Ad aeternum

Весь перелет до Африки в джете корпорации Леон просидел, уткнувшись носом в иллюминатор. Они летели ночью и Леон, конечно, не мог не рассматривать бескрайнее звездное небо. Майор Краузер, оставшийся без внимания, был недоволен и поглощен ревностью к блистательному великолепию вселенной. Пихал его под бок и ворчал: — Леон. Я не хочу, чтобы твой нос превратился в свиной пятачок. — Джек… пожалуйста, — молил Леон, отдав на растерзание Джеку свою руку. Джек хмурился, засовывал его ладонь в себе в штаны, щекотал под мышками, требовал, чтобы Леон поспал, поел, поговорил с ним, посмотрел на него… — Как настроение, Леон? — Ты все запомнил по миссии, Леон? — Съешь-ка круассан, Леон… — О, а как называется эта звездочка, Леон? — тыкал его в плечо майор Краузер, ни разу не посмотрев в иллюминатор на ночное небо. …но под конец Джек сжалился и даже разрешил посидеть в кабине пилотов. Забавно, но настроение в полете у всех было приподнятое, что у пилотов, что у стюарда, что у представителя корпорации, к запястью которого был пристегнут дипломат с биоактивным содержимым. Даже Джек расслабился и позволил Леону, заодно и себе выпить по бокалу вина. Будто они летят в отпуск, а не на миссию. — Ты всех заражаешь своим детским восторгом, Леон, — вынес вердикт Джек, после нахмурился, рыкнул на него «Готовьсь!» и за полчаса до приземления они были в полной сбруе — полевая форма без знаков отличия и принадлежности, пистолеты, ножи, винтовки, бронежилеты, рации и балаклавы. Леон насмотрелся на приближающуюся пустыню, маленький городок с островками зелени, выдохнул — и его тактический ботинок вступил на иссушенную землю африканского континента. Был ли он в Африке раньше? Пустота. Он не помнит. Леон улыбается под тесной полумаской — он открывает заново весь мир. — Выходим, — коротко командует низкий голос в наушниках. Леон взвел курок пистолета и заскользил следом за Джеком, прикрывавшим представителя корпорации. Опекаемый ими человек нервничает и пугливо оглядывается Наверное, новичок.        — Твою мать, — Крис снял еще одного амбала, который кинулся на него с голыми руками. Глядя в красные, налитые кровью глаза он согласился с Шевой. Эти маджини, как назвала она их назвала, явно под чем-то. Очередное биологическое вирусное дерьмо. Продираясь сквозь толпу, он потерял половину местной поддержки от BSAA и не успел перехватить курьера от Tricell. Сделка состоялась. Пришлось разделиться. Шева с ребятами погналась за местным любителем биооружия и его бандой, рванувшими в пустыню с кейсом, а Крис и остатки отряда — за представителями корпорации. Дерьмо. Они вновь не успевают. — Они бегут к самолету, — шипит рация. Крис попросил бы поддержки. Затребовал бы воздух — вертолет, что может расстрелять птичку корпоратов и оставить их здесь, на земле, но не может. Вертолет, подбитый из РПГ врага, догорает где-то за их спиной. Крис уже видит мелькающие фигуры врагов. Курьер в костюмчике и сопровождение. Двое. Здоровый шкаф, удивительно быстрый для таких габаритов, и чуть ниже, стройный и гибкий. Оба в черном. Крис видит отточенные профессиональные движения, удивительную слаженность действий и понимает — эта схватка будет серьезной, хоть численный перевес на его стороне. До самолета остался лишь один ангар, заваленный ящиками, контейнерами и прочим хламом. Курьер явно задерживает своих охранников, спотыкается, виснет у меньшей фигуры на руках. — Я бы… Крис не успевает додумать мысль, которая пришла в головы и противнику. Они решили разделиться. Курьера толкают под зад — бежать вперед, к самолету, тот упирается, виснет уже на здоровом… тот хватает курьера и взваливает дергающееся тело на плечо. Черта с два этот шкаф стал бежать медленнее с взрослым мужиком на себе. А вот второй, ростом пониже, исчез. Испарился, мать его. Крис командует остаткам отряда разойтись и не терять бдительность. Второй наверняка засел где-то за контейнерами и будет прикрывать отход. Уже одно это тормозит его. Он делает пару бесполезных выстрелов в сторону огромной фигуры — конечно, мимо. Слишком далеко… Выстрелы. Выстрелы. — Твою мать… — он слышит в наушнике стон боли. Он прячется за контейнером и орет в коммуникатор: — Кто?.. Кто?.. Молодой да буйный. Полез вперед, на открытое место, где его и снял враг, невидимый для Криса и его парней. Крис ненавидит это. Ненавидит терять людей одного за одним. — Капитан, что делать? Крис берет бинокль и выглядывает из укрытия. Его человек на полу, бьется от боли, зажимает себе рот, но сдавленные стоны все равно слышны в наушниках. — Надо вытащить его, шеф, — их осталось четверо. Всего лишь четверо… — Нельзя, — орет Крис в рацию. — Это ловушка… Он уверен точно, что боевое подразделение Tricell — профи. И этот, так удачно подстреливший его бойца — тоже. Крис видит в оптику раны — обе ноги, в мякоть, чуть выше колена. Недостаточно для того, чтобы умереть или потерять сознание, но достаточно для того, что выть от боли и безысходности, не имея возможности отползти в укрытие. Приманка. Ловля на живца. Старая снайперская уловка, знакомая Крису еще по службе в армии, но она работает. Его люди матеряться и скрипят зубами. Каким бы ты ни был профи, смотреть и слышать, как страдает твой боевой товарищ, невыносимо. Тот старается сдержаться, скребет непослушными пальцами по подсумку с аптечкой, расстегивает… Крис молится, чтобы там остался обезбол, он уже видит в окровавленной руке знакомый спрей, радуется хоть это и… Да, мать твою. В Tricell работают профи. Один выстрел-насмешка и жестянка спрея разлетается в пыль. Хуже — раненый сдался, закричал в голос от отчаянья. Хуже — парни не слушают капитана, перебегают между ящиками и блоками, подбираются поближе к раненому. Хуже — в наушниках на общей частоте звучит тихий смех врага. — Это провокация, — орет Крис в рацию, но его голос уже не слышен за грохотом выстрелом. Двое рванули вперед, пытаясь найти снайпера. Двое — побежали к раненому, почти успели, но… Изумительно быстро и четко. Выстрел. Выстрел. Выстрел… Пять выстрелов. Крис остался один. Его накрывает ярость. Он помнит Раккун-сити. Помнит S.T.A.R.S. Их осталось так мало, тех, кто начинал с ним… Джилл, Пирс… Барри… остальные — мертвы, и Крис помнит каждого. В дурмане он едва слышит Шеву. — Большая часть осталась лежать в пустыне, если тебя утешит, — отчитывается она. — Но покупатель ушел с товаром. Дерьмо. Эта миссия будет провалом, если Крис не сделает хоть что-то. Он смотрит на удаляющуюся здоровую фигуру, которая тащит курьера и бежит так удивительно легко. Видит самолет с горящими габаритными огнями. От турбин под крыльями уже идет жар — пилот готов к взлету… Он принимает решение. Он взрывает светошумовую гранату, одну, вторую, бежит, взрывает коммулятивные, вслепую, надеясь, что заденет невидимку, потом — взрывает маскировочную, обдающую его облаком белого газа, что должно скрыть его передвижение. Он не хочет оставлять снайпера за спиной, это практически самоубийство, но надеется проскочить, догнать… В какой-то момент он думает, что все получится. Что его противник ослеплен вспышками или задет осколками… Мощный удар в грудь с ноги едва не сбивает его на пол. Невидимка показался. Черная фигура в маске танцует перед ним, невесомо переступая с ноги на ногу. Крис вспоминает гибель ребят и дает ярости поглотить себя с головой. Большой человек уже у трапа… Крис все равно не успеет, так хотя бы убьет эту мразь… Или мразь убьет его. Серьезный противник. Быстрый, гибкий, верткий, тактически грамотный. Крис тяжелее, но не может подойти достаточно близко надолго, чтобы воспользоваться преимуществом в росте и весе, свалить с ног и сломать чертову шею врага. Он отстрелял последние патроны, а черная фигура, словно издеваясь, все также танцует перед ним. Криса на мгновение ослепляет блик — нож. Ну что же. Ножевой так ножевой, хоть Крису ближе огнестрел. Их клинки встречаются, звенят и пьют кровь. Противник пропустил один скользящий, Крис — два. Он вглядывается до рези в глазах в легкую фигуру, пытаясь найти слабое место в обороне и вдруг понимает… понимает то, о чем настойчиво шепчет его инстинкт эти долгие минуты. Ты знаешь его, Крис. Знаешь. Этот удар с ноги в грудь, лишивший тебя дыхания. Это виртуозное владение клинком. Этот контрудар и блок. Вся эта стройная гибкая фигура тебе знакома. Он едва уходит от удара в бок, отскакивает и смотрит в лицо, закрытое полумаской. Он видит лишь белую кожу и глаза. Большие голубые глаза, отливающие холодными бликами лезвия. Глаза без эмоций, холодные, как лед, и… знакомые до боли. Глаза человека, которого он помнит, которого все похоронили, хоть никто не видел его трупа… — Леон… — не верит себе Крис. — Леон! — рычит вне себя, отскакивает в сторону, пытаясь осознать.        Кеннеди жив. Кеннеди работает на противника.        Крис ошеломлен, выбит из колеи, озлоблен, он хочет понять и не хочет убивать Леона… не чтобы это убийство у него получилось бы легко, конечно. Он получает еще один удар ножом, распоровший плечо и отходит еще дальше. Жестокосердный предатель или запуганная шантажом жертва? Спектакль с разгромленной квартирой агента Кеннеди и следами его крови или настоящая драка? Странно, странно, странно… Даже если агент Кеннеди предатель и переметнулся на сторону врага, о чем и подумать дико, невозможно не показать, что они — знакомы. Клэр? Пусть они с Кеннеди не были близки, но Клэр… При звуке своего имени Леон и не дернулся. Не сбился с ритма, не отступил, не выкрикнул насмешку, не отвел глаза в сторону. Невозможно не выдать себя глазами, взглядом, движением зрачков в сторону… Невозможно. — Леон! — кричит Крис, уклоняется и переходит в глухую оборону. Он надеется, что смена стиля боя и отсутствие агрессии повлияет, но черная тень все также пляшет перед ним, прощупывая, выискивая бреши, выжидая момент для решающего удара. Голубые глаза все также холодны и сосредоточены. Леон смотрит на него, как на пустое место. Это странный, отстраненный взгляд без грана человеческой эмоции — ни злости, ни боевой ярости, ни насмешки. Леон его не узнал. Крис получает серьезную рану в бедро и едва уходит от второго удара, уже в шею. Он вспоминает последние доклады по Tricell. Не только по биологическому оружию и ненавистному Вескеру. В голове хороводом мелькают отрывки — манипуляция сознанием, искусственная амнезия… Вдруг?.. Крис не верит, что Леон Кеннеди — предатель. — Ты меня не помнишь, Леон? — кричит он стремительной тени, что пытается зайти сбоку. Леон не отвечает, но сейчас Крис видит в широко открытых глазах быстро мелькнувшую тень. — Леон, это я, Крис. Крис Редфилд… мы с тобой… — он захлебывается воздухом, пропустив очередной удар ботинком в грудь, падает на колено и ждет финального удара. Он открыт сейчас. — Ты меня знаешь? — глухо звучит из-под полумаски. Голос такой же, как взгляд. Ровный, безэмоциональный, обдающий холодом. Да! Крис прав. Кеннеди не в порядке… Он вспоминает их давнюю встречу, в том подвале, где Леон убил двоих зараженных. Тогда казалось, что агент Кеннеди — бесчувственная машина, робот, человек-функция. Но Крис ошибался. Тогда Крис просто проглядел хорошо спрятанную боль, усталость, пепел надежд и веры. Сейчас он видит перед собой истинное бесчувствие. Но Леон не наносит удар. Ждет. Возможно, есть надежда… — Да, Леон, — он говорит быстро, — я знаю тебя. Ты знаешь мою с… Сегодня тот ебаный день, когда Крис Редфилд опаздывает везде и всюду, опаздывает предотвратить, пресечь, догнать и поговорить. Леон знакомо склоняет голову чуть влево, прижимает палец к уху. Понятно, коммуникатор. Крис поднимается на ноги, тянется к фигуре в черном, оставив всякую осторожность, но Леон отскакивает и исчезает за контейнером. Секунда — и Крис видит стремительную фигуру, бегущую к самолету. Нет. Нет. Нет. Он вновь теряет себя, колет обезбол в бедро, бежит за мелькающей черной тенью, выскакивает на поле — самолет все ближе. Удар — он по инерции делает несколько шагов и падает на колени. В него стреляют с трапа самолета. Тот, большой. Тяжелый бронежилет защитил Криса от проникающего ранения, но не спас легкие от контузии. Он не сдается, кашляет, поднимается на ноги и видит, как Леон одним прыжком запрыгивает на трап. Огромный человек хватает его за плечо и закидывает в салон. Издевательский жест здоровой ручищей: — Пока-пока… А потом Крис видит нечто маленькое и темное, летящее в его сторону. Граната. Он кидается в сторону, перекатывается, еще — его оглушает взрыв, режет тысячей мелких осколков и накрывает пустотой с одной лишь мыслью — ты не успел, Крис. Позже его найдет Шева, раненого, с порванной барабанной перепонкой, но живого, а в файлах по Tricell добавится новый параграф, под грифом Совершенно секретно.        — Сюрпри-и-из, — хрипло поет Джек и кидает гранату в человека из BSAA. Крис, вспоминает Леон. Имя противника — Крис. Дверь самолета медленно встает в пазы, отрезая его от сжавшейся в комок фигуры и грохот взрыва Леон уже едва слышит за гулом двигателя. Он садится у иллюминатора, смотрит вниз — но шасси уже оторвались от земли. Он не видит ничего, кроме удаляющейся взлетной полосы и облака песка на месте взрыва гранаты. Он почему-то хочет, что враг остался жив.        Леон смотрит на свои руки — они не дрожат. Он помнит армию, помнит, что первые спецоперации давались ему нелегко. Он убивал, защищая себя. Он мог бы убить, защищая слабого, но их с командиром посылали убивать… просто людей, не монстров. Например, «устранить угрозу превентивно». Как-то Леон подвыпил с командиром и недобитый коп в нем открыл рот: — Это казнь за мыслепреступление? Есть доказательства? Как можно… — Как можно в живого человека хуем тыкать? — смеялся над новичком майор Краузер. — Это война. Или ты, или они. Это — работа.        Работа. И сейчас это — работа, говорит себе Леон и автоматически ищет взглядом Джека. Привычка с армии цепляться за командира в поисках… покоя. Майор Краузер прохаживается по салону огромным зверем. Отчет Вескеру — кратко, по существу, с довольной улыбкой, обнажающей острые зубы. От Джека фонит животным магнетизмом напившегося крови хищника… это не пугает, успокаивает. Мгновение, и Джек рядом. Его запястье с металлическим браслетом накрывает здоровая ладонь, сжимает до боли, будто напоминая о своей силе, гладит покрасневшую кожу, проверяет, не скрывая, пульс шершавыми кончиками здоровых пальцев, вновь гладит… — Вы не против, если мы задержимся на пару суток? Хочу показать Леону национальный парк в Кении. О, Леон теряется. Он действительно хотел бы… — Спасибо, шеф. Секунда и Джек уже командует пилоту — летим в Найроби. — И ты штанцы просушишь, — кидает насмешливое курьеру, забившемуся в темный угол. Насчет штанцов — не фигура речи. Леон понимает, что гражданские не привычны к выстрелам, свистящим у виска, к раскроенным черепам, к смерти глаза в глаза… А он, Леон? Он… — Итак, принцесса, — Джек закидывает его ноги себе на бедра и, не стесняясь стюарда и курьера, откровенно лапает, иначе и не скажешь, от колена до паха. Боже. — Джек, — шепчет Леон, пытаясь удержать широкую ладонь подальше от молнии на брюках. Джек отступает, но лишь для того, чтобы развязать шнурки на тактических ботинках, стянуть с Леона обувь, носки и заняться массажем стоп. До Джека он и не представлял, насколько это приятно. Терзающее его смутное чувство… чувство неправильности? чувство искаженной реальности? Леон не может определить… но это чувство отступает, словно он — музыкальный инструмент, давший фальшивую ноту, но под этими руками он становится правильным. — Как рыбалка? — легко интересуется Джек. — Рыбка клюнула на червячка? Идея со с раненой приманкой — вернее, приказ отработать так — была майора Краузера. Сейчас Леон плавится от методичной работы сильных пальцев на ступне и пытается понять странность, вновь показавшую загадочный лик. Этот жестокий метод не новость для Леона Кеннеди, но он помнит свои чувства еще с армии. Неприятие. Протест. Беспомощную злость. Чувство вины. Помнит. Но не чувствует сейчас. Лишь эхо тех болезненных эмоций, приглушенное и пресное. Безвкусное, по сравнению с его чувствами к Джеку, каждое движение которого сейчас заставляет его тело томиться в сладкой неге. Блеклые отрывки неважного и сочные, яркие эмоции от одного взгляда глубоко посаженных глаз в сетке тонких морщин. — Ты все сделал правильно, — Джек ласкает косточку на лодыжке, вырисовывая мистические знаки на покрывшейся мурашками коже. — Время. Численное превосходство. Леон кивает, но не может отвлечься от холодящего его нервы самоанализа. Приказ был майора Краузера, но этот тихий смех, этот выстрел в лечебный спрей, лишивший того человека перед смертью шанса умереть без боли… Это ты, Леон. Что с ним случилось? Это отголоски болезни?.. — Леон? — Джек, конечно, считывает лихорадочный блеск его глаз и внимательно слушает. — Может быть, стоит показаться доктору Вескеру с этим? — Леон впадает в мнительность, сомневаясь в своей голове. — Может, у меня просто… что-то вновь… перегорело в голове? — Давай подождем, Леон, хорошо? — Джек удивительно мягок сейчас. — С нашей работой невозможно сохранить остроту чувств новичка спустя годы. Леон кивает, да, верно, и мутно вспоминает свои отвратительные визиты к штатному психоаналитику и слова-диагнозы, выдаваемые деловито-обезличенно: Синдром эмоционального выгорания. Профессиональная деформация личности. Адаптация к стрессогенному влиянию… — Еще что-то, принцесса? Что-то еще. Странность снова показывает ему хитрую мордашку — заметишь или нет, Кеннеди? А если подумать? Что-то еще — Леон встретил человека, который его знает. Важное событие для человека с частичной амнезией, верно? Нет. Леон не чувствует важности. Ему интересно, как было интересно тогда, в бою, но боевая задача — важнее, как сейчас — важнее Джек. Леон не снял маску, не потребовал у человека подробностей, лишь только услышав свое имя. Его интерес был едва тлеющей искрой, даже не пламенем свечи. С тобой что-то не так, Кеннеди, шепчет чертова странность ему на ухо и корчит насмешливые гномьи рожицы. Твои реакция — ненормальна. С тобой что-то сд…        Джек сжимает его лодыжку, склоняется, не обращая внимания на взгляд стюарда, задирает штанину и звонко чмокает его в голень. — Джек, боже. Грязные ноги… — смеется Леон и изгоняет хитромордого уродца из разума с его настырными намеками о каких-то странностях. Только настоящее имеет значение. — Да неужели? — Джек театрально принюхивается. — Моя принцесса пахла карамелькой даже после штрафного марш-броска вокруг военной базы… Леон закрывает лицо ладонями и обреченно интересуется, не нюхал ли майор Краузер его стиранные носки, которые висели печальными соплями на спинке казенной койки? — Военная тайна, Кеннеди. У тебя нет допуска… Отсмеявшись, Джек возвращается к своему вопросу. — Он меня узнал, хотя я был в маске, — Леон сползает вниз по сиденью и прикрывает глаза. Ему сонливо, тем более Джек откинул спинку кресла и укрыл его пледом до подбородка. — Я… и он… работали вместе?.. — он почти засыпает. Первая спецоперация вне пряничного городка вымотала его, а весь перелет сюда Леон таращился на звезды, вместо того, чтобы спать. Все-так Джек прав… всегда прав… — Возможно, пересекались. Я не все знаю о твоей жизни без меня, принцесса… — Джек понижает голос и горячие руки, скользнувшие под плед, гладят его живот. Приятно. — Если хочешь, попробуем узнать подробности. Напомни мне позже, Леон, — Леон угукает и засыпает под мерный гул двигателя. Они так ничего и не узнали. Нет, Леон не забыл. Этот человек, так отчаянно выкрикивающий его имя, превратился в неважный эпизод его новой жизни. Неудачная серия, ошибкой режиссера появившаяся в восхитительном фильме. Серия, скучная настолько, что ее проматываешь, когда пересматриваешь шедевр заново — твою мать, титры интереснее этой тягомотины! Человек не любит тратить время на то, что не вызывает у него эмоции, верно?        — Кого-то он мне напоминает, — Леон косится на майора Краузера и улыбается. Лев. Царь зверей, да? Леон уже полчаса торчит с биноклем наперевес, свесившись из джипа, и смотрит, смотрит… Все зверье нацпарка Найроби удивительно, но это… Неподвижные янтарные глаза. Клыки. Густая грива. Мощные лапы. Сила. Власть. Величие. И шрам через морду, от лба до подбородка… Джек выхватывает у него бинокль как раз в тот момент, когда огромная кошка разворачивается к ним задом, припадает к земле передними лапами и тянется, оттопырив хвост с кисточкой. — Однако… — майор Краузер явно проникается уважением к льву.— Ну и яйца… Леон смеется и едва помнит, что считанные часы назад его руки были обагрены кровью. Золотое правило командира — хорошо поработал, хорошо отдохни. До Джека он и отдыхать-то не умел. Тащился мимо жизни полутрупом, а сейчас… — А этот мне тоже кое-кого напоминает, — Джек указывает на львенка. Совсем маленький, с мягкой плюшевой шерстью, будто игрушечный, едва стоящий на лапках в забавных попытках скопировать взрослого хищника. И совсем один. Леон переживает, выискивает взглядом мать, но становится свидетелем редкой сцены. Хозяин прайда вальяжно подошел к львенку и… — Уф, — Леону почудилось, что огромная зубастая пасть проглотит ребятенка целиком, но лев удивительно нежно прошелся шершавым языком по дитенышу, а широкая когтистая лапа аккуратно валяет неокрепшеее тельце по песку саванны. Играют. Львенок впивается в царственное тело мелкими зубками и даже попробует царапать мощное бедро задними лапками, как домашняя кошка точит когти: тыц-тыц-тыц. Великолепный зверь явно снисходителен к шалостям котенка. Леону уверен, что янтарные глаза хищника довольно щурятся при взгляде на звереныша. На обратном пути Джек развил целую теорию. — Это отец-одиночка, Леон. Он нашел и усыновил бедную потеряшку с голым пузом. Ты видел его животик, Леон? — живот Леона подвергается нападению цепких рук. — Такой голенький, гладенький, совсем без шерстки…        Новая жизнь щедра к Леону Кеннеди. Он не мог и представить, что суровый майор Краузер может быть таким. Весёлым и нежным, готовым исполнять его капризы, от просьб «сфотографировать на фоне…» до робкого желания задержаться в сказке дикой природы Кении еще на пару часиков. Леон иногда думает, что раньше нечто тайное угнетало душу его любовника, делая характер, кованный войной и смертями, еще острее. Сейчас этот загадочный груз исчез с души Джека Краузера. Иной раз Леон думает, что в этом есть и его заслуга. Словно Леон Кеннеди действительно — наконец-то — стал истинно хорошим мальчиком для Джека. Прекрасный день и чудесный вечер.        Они с Джеком пошли на ужин в ресторан отеля. Насмотрелись на удивительные танцы африканского континента. Насмотрелись на блестящие маслом иссине черные гибкие тела и яркую мозаику национальных костюмов. Леон напробовался местных блюд и выпил, под строгим контролем командира, местную брагу — чангаа. — Градусов 50, — прокашлялся он и зажмурился в удовольствии, как тот львёнок, когда грубые пальцы осторожно вытерли с его щеки непроизвольно выступившую слезу. А под конец… Конкурс на лучшую песню, ага. Черная, как ночь, красавица, обходит чтолик за столиком. Гостям вручается микрофон и карточки с куплетами популярных десятилетия назад хитов. Прдвыпившие гости исполняли песенки с разным уровнем таланта, но Леон обнаружил, что притоптывает ногой в такт старым хитам времен молодости его родителей и подпевает в голос. И он, Леон, может быть разным… — Black velvet and that little boy's smile… — и Джек не отстает. — Black velvet if you please… — Леон сбивается и краснеет, услышав хриплое — я бы трахнул тебя на чёрном бархате, Леон Секси Кеннеди… Интересно, какая песня достанется их столику? Интереснее, чем человек из BSAA, который знал тебя в прошлой жизни? Пошёл на хуй — Леон становится истинным профи и щелчком воображаемого пальца сшибает мелочь, вздумавшую показать сморщенное печёным яблоком личико из недр его сознания. Изыди, бес. Навсегда. Волоокая красавица с эбеновой кожей склоняется над ними. Леон заглядывает в карточки и смеется. Он помнит эту песню. Женский вокал, звонкий и нежный. Песня о вечном пламени. О вечной любви?.. Он уже открыл было рот отказаться, но Джек вновь удивляет. — Без проблем, — майор Краузер хватает шпаргалку с куплетами и откашливается. Красавица машет рукой диджею. Боже. — Close your eyes… — Леон слышит жалобный звон. Где-то позади разбился бокал или упала вилка в тарелку. Нервные люди. Сам он абсолютно спокоен — он помнит, как может орать майор Краузер на рекрутов на плацу. Или петь. В принципе, одно и то же. — Give me your hand, darling, — Леон подает руку и его ладонь упирается в широкую грудь. — Do you feel my heart beating? — конечно, он действительно ощущает мерное сердцебиение. Сейчас их сердца стучат в унисон. — Do you feel the same? — да, он чувствует. Чувствует, так ослепительно ярко… — Am I only dreaming? — подпевает Леон, хоть его голос и не слышен за рокотанием Джека. Его новая жизнь — прекрасный сон… — I watch you when you are sleeping, — признается Джек в том, что Леон и так знает. — You belong with me… — конечно, да, он кивает и смущенно улыбается. — Is this burning аn eternal flame? — да, снова да. Вечно…        Им выдали целых две бутылки шампанского в качестве приза. — Одну мне за пение, — ее они и приговорили под конец. — Вторую — чтобы я больше никогда не пел, — заявляет Джек и нетерпеливо стучит дном бутылки в двери лифта. Быстрее.        Вечером Леон впервые позволил себе сказать: — Давай займемся любовью, Джек. Тихо, неловко, но он сказал это вслух, глядя прямо в глаза с пляшущими багровыми огнями в зрачках. И то, как Джек поцеловал, его было молчаливым признанием их чувств. В ту ночь они действительно занимались любовью, как и в последующие. Ночи были разными — нежными и жесткими, неспешными и быстрыми, но каждый их раз был действительно любовью.        Следующий год Леон часто выезжал с командиром в большой мир. Иногда он встречал людей из правительства — DSO или BSAA. Он не испытывал к ним ненависти. Он просто выполнял поставленную задачу. Если он мог обойти противника — он скользил мимо неслышной тенью. Если нет — что же, либо он, либо чужие. Несколько раз он сталкивался с теми, кто звал его по имени. Одна операция, как выяснилось, была ловушкой. Люди поджидали именно Леона. Они не хотели его убить — Леон вытащил из бронежилета дротик с снотворным. Они даже пытались вызвать его на переговоры — агент Кеннеди, мы хотим просто поговорить! Леон не хотел разговаривать. Неинтересно. Он убил четверых, остальные отступили. Он не стал их преследовать — он не любит лишней крови. Джек, вернувшийся с другого объекта, слушал его с каменным лицом и остановившимися глазами, потемневшими от ярости. — В какую сторону они ушли, Леон? Джек исчез огромной тенью в указанном направлении, а Леон сидел на бетонном блоке и ждал командира, как было приказано. Джек вернулся через пару часов, пропахший порохом и смертью, долго прижимал его к широкой груди, гладил волосы вымаранными в крови руками и шептал, что никому не отдаст… Впоследствии каждая операция планировалась так, чтобы их парочка была в зоне видимости друг друга. Леон не возражал — и ему было спокойнее, когда рядом Джек.        В перерывах между миссиями Джек устраивал ему разгрузочные недели. — Так, — Леон получал особенно тяжелый шлепок широкой ладонью по заднице. — Режим степфордской женушки активирован на неделю. Да, сэр. Леон оставался дома на неделю. Иногда, если Джек считал нужным, и на две. Иногда, если Джек считал нужным, приезжал в клинику и без лишних споров ложился на так пугавшую его раньше каталку, лишь слегка сморщившись от обилия датчиков и электродов на висках, лбу, шее… — и краснел от шуточек Джека в стиле «Надо бы в попку датчик поставить. Проверить, как там частота сокращений, эластичность…» Просто осмотр, никаких процедур, но если бы доктор Вескер и Джек посчитали нужным — он бы не стал упрямиться. — Все отлично, — переодеваясь, он слышал тихий разговор Джека и Вескера. Через полуоткрытую дверь он видел огромный экран и свои, черт дери, мозги в разных проекциях. Затянутая в вечную черную перчатку ладонь указывала на какие-то области — темнее, светлее, подсвеченные зеленым или голубым. — Эффект со временем нарастает естественным путем. Вы и сами замечаете, Джек… — А еще я замечаю чей-то любопытный нос, — кивает Джек и повышает голос специально для Леона. Леон вздыхает и отходит подальше. Ему бы, как хозяину изучаемого мозга, возмутиться, но… Он совершенно спокоен. Не стоит из-за подобной мелочи нервировать Джека.        На отдыхе Леон готовит ужины и каждое утро делает сэндвичи для Джека на работу, больше не стесняясь ни майонезных сердечек, ни мордочек из джема. Устраивает генеральные уборки в их чистом доме. Чинит то, что не нуждается в починке. Ходит за покупками по игрушечному городку и удивляется, от чего его так раздражали раньше бесконечные решетки и замки. Занимается в маленьком спортзале через два квартала. Плавает в бассейне. К семи вечера он, как настоящая степфордская женушка, возвращается домой. Он должен привести себя в порядок и накрыть стол к приходу Джека. После ужина по расписанию просмотр фильмов про океан и звезды. После их уютную спальню наполняет привычный аромат карамели. Джек считает, что соитие в такие дни должно быть простым и неспешным, как у давно живущей друг с другом пары. Никаких предварительных ласк. Только быстрый поцелуй в губы и: — Расслабься, Леон. Минимум подготовки, обилие смазки и один четко выверенный толчок в глубь его тела. Леон скрещивает ноги на широких бедрах и тонет в темном взгляде стальных глаз. Близость дарит невероятно мягкий оргазм, а после — ленивое бездумное спокойствие в сильных руках. — Спи, принцесса, — он засыпает мгновенно. Он давно не видит кошмаров, а сны стираются из памяти еще до того, как он поставит голую ногу на пушистый ковер у кровати.        Как-то копаясь в коробке с инструментами, Леон обнаруживает сложенную в четверо бумажку-маячок, наклеенную на боковину изнутри. Его почерк, кривой, словно он писал быстро, торопился. Строчки скачут и трудно читаемы из-за грязи. — А.В. доверять нельзя. Враг. Не забудь, Л! — Д.К. — враг? И мелкий бисер кривых букв — имена, даты, какие-то города. Леон нахмурился — не разберешь. Наверное, он был под лекарством, когда писал эти путанные и бессмысленные каракули типа «Р…к…ун. с…ти» или «Шер… Б…кин», перечеркивая десяток раз, переписывая заново поверх вымаранных строчек. К концу полная белиберда. «Ида?» перечеркнуто. «Айла?» — перечеркнуто. С десяток вариантов, будто он пытался вспомнить чье-то имя, даже через ассоциации, типа «Китай-ФБР-обман-красное».        Он комкает бумагу в кулаке и прицеливается. Его фантазия рисует противную мелочь с гномьей мордочкой, выглядывающую из-за мусорного бака. Мелочь строит ему рожи, подмигивает и даже позволяет себе постучать по виску кривым пальцем с желтым ногтем. Дескать, подумай, Кеннеди! Давненько тебя не было, придурок, — злится Леон. — Пошел ты на хуй, мистер Ебучая Странность, — и ненужный комок бумаги летит прямо в цель.        — Леон Секси-и-и-и Кеннеди-и-и… — доносится с улицы привычное и долгожданное. Он идет встречать своего мужчину и улыбается.        Леон Кеннеди хочет просто жить с Джеком. Леон Кеннеди счастлив. И не надо мне мешать, сука. Тогда мерзкое существо выглянуло из потаенного закоулка его мозга последний раз.