не хотел на это смотреть… — Не хочешь — отвернись, — ровно отвечает Джек. Молчит. Глубоко вздыхает. Месяц от месяца они становятся ближе и иной раз кажется, что Джек рядом с ним старается унять свой бескомпромиссно тиранический характер. А может этот машинальный жест, так часто мелькавший раньше у Леона, мучившегося головными болями при лечении, повлиял… Леон не хочет жалости. Он в порядке. — Ты прав, Джек. Но я не смог, — это признание выходит гораздо легче, чем логичное в данной ситуации «Простите, сэр. Это не повторится, сэр. Виноват, сэр». — Не смог… — эхом повторяет Джек. Из глаз ушли багровые огни, но неподвижные зрачки сканируют его от макушки до пяток. Джек нависает над столом широченными плечами, расписанными ветвистыми узорами шрамов, протягивает раскрытую ладонь и холодная рука Леона находит свой добровольный плен. Большой палец очерчивает голубоватые венки на запястье и играючи задевает металлический браслет. Блестящее хирургической сталью напоминание, кому принадлежит Леон. — Итак. Зачем ты это сделала, принцесса? — это звучит вкрадчиво, с мягкими рычащими нотками, словно они в постели и ласкают друг друга перед соитием. Джек не был бы отменным командиром, если бы не умел моментально менять тактику. — Нерациональная трата боезапаса, — шепчет Леон с кривой усмешкой. Что ему еще сказать? Джек и фыркает, как хищный зверь, удивленный, что едва живая мышка решила его обмануть и прикинуться глупенькой и мертвенькой. — Это ты доктору Вескеру расскажешь. На тайной вечере… Боженька любит беседы про рациональное и оптимальное. — Не богохульствуйте, сэр… — неслышно выговаривает Леон, память которого вновь выкинула нелепый кульбит и забросила его к мертвым родителям-католикам, к рождественской мессе, причастию и вере в высшую силу, что желает лишь блага своим неразумным чадам. — У нас тяжелая работа, Леон, — Джек грамотно цепляет его интонацией, выделяя нужно слово. — Парням надо выпустить пар. Надо расслабиться. — И мне тоже… — Леон продолжает притворяться мертвой мышью. Логично, что с Джеком не работает. — Надо. Кино про звезды и моря. Ремонт идеально работающей посудомойки, — Леон для Джека абсолютно прозрачен. — Секс со мной, принцесса. Они оба никогда не признаются, что занимаются любовью. Секс так секс. Джек и здесь прав. Леон болезненно зависим от их близости. В этих руках он забывает обо всем. — Парни слишком тупые, чтобы изучать Млечный путь и Марианскую впадину, Леон, — сегодня Джек удивительно терпелив с ним. — А майор Краузер не может трахать их всех. — И не хочет. — Это грубая лесть, сэр… — Леон сжимает горячие пальцы и мечтает уткнуться лбом в твердое плечо напротив и заснуть. — Ты пожалел противника, Леон? — его подбородка касаются сильные пальцы. Спрятаться не получится. Леон мог бы фыркнуть удивленное — вообще-то я его и убил, сэр, — но это будет смешной ложью. — Да, — признается он. — Я его пожалел. Стук-стук. Джек мерно постукивает по металлическому браслету с квадратным выступом датчика локации. Леон задумывается, снял бы его Джек тогда, если бы Леон попросил? В знак доверия. Он не хочет знать. Пусть и это окно будет закрыто для него, как пласты его памяти о прошедших годах. Джек как-то спросил его — тебе нравится это украшение? После секса у них бывают ленивые разговоры, полные пауз и тончайшей тактильной близости из липкого единения изнуренных тел. — Мне спокойнее, что ты присматриваешь за мной, — прошептал тогда Леон. И это — правда. Стук-стук-стук. — Удивительно. Ты не меняешься, несмотря на… — Джек обрывает себя. Угол поджатых губ трогает улыбка, но глаза полнятся арктическим холодом. Словно Джек не определился, нравится ли ему это или нет… — Иди в постель, Леон. Я скоро буду.        Через долгие, укутывающие свинцовой усталостью, минуты Леон слышит Джека. Не слышит профессионально бесшумный шаг, но слышит звяканье пряжек и шорох ткани — майор Краузер подбирает с пола шмотки своего подчиненного. Он не открывает глаз, когда рядом хлопает дверца шкафа — он и так знает, что его униформа будет аккуратно пристроена на вешалки. Они встречаются взглядами лишь тогда, когда его разворачивают на спину и он видит совсем рядом резкие черты хищного лица. Он помнит каждую морщинку в уголках серых глаз. Тяжелая ладонь ложится на затылок. Леон знает, что шершавые пальцы будут играть с каждой прядью и щурится от удовольствия, как домашний кот. Сухие губы касаются его, прихватывают верхнюю, потом нижнюю, снова верхнюю — целомудренно и аккуратно. Леон нежится в тепле и получает свое наказание. — Сегодня моя принцесса расслабляется. Смотрит кино про звездочки и рыбки… Джек замирает над ним, обводит твердым пальцем припухшие губы и включает чертово хриплое мурлыканье большого хищника, на которое так падок Леон. — Завтра с утра на построении принцесса залезет на табуреточку и зачитает коллегам Устав службы безопасности Корпорации. Леон кусает твердый палец в знак молчаливого и абсолютно безнадежного протеста. — Параграф о субординации. Параграф о конфликтных ситуациях в коллективе… — Любой конфликт линейного персонала решается через обращение к старшему офицеру… — шепчет Леон. — Молодец. А так же моя принцесса зачитает список должностей, выше ее по званию. Все, блядь. Старший группы, старший смены, оперативный дежурный… Чертов майор Краузер… Леон не может злиться сейчас. Не тогда, когда влажные пальцы покидают его рот, легко сжимают сосок, а Джек, не отрывая от него неподвижного взгляда, садится между его раскинутых ног и невыносимо правильно решает за него: — Тебе нужно расслабиться, Леон. Его мягкий член моментально твердеет в плену горячего рта и Леон действительно расслабляется — так, как возможно только с Джеком.        — Аплодисменты, ребята. Молодец, Кеннеди. Джек начинает аплодировать первым, в тишине. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Леон спрыгивает с табуретки и занимает место в строю. Сегодня он пришел на построение первым и знал, что его одинокая фигура на плацу, вытянувшаяся по необязательной без присутствия старшего офицера стойке «Смирно!» прекрасно видна из кабинета майора Краузера, а он, скорее всего, стоит с чашкой кофе у окна. Ухмылок и смешков было немного. Ничего такого, что Леон Кеннеди не может вытерпеть. Опытные сотрудники прекрасно знают, что это шоу с «сучкой майора» — не конец истории и держат нейтралитет. Лишь лицо Четвертого, имя которого Леон не желает знать, светится от счастья. Плевать. — Дамы, — Джек кивает на них обоих. — Жду вас на полигоне после смены. Краем глаза Леон видит, как лицо Четвертого мрачнеет. Сам он не меняется в лице, нет, сэр. Смена проходит быстро. Сегодня Леон бродит от поста к посту в научном комплексе и вспоминает карту звездного неба, когда слышит глухие крики из лабораторий или встречает конвои с едва переставляющими ноги испытуемыми. Бревна… звучит у него в голове, но он знает, как справляться. Южное полушарие: Созвездие Стрельца. … Созвездие Змееносца… Он слышит глухой удар о стену изолированного бокса и нечеловеческий вой. Он не подходит к маленькому окошку и не поднимает ставни, скрывающие внутренности камеры. Северное полушарие: Лира… Орион… Лебедь…        Водолей — пять звезд. Центральная — двойная… — шепчет он, переодеваясь после смены в спортивную форму, и идет на полигон. — Итак, девочки, — Джек усаживается на складной стульчик и закуривает. До Леона доносится знакомый запах жженого чернослива. — Считаю, что вам нужно поболтать, — Леон считает квадратики на резных подошвах ботинок. Майор Краузер вытянул ноги в их сторону и с наслаждением потянулся. Он согласен с командиром. Поболтать просто необходимо. Расслабиться. Выпустить пар. — Приступайте, — Леон поворачивается к противнику и его губы сводит острозубая улыбка. У него еще нет шрамов на лице, но он отчего то уверен, что сейчас этот оскал похож на фирменную улыбочку майора Краузера. Этот оскал Леон пытается стереть получасом позже, стоя в общей душевой. Он один в гулкой пустоте кафеля и рядов одинаковых шкафчиков. Сегодня один освободится, на месяц так точно. Он набирает полные ладони обжигающе горячей воды и плещет в лицо. Нет. Его губы кривит все та же улыбка. Ему больно — у него разбиты костяшки в кровь, а пару минут назад он извлек из ямки между указательным и безымянным пальцем нечто, что скорее всего является осколком зуба. — Продезинфицировал? — Джек, как всегда, возникает бесшумной тенью за его плечом — Да, сэр, — Леон знает и то, что после душа Джек лично обработает его ссадины еще раз и не переминет отчитать за неосторожность в стиле: Твою мать, Кеннеди, этот долбоеб достоин за тобой на слив унитаза нажимать, это его максимум. Какого черта ты с ним так долго возился? Еще пару ударов пропустил. Боль лечит боль, подумает, а может, и скажет Леон. Он знает, что Джек поймет его. Огромная фигура делает шаг и приглушает поток воды до минимума, опирается на стену и рассматривает его обнаженное тело. — Когда-то я любовался на хорошенького мальчика в облезлой душевой казармы, — здоровая рука тянется к его лицу. Джек не обращает внимания на воду, что льется на рукав его униформы. Мокрая ткань облепляет рельефные мускулы и становится странно, что эта широкая ладонь может так нежно гладить его по щеке. Острозубый оскал стирается под требовательными движениями, его скулы и губы, сведенные этой кровожадной улыбкой отпускает, и Леон может лишь потереться скулой и поцеловать грубую кожу. — Все-таки ты думал обо мне… — шепчет он, прислоняясь распаренным плечом к холодному кафелю, рядом с Джеком. — Как можно не думать о хорошеньком мальчике с глазами раненого олененка, Леон, — неужели он был таким? — О его белой коже… — Джек поднимает изуродованную бровь и выдает, словно удивляясь самому себе. — Лилейной. Боже. Леон чувствует, как его щеки горят, и не от горячей воды. — Мальчишка обгорел на втором же построении и стал похож на белого котенка с розовым носиком. Леон фыркает. — Мне нравится, что и сейчас мой мальчик смотрит на меня такими же глазами. Несмотря ни на что. Он нелепо стесняется, старается отвернуться, но грубая ладонь удерживает его за подбородок. — Мой мальчик смотрит так только на меня, — его губы податливо открываются под легким нажатием большого пальца. — Знаешь, о чем я еще думал, Леон? — голос становится ниже, а взгляд горячее. Леон плавится под этим взглядом и догадывается о мыслях Джека. Их желания сейчас совпадают. — Думал, что мальчик встанет передо мной на колени, на кафель душевой казармы, откроет свой милый ротик… и будет смотреть на меня глазами раненого олененка… когда мой член будет у него во рту. — Прикажете приступать, сэр? — шепчет Леон, чувствуя себя желанным. Нет. Любимым. — Приступай, новичок. Он опускается на колени, не дослушав, и его пальцы лишь немного дрожат в нетерпении, быстро справляясь с пряжкой ремня и молнией форменных брюк. Ему очень хочется закрыть глаза в наслаждении, когда тяжелые ладони ласкают его волосы, не заставляя, а благодаря за старание, но он не отрываясь, смотрит в ледяные глаза снизу вверх, работает языком, губами и лишь немного задыхается, принимая член глубоко в горло, а потом — глотает и облизывает губы. Все хорошо.        — Через неделю улетаем. В Африку, — Леон приподнимается на локте и изо всех сил старается не выдать своего детского восторга. Джек иронично щурится — я все вижу, Кеннеди. — Ты засиделся. Это — работа не твоего уровня. Надо делать следующий шаг. Изучи и повтори. Леон выключает очередное кинцо про черные дыры и горизонт событий, и погружается в чтение. — Обеспечить безопасность сделки по продаже биоактивного вещества*, — что глубоко внутри шепчет «биооружия, будь честным» — этот голос глухой и чужой. Его легко заткнуть. Леон и сам не знает, откуда в его памяти нет-нет и всплывают термины типа «биотеррор», «биооружие» или мелькают мутные картинки типа стилизованного красного зонтика. — Вероятные противники — BSAA/DSO/армия. Он получает своего «хорошего мальчика» и улыбается, целуя чисто выбритую скулу. — Моя принцесса довольна? — конечно. Джек знает, что ему нужно, и это прекрасно. Этой ночью Леон впервые за долгое время видит сон. Не кошмар, просто странное нагромождение отрывистых кадров… Он видит поезд, летящий к рассвету из темного подземелья, полного чудовищ. Видит две размазанные кляксы-фигуры, больше и поменьше. Отчего-то он думает, что это женщина и ребенок. Он видит изумительной красоты рассвет в пустыне, дорогу к солнцу, а его ладонь дергается, будто сжимает маленькую детскую ручку… Он просыпается раньше Джека, тихо одевается и спускается вниз, приготовить им завтрак. Он помешивает омлет в глубокой сковородке, смотрит на расходящиеся спирали, силится вспомнить еще раз странный сон, но… Уже не может. Он включает наушники, слушает аудиогид про Африку и улыбается.