ПО БУРНОЙ РЕКЕ

Музыка длилась, и длилась, и длилась. Красивая и тонкая, она была как ожидание счастья, как дуновение ветра, как ласковое прикосновение любящей руки и как глоток воды из родника в жаркий день. Подобно невесомой вуали, сотканной из звёздного света, обволакивала мелодия пространство. Каждый ее звук увеличивал вибрации энергии вокруг сидящих, заставляя даже воздух дрожать и искриться невидимым глазу сиянием. Вода озера впитывала Ци, словно жаждущий путник, и поверхность казалась то золотой, будто расплавленное солнце, то перламутровой, как внутренности морской раковины, то бирюзовой, подобно глазам дремлющего дракона. Глава Юэ, с вновь надетой золотой серёжкой, неподвижный как страж древнего храма, сидел рядом. Его зоркий взгляд, внимательный и тёплый, не упускал ни малейшего изменения в состоянии Брата. Остальные же Лорды, изначально пришедшие на это представление так, словно оно состояться не могло без их оценки и порицания, постепенно погружались в себя. Их лица, на которых ранее выражались высокомерное любопытство, скептицизм и легкое пренебрежение, расслабились, что говорило о потере их хозяевами связи с реальностью, их растворении в потоке звуков. Это не тронуло только Юэ, следившего за ситуацией в целом и состоянием Брата в частности, и Ци Цинци. Она сидела дальше всех и не ощущала ничего, хотя видела со стороны влияние и на воду, и огромное воздействие на окружающих её Братьев. Но только не на нее. Этот нюанс был маленькой местью Лорда Цинцзин. Так, над самим Шень Цинцю кружились листья, танцуя в воздухе такой причудливый танец, будто подчинялись тайному ритму его сердца. У Вей Цинвей волосы поднялись и развивались на ветру так, словно стали тёмными языками пламени. Только вот ветер был лишь вокруг него одного, создавая невидимый кокон силы. Это было похоже на мощную медитацию, в которой душа стремится разорвать цепи физической оболочки. Над Шан Цинхуа пошёл снег, хрустальный и искрящийся в солнечных лучах. Крохотные снежинки, каждая совершенная в своей неповторимости, бережно ложились ему на лицо. Тая, они оставались на нем маленькими капельками воды, становясь слезами радости, ведь Лорд Шан улыбался. Ци Цинци же могла только ёрзать да крутиться, наблюдая если не за Братьями, то за тем, как меняется природа вокруг. Маленький росток бамбука рядом с ней, когда она впервые обратила на него внимание, только-только проклюнулся из земли. Но когда она снова посмотрела в его сторону, то чуть не взвизгнула: росток достиг уровня её лица. Подобное обхождение стороной заставило Ци Цинци почувствовать себя очень не комфортно. Она ощутила себя не приглашённой на праздник и наблюдающей из окна чужое веселье, но поняла, что ей ничего с этим не сделать. Природа же поражала красотой. Деревья искрились огненными отсветами сиреневого, голубого, розового и золотого цветов, выглядевшими так, будто кто-то поймал радугу и нашёл способ заставить её остаться. Каждый лист, каждая травинка светилась изнутри, впитывая небывалую силу, превращая обычный лес в сказочное царство, готовое к появлению волшебных существ из древних легенд. Шень Цинцю играл мелодию аккуратно, стараясь фокусировать внимание на собственном самочувствии. Он пытался не уплыть в воспоминания, особенно негативные, и поддержать собственное стремление к счастью. Подаренный и прочитанный в тот же день трактат на многое открыл глаза. Лотосы, как оказалось, рождались с целью подарить что-то тому, кого выбирали. Так что его лотос, возможно, нашел свою цель в том, чтобы стать другом, стать тем, с кем можно пообщаться. Но возможности подобных ему лотосов, судя по всему, не ограничивались дружбой. Помимо нее такие лотосы могли стать охраной, помочь родить дитя, даже если оба совершенствующихся мужчины, сделать заклинателя красивым и привлекательным именно для того, кого тот любит, и подарить силу. Кроме того, водоёмы или бассейны, в которых они росли, постепенно наполнялись Ци, что способствовало исцелению, поднятию уровня совершенствования, дарило покой и умиротворение и в целом меняло состояние природы вокруг, способствуя развитию духовных растений и животных. Лотосы даже имели души! У них присутствовал интеллект, они умели общаться, а иногда могли даже воспроизводить мыслеречь! Они были и питомцами, и друзьями, и защитой, и мощными источниками силы. А рождались лотосы из импульса энергии Янь. Часто из-за нахождения или утопления поблизости мощных артефактов, а также в местах гибели великих заклинателей. После смерти их души покидали тела, и это иногда порождало импульс к рождению таких цветков. Что до размножения корневой системой и с помощью семян — это было невозможно. Эти лотосы нельзя было искусственно размножить, как это делали с другими растениями. Но в местах, где появлялся один такой невероятный цветок, мог вырасти и другой. Что до свойств: эти растения могли, если это необходимо, впитаться в тело заклинателя и на некоторое время остаться в нем, прежде чем вернуться в водоём или специально созданную для них чашу. В трактате их называли легендой, что не рождалась уже сотню лет, и говорилось о великой удачей для того, кого они сочтут достойными. Шень Цинцю, помня обо всём этом, старался не впускать в свою душу никакие грустные мысли, позволяя там находиться только умиротворению. Играя, он импровизировал о том, как прекрасны эта жизнь и природа, что до сих пор поражает его и наполняет счастьем, весельем и радостью душу. После искажения Ци он стал относиться к миру вокруг себя не как к данности, а как к невероятному подарку небес! И тут он отвлёкся на пару секунд, и в голове опять всплыл образ У Яньцзы! Вздрогнув, Мастер Шень остановил игру. Остальные Лорды ещё некоторое время пребывали в состоянии медитации, а после начали постепенно приходить в себя, с удивлением наблюдая, как преобразился мир вокруг них. И как только они более или менее смогли осмотреться в этом изменившемся пространстве, наполненном теперь разными красками и густым ароматом леса, стали происходить новые изменения. Ци, которая слоями лежала на воде, и переливалась, стала концентрироваться, подтягиваться к только ей видимому центру и уплотняться, превращаясь в прекрасные лотосы! Аромат цветов окутал всё вокруг. От него у многих закружилась голова, а тела наполнились счастьем и лёгкостью. Чудеса, о которых до этого можно было лишь прочесть в книгах, происходили у Лордов на глазах. Постепенно лотосов становилось всё больше и больше. Появляясь из ниоткуда, как звёзды на вечернем небе, они светились и притягивали взгляды. В итоге, на глади озера, похожей теперь на жидкое зеркало, отражающее иной мир, материализовались штук двадцать прекрасных цветков! Они были разного цвета и размера, каждый — воплощение совершенства и гармонии. Жёлтые с золотистыми прожилками, словно вытканные из солнечных лучей; белые, сияющие, как драгоценные камни, вобравшие в себя лунный свет; розовые, нежные, словно рассветное небо; красные, пылающие подобно сердцам бессмертных; и один голубой, таинственный и глубокий, как само небо! В центре озера был островок с ивой, древней хранительницей водной глади, которая теперь вся была похожа на цепь горящих маленьких фонариков, будто тысячи светлячков одновременно сели на неё и засветились, или словно звёздное небо само спустилось на землю, чтобы украсить её ветви драгоценным ожерельем света. Лорды, приходя в себя, начали смотреть на озеро и осматриваться вокруг, с восторгом поражаться изменениям, подходить к водоёму и смотреть на то, как преображаются цветы. — Как чувствует себя Брат? — раздался шёпот над ухом Шень Цинцю. Тот вздрогнул и повернул голову в сторону Юэ Циньюаня. — Ох, я... — Лорд Цинцзин был бледен. — Я не верю, что получилось. Я не верю своим глазам... — так же шёпотом проговорил он. — Конечно получилось! Этот скромный Глава и не сомневался в успехе. Сейчас главное не показать виду, что ты сам удивлён. Но что-то всё же тревожит моего Брата: музыка оборвалась внезапно. Теперь финал придётся подбирать. — Что значит подбирать? Вы что... как… Юэ Циньюань протянул ему листы, исписанные кисточкой, — ноты всей мелодии почти до финала. — Вы писали? — с удивлением и восторгом произнес Шень Цинцю. — Нет, эта кисть писала, она особенная. Глава протянул брату красивую кисть с серебрянной ручкой, созданной, видимо, великим мастером, ибо сама она, даже помимо ее свойств, была прекрасна. Инкрустация тончайших узоров и каких-то сценок из древности про заклинателей и демонов, а в центре маленький человек за столом и перо, которое пишет длинную летопись. — Она способна работать сама, — продолжил шепотом глава Юэ, — Я не мог упустить то наслаждение, что дарила твоя музыка. Думаю, её можно будет исполнить с учениками. Перед Императрицей. Нужно будет только дописать. Устроим конкурс ученикам. Пусть попытают счастье. — Я не думал об этом, признаюсь. — Концерт для Императрицы — важное событие. Хоть она прибудет в зимние месяцы, у меня есть идея, как сотворить для неё ряд чудес. Мы должны поразить воображение и её, и всей свиты, что будет с ней! На Цюндин есть такой же пруд, и мы повторим это чудо и сотворим ещё лотосов у нее на глазах. Цюндин — главная вершина Секты. Туда стекается много важных людей этого мира. Мне столько нужно рассказать тебе о политической стороне вопроса. Но мы поговорим об этом наедине и позже. Если же коротко — нам нужны новые ученики от двора! Это признание, во-первых, ну и мы отнимем кусок у Хуань Хуа, и это не вопрос жадности. Это вопрос выживания нашей Секты, ибо старый Глава Дворца не дремлет. Его цель — истребление всех Сект, кроме своей! И получив учеников из императорской семьи и семей знатных вельмож, он получит власть и деньги. Мы не должны допустить его преимущества. Глава говорил тихо, обдавая горячим воздухом шею Лорда Шень, от чего по всему телу последнего проносились мурашки, заставляющие всё его существо трепетать и захлёбываться тихим восторгом, а ноги — неметь. — Конечно, Шисюну Шеню только бы и шептаться с Главой, отнимая его внимание!!! — раздался недовольный, досадливый и оттого вдвое более неприятно-крикливый голос Сестры Ци. Говорила она Му Цинфану, но так громко, чтоб услышать смогли все. Сам же Шиди Му сидел как-то пришибленно и, казалось, не слышал свою Сестру. Он, моргая, смотрел на лотосы в воде, как на невероятное чудо, и не мог поверить тому, что видел. Юэ Циньюань неспешно встал и произнёс: — Братья, прошу всех подниматься аккуратно! — говорил он тихо и успокаивающим тоном. — Природа пока не поглотила все излишки, возможны скачки энергии. Предлагаю медленно и пешком дойти до перехода с Цинцзин на другие Пики, и там уже решить, стоит ли лететь на мече, или всё же добираться пешком. Все согласятся, полагаю, что мы напитались Ци от этого прекрасного инструмента, и нам ещё нужно усвоить силу, что пришла. Уверен, кто-то из нас может перейти на новую ступень, если до неё осталось совсем чуть-чуть. И я надеюсь, никто не будет возражать, что именно эту мелодию разучат ученики Лорда Цинцзин и вместе с ним сыграют перед Её Величеством Императрицей. Никто не проронил ни слова. Все Лорды вставали, будто собирали себя заново, поглядывали по сторонам и то и дело изучали взглядами пруд, источающий теперь невероятный аромат, не веря тому, что видят. Му Цинфан подошёл к краю воды. К самой кромке. — Пойдёмте, Шиди Му, — проговорил ласково Глава Школы, пытаясь ухватиться за рукав его одежд. — А лотосы? — произнёс он как-то истерично. — Их надо забрать! Вы не представляете, сколько зелий мне удастся сделать с этими чудными растениями! — Глаза его были безумны, горели каким-то голодным огнём. — Я их порежу, выжму эссенцию и… — Хватит! — резко произнёс Лорд Цинцзин. Все тут же повернулись к нему. Это было первое столь громкое слово, брошенное в этом чудодейственном месте. — Вы что, не видите? Вы их пугаете! — Все посмотрели на воду. Раздались ахи и вздохи. Все лотосы отплыли от берегов и собрались в центре озерца, двигаясь слаженно, как единый живой организм. Они жались друг к другу и дрожали, словно маленькие котята, оставшиеся без мамы-кошки, которые боятся появившегося человека. В их движениях читалась настоящая тревога, а дрожащие лепестки чуть прикрылись, будто пытаясь защититься от возможной опасности. — Прям как живые! — ахнула Ци Цинци. — Они живые, Сестра! — произнёс Шан Цинхуа, мило улыбаясь. — Самые живые! Разумные! Высокоинтеллектуальные лотосы. Они не для зелий, Брат Му. Они становятся друзьями и защитниками! — теплота и мягкость интонации Лорда Шана будто рассеивала недоверие и удивление всех. Было сразу видно: его слову доверяли. Не известно уж как, но маленький Лорд Аньдин снискал безупречную репутацию. Шень Цинцю видел полное принятие всего, что тот сказал. Если бы он сам произнёс эти слова, как собирался, их восприняли бы скептически. А сейчас и недоверие, и удивление рассеялись. — Лорд Цинцзин, позвольте, я попытаю счастье? — Цинхуа снова улыбнулся своей чарующей улыбкой. — Да. Прошу вас, — Шень Цинцю испытывал в его присутствии сильное чувство вины и неловкости. Он желал поговорить с ним, но наедине. Вот только всю эту неделю он был так занят предстоящей подготовкой к работе с цинем, что времени совсем не осталось. Но это надо будет сделать! Покаяться! В ближайшее время! И поблагодарить за книгу! Без неё Шень Цинцю, вероятно, совершил бы ряд ошибок во время исполнения музыкальной импровизации. Шан Цинхуа сбросил сапоги, как мог завязал халаты на поясе и закатал штанины до колена. Все Лорды следили за его действиями, не понимая, что сейчас должно случиться. В итоге не выдержала Ци Цинци, наблюдая, как тот вошёл в воду уже по щиколотку. — Что Брат собирается делать? Искупаться? Зачем? - прошептала она. — Отойдите, Брат, — процедил Му Цинфан, — Вы не понимаете ценности этого открытия для лекарского дела. — А вы не понимаете их истинной ценности, — ответил Шан Цинхуа с неожиданной силой в голосе. — Вы хотите уничтожить чудо ради нескольких капель эссенции, когда живое существо может дать вам гораздо больше. — Но что вы будете делать? - не унималась сестра. — Звать лотос, конечно! — с улыбкой проговорил тот, закрыл глаза и начал усиленно о чём-то думать. На его челе отражались разные эмоции, и на лбу образовалась нехарактерная складка. Он был очень напряжён, видимо, звал он отчаянно. И, о чудо, голубой лотос поплыл к нему. — Вот это да! — проговорила Ци Цинци. — Он двигается, Шиди Му! Ты видел? Цинхуа открыл глаза и наклонился к цветку, погладил его лепестки. Поднял на руки. И с детским восторгом повернулся к Шень Цинцю... тот кивнул. И тут Шан Цинхуа сделал неожиданное для всех — он поднёс цветок к груди, прижимая его к сердцу с нежностью любящего родителя. Тот засиял так, что стало слепить глаза, словно маленькое солнце зажглось в его руках, а после стал менять форму, превращаясь в облачко света, пульсирующее в такт сердцебиению заклинателя, и постепенно растворился в грудной клетке Лорда Аньдин, проникая сквозь одежды и кожу, сливаясь с его сущностью. Он исчез, словно никогда и не существовал отдельно. Вокруг в воздухе только потрескивали маленькие разряды Ци, танцующие голубыми искрами, как последние отголоски свершившегося чуда. — Что? Как это? Куда он исчез? — прошептал Му Цинфан, явно потрясённый увиденным. — И что теперь? — произнёс Вей Цинвей, глядя на Лорда Аньдин. — Я ему понравился, и он решил стать мне другом, а что такая дружба даёт, Братья, описано в фолианте, который есть на Пике Аньдин, и любой желающий может прочитать его или заказать у нас копию. Пять штук уже готовы. — Если вы действительно можете общаться с ними... потом... в лаборатории... мы могли бы... - зашептал Му Цинфан — Что ж, спасибо за демонстрацию, Брат Шан, думаю, Лорд Цинцзин устал играть, а ученики и старейшины уже устали сидеть у подножья горы. Прошу всех следовать в сторону Радужного моста, — проговорил Глава Секты, перебивая и хватая Му Цинфана за рукав и разворачивая его в противоположную от пруда сторону. — Какая мощь, какая сила! — говорил один из Лордов другому. Судя по одежде, они были главами Пиков Кусин и Цзуйсянь. Странно, что Лорды двух совершенно противоположных Пиков водили дружбу. Пока Шень Цинцю думал об этом, мимо него прошёл ещё один Лорд. Его он не помнил. В отчаяньи, Лорд Шень подумал: «Может, он Глава Пика животных?» Лорд же небрежно поклонился, сделав движений едва ли больше, чем для кивка, и произнёс: — Силён! Удивил! — и от этих слов цинцзинца настигло такое неприятное липкое чувство, будто его, в высокомерном одобрении, подходящем для кого-то старшего и опытного, наставляющего молодого и глупого младшего, похлопали по щеке. Поэтому Шень Цинцю ничего не осталось, кроме того, чтоб защитить себя: — Я Лорд Цинцзин, Второй Лорд Секты, чему вы так удивляетесь? — спокойно, с улыбкой, полной чувства собственного достоинства произнёс он. — Ну да, ну да! — проговорил незнакомец с козлиной бородкой и как-то скверно изогнул губы в полуухмылке. Окинув недобрым прищуром всего цинцзинца с головы до пят, он цыкнул и направился вслед за Главой и Му Цинфаном, который то и дело норовил развернуться снова к пруду. Ци Цинци нарисовалась рядом уж больно быстро, и, так как Шень Цинцю следил за уходящими, её громкое «Кхе-кхе!» над ухом заставило вздрогнуть. Произведённый эффект заклинательнице понравился. Это могло означать только то, что сейчас что-то начнется. Что-то явно неприятное. Однако у Шень Цинцю, как назло, не было ни сил, ни желания продолжать перепалки. — Уважил ли я Сестру перед серьёзной поездкой? — проговорил Лорд Цинцзин с каменным лицом, полным спокойствия и величия. — Вполне! Я вот только не поняла суть фокуса. Может, расскажете? А лотосы-то вы где прятали? — Шень Цинцю был так обескуражен этим странным предположением, что на секунду даже растерялся. Но он быстро сориентировался и шёпотом произнёс: — На дне озера, Сестра. — Ааа! Я так и думала! — произнесла та, глазки её победно забегали. Но через секунду она задумалась, и в итоге на её лице отразилось разочарование. И, видимо, после этого к согласию с самой собой прийти ей так и не удалось, ведь глаза её сузились, ноздри расширились, и с каждым мгновением начало быть все очевиднее, что Ци Цинци одолевает злость. — Шутить изволите, Брат. — Какие там шутки! — Ни в жизнь не поверю, что ты, Брат, взял и сказал правду! — Сожалею, Сестра, наличию у вас недоверия. К сожалению, исправить его я не могу. Это под силу лишь вам! Я очень устал, — произнёс он, опережая Сестру с её новыми колкими замечаниями. — Мне необходим отдых. Я рад был видеть вас на своей вершине! — Он низко поклонился, ознаменовав тем самым конец разговора, и поспешил в свою хижину. Шень Цинцю осознавал, что это был побег, но его слишком трясло от переизбытка чувств и энергий, блуждающих внутри его тела. Проходя мимо пары заклинателей, которых он чуть ранее принял за глав Кусин и Цзуйсянь, охавших над прудом в восхищение красотой, он поклонился и им. Они же, заметив его, склонили головы слегка небрежно. С лиц их спал весь восторг, и остались на них только недоброжелательность и презрение. «Мерзкие лицемеры!» — подумал Лорд Цинцзин и направился в свою обитель, в спасительные своды родной хижины. Когда Шень Цинцю оказался в одиночестве в своем доме, он некоторое время провёл в омовениях, за которыми последовали медитации, необходимые для того, чтобы усвоить ту энергию, что бурлила во время выступления. Подумать только, у них получилось! У него получилось! Он смог каким-то странным чудом создать эти лотосы! Невероятные, красивые! Музыка захлестнула его, подобно волне бесконечного океана, и он буквально растворился в ней, потеряв границы собственного существа. Не он управлял ею — она вела его за собой по извилистым тропам гармонии. Музыка шла из самых глубин его души, подобно роднику, пробивающемуся сквозь камни, а Цинь лишь оформлял его чувства, давая им голос и плоть звука. Он был мощным источником, древним и таинственным, который мог увеличить энергию извлечением музыки, когда к нему подходил действительно достойный музыкант, чья душа способна резонировать с его сущностью. Слабого Цинь мог поглотить, или выжечь основу. Нужен был тот, кто подходил не только по ядру и силе, но ещё и по таланту к музыке. И сейчас, после этой игры, Лорд Шень незаметно преодолел ещё несколько ступеней. Медитация укрепила положение. Ему было приятно намеренно лишить Ци Цинци развития, а остальных Лордов энергия коснулась и, возможно, кого-то из них и продвинула, но целью было, конечно, озеро! Оно теперь переполнено Ци до краёв, и, став источником, напитает всё вокруг многократно. И Пик, и всё живое на нём, и учеников, конечно. Прорывы будут столь часты, что, пожалуй, это место станет легендарным. Шень Цинцю призвал к себе трактат о лотосах, данный Цинхуа, и стал перечитывать информацию про свойства и возможности, время от времени поглядывая на своего питомца, который подрос и теперь сиял в чаше. Он тоже чувствовал изменения. Листая страницы, Лорд Цинцзин даже не заметил маленького кусочка полупрозрачной бумаги, что оторвался от книги и спланировал под кровать. Прозрачный, с едва заметными символами, подобными скрытым созвездиям на ночном небе, он змеёй прошмыгнул внутрь и прикрепился к днищу кровати, словно обретя свою истинную цель. Его печать вспыхнула голубым светом, зловещим и холодным, отпечатавшись на дереве, будто клеймо, которым метят скот. Сама же бумага превратилась в дым, тонкий и почти невидимый, оставив на днище маленькую завитушку — тайный знак, видимый лишь посвящённым. И даже если бы кто присмотрелся и попробовал разобраться, и то вряд ли смог бы точно понять, для чего она предназначена. Настолько хитроумно была скрыта её суть, что считав символы, можно было осознать лишь то, что это талисман для лучшей слышимости, как будто невидимое ухо прильнуло к дереву. Будто хозяин страдал глухотой, но жаждал услышать каждый шёпот, каждый вздох в этой комнате. Глава Юэ постучал в хижину ближе к вечеру, когда Лорд Цинцзин уже вышел из медитации. — Мой Брат уже пришёл в норму? — проговорил он, ласково и раскатисто, с теплотой оглядывая бледное лицо Шень Цинцю. Глаза Главы на мгновение задержались на тонких чертах лица, изящных пальцах и изогнутых бровях, словно наслаждаясь каждой деталью. — Я... кажется, да... до сих пор не верится, что я немного приложил руку к такому чуду, — Шень Цинцю, не привыкший к такому пристальному вниманию, опустил взгляд. Внутри него всё ещё бушевали отголоски энергии от игры на цине, но вместе с тем росло странное беспокойство, словно он стоял на краю обрыва, не зная, ждут ли его внизу сеть или острые камни. — Это твой дар, он всегда был с тобой, — в голосе Юэ Циньюаня сквозила нескрываемая гордость, будто он говорил о собственном достижении. Лёгкая улыбка тронула его губы, пока он наблюдал, как Шень Цинцю нервно поправляет прядь волос. — Почему я им не пользовался ранее? — спросил Шень Цинцю с лёгкой ноткой горечи. Сколько возможностей он упустил, сколько лет провёл, не зная о собственной силе? — Цинь. Мне потребовалось время, чтобы его отыскать, — проговорил Юэ Циньюань, садясь рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались. Он намеренно сократил дистанцию, наслаждаясь мимолётной растерянностью в глазах Шень Цинцю. — Я закрыл барьером пространство вокруг озера, чтоб ученики могли ходить без головокружений, пока Ци не уляжется, а также оповестил твоих адептов и старейшин, что они могут вернуться. В течение часа Пик будет гудеть как улей. Все начнут медитировать, чтоб как-то адаптироваться к увеличению уровня энергии на всём Пике, но к набору учеников, думаю, всё придёт в норму. Однако Лорду надо быть готовым, что те, кто сейчас на Пике, вырастут в разы относительно остальных. Тех, кто разъехался по домам. Нужно будет пересмотреть для них программу обучения. И, конечно, со временем придётся ставить барьеры на магический лес. Такая волна силы привлечёт магических животных. Не все они безобидны: безликие волки, дымчатые лисы-оборотни, лисы-хулицзины, духовные тигры — все они придут вслед за маленьким зверьём, которое притянется сейчас и расплодится. Сумчатые белки, огненные зайцы и множество других животных. Год или два вокруг Пика будет небезопасно. Но это тоже хорошо. Твои ученики смогут развиться за счёт охоты и усвоения духовных ядер пойманных животных. И, возможно, придётся адаптировать часть зверей, если будут действительно достойные экземпляры. Впрочем, это только усилит уровень духовного леса и самого Пика. А также заставит одного самовлюблённого Лорда, занимающегося животными в нашей Школе, склонить голову и наладить дружбу с тобой. Главное Брату не спугнуть этот настрой! А ещё в ближайшие годы не будет места, равного Цинцзин в предлагаемой скорости духовного развития. Легенда о великом Лорде, создающем своей силой Лотосы, уже отправилась покорять народ. Паломничество начнётся, я думаю, недели через две. — Ужас! — проговорил Шень Цинцю, поражённый всеми последствиями, с которыми ему придётся столкнуться. Внутренний трепет усилился: он почувствовал себя пешкой в чужой игре, где правила менялись слишком быстро, а ставки были неизмеримо высоки. — Напротив — это прекрасно! Легенда о великом мастере! Скачок уважения и внимания к персоне Второго Лорда. Уничтожение злословия, — глаза Главы Юэ загорелись торжеством, он видел перед собой все свои планы, как расставленные в идеальном порядке фигуры на доске для вэйци. Движение за движением, всё точно по задуманному плану. — Но что я буду делать? — в тихом голосе Шень Цинцю прозвучало не только замешательство, но и скрытое сопротивление. Ему не нравилось чувство беспомощности, которое охватывало его рядом с Главой. — Предоставьте всё это мне! — Юэ Циньюань произнёс это с такой уверенностью, что возражения показались немыслимыми, сдержанно любуясь лёгкой тенью неповиновения, промелькнувшей на лице Шень Цинцю, наслаждаясь этой маленькой искрой сопротивления. — Откуда эта сплетня взялась? Лорды ведь разошлись несколько часов назад... — произнес Шень Цинцю повержено и шёпотом, чувствуя, как паутина чужих планов всё плотнее оплетает его. — Мой Брат умаляет мои достоинства, — проговорил Юэ Циньюань, тихо рассмеявшись. Его смех отразился от стен хижины, обволакивая, словно шёлковая ткань. Он занялся приготовлением чая. Всё необходимое достал из своего пространственного кольца. Что до Шень Цинцю, он лишь вновь отметил, что Брат Юэ опять всё предусмотрел. Рядом с ним Второй Лорд чувствовал себя ребёнком, которого опекают и любят. Но в то же время тем самым по крупицам отбирают волю и свободу действий. «Предоставьте всё это мне!» значило: «Я буду всем руководить, а ты слушайся. Я строю дорожку, по которой ты идёшь». И от этого в душе поднималось чувство бунта, смешанное со страхом быть поглощённым чужой волей, раствориться в тени более сильного. Но незнание ситуации и растерянность не позволяли этому бунту вылиться. У Лорда Цинцзин пока что не было своей альтернативы, того, что он бы хотел сделать вместо предложенного Главой Школы. Больше того: он и не знал толком, что именно хотел от него Глава. И опять же: они Лорды Секты, и все должны действовать сообща и в одной политической концепции, иначе будет разлад, а управляющий их судьбами как раз Глава, и цинцзинцу в любом случае придётся подчиниться ему. Все это привело Шень Цинцю в растерянность. — Вы? — переспросил он. — Вы распространили слух. Но как? Когда? Зачем? — Ещё несколько недель назад я позаботился об этом, собрал достойную группу "старцев" и вестников, а сегодня дал отмашку. И молва понесла весть по миру, в том числе и в сторону Хуань Хуа, — в его голосе звучало удовлетворение мастера, наблюдающего, как его сложный механизм начинает работать в точности по замыслу. — Зачем нам злить старика Лао Гунчжу? — Шень Цинцю чувствовал себя глупым ребёнком рядом с этим умудрённым опытом политиком. И это ощущение вызывало одновременно восхищение и глухую тревогу. Юэ Циньюань отметил, как дрогнули ресницы Шень Цинцю, выдавая его внутреннее смятение. Хотелось протянуть руку и успокаивающе коснуться его лица, но он сдержался, понимая, что слишком резкие движения могут спугнуть эту настороженную птицу. — Не злить, а заставить действовать. Заставить совершить ошибки. Узнав вести, он сразу же отправится во дворец. Сам. Мы за это время, во-первых, устроим в его Секте кое-какие провокации и заберём под шумок кое-что нужное нам, а во-вторых, важно, чтоб Императрица добралась до нас как можно скорее. Уж Лао Гунчжу постарается донести весть о лжезаклинателе, играющем на цине и якобы создающем Лотосы. Это заставит её саму приехать к нам. Очень важно, чтоб не мы её звали, а она сама приехала. Такая она противоречивая и интересная женщина. Никогда не идёт на поводу у других. Ей нужно самой принять это решение. И хотя приглашение было отправлено пол года назад и двор дал согласие, на самом деле то, приедет она или нет, было под большим вопросом. Я склонен думать, что без новостей про цинь и лотосы, она бы отказалась. — Почему Цветочный Дворец так против Цанцюн, разве не он обучил предшественников за два поколения до нас? Если не ошибаюсь, конечно, и мои воспоминания верны. Он инициировал создание Школы! Так почему он уже не один десяток лет идёт против нас? — Я расскажу тебе эту историю, — Юэ Циньюань улыбнулся и разлил чай, открыл коробочку со сладостями и зажег палочку благовоний. Его движения были отточенными и изящными, словно каждый жест был тщательно продуман заранее. — Ты должен быть в курсе всей политической ситуации, чтоб правильно действовать в обстоятельствах, где меня не будет рядом. Юэ Циньюань неторопливо протянул чашку Шень Цинцю, на мгновение задержав пальцы так, чтобы они слегка соприкоснулись. Это прикосновение было почти невесомым, но Шень Цинцю ощутил его, как лёгкий разряд энергии, прошедший по коже. Он сдержал желание отдёрнуть руку, не желая показаться уязвимым. - Итак, история началась с того, что Император, видя, как разрастается Хуань Хуа, испугался ее величия и решил, что нужна альтернатива: ещё одна сильная духовная Школа. Появись она, и, конкурируя между собой, господа заклинатели перестали бы соваться в управление страной, занятые друг другом. Руководствуясь этими соображениями, Император попросил Лао Гунчжу помочь создать Школу в отдалённом от Хуань Хуа регионе, сославшись на большое количество нечисти у окраин империи. Гряда Тяньгун идеально подошла для организации там чего-то подобного. С виду она была мощной, но не было известно, есть ли там на самом деле достаточное количество энергии Янь. Лао Гунчжу, изобразив радость и рвение, стал во главе процесса. Другого выбора у него не было: за дело мог взяться кто-то, действительно заинтересованный в создании конкурента, а так он получил и почёт, и средства на это мероприятие из казны, чем обогатил себя. Он выбрал адептов из своих учеников. Угадай, какой был главный критерий? — Какой? — проговорил Шень Цинцю, завороженный рассказом и ожидающий сенсации. Помимо воли он начал поддаваться магнетизму этого человека. Его уверенность и внутренняя сила порвали душу цинцзинца на две части, одна из которых стремилась довериться Главе, раствориться в его силе, найти в нем такую необходимую опору, а другая, пытаясь сохранить свою независимость, отчаянно сопротивлялась первой. Юэ Циньюань замечал эти колебания, так явно отражавшиеся у Шень Цинцю в глазах. «Как прекрасно наблюдать за этой внутренней борьбой, за тем, как сменяются выражения на его лице: от настороженности к невольному интересу» - думал Глава Школы, намеренно делая паузы в рассказе. Он наслаждался каждым мигом этого взаимодействия. — Никчёмность — вот что было главным критерием. Лао Гунчжу выбрал тех учеников, что казались ему самыми слабыми и бесталанными. Так, даже если бы Школа была создана, она не смогла бы конкурировать. Только заискивать и просить помощи. И тогда её можно было бы упразднить, сказав Императору, что сделано всё возможное. Или использовать в интригах. Или же просто сделать дочерней фракцией Хуань Хуа. Но всё вышло из-под контроля: эти земли оказались переполнены Ци, и нареченные Лорды, пусть и не были талантливы в заклинательстве, быстро продвинулись за счёт упорства и знаний. Появились первые ученики. Глава Цветочного Дворца, разумеется, саботировал процесс. Помощь, субсидируемую Императором, он посылал намного реже требуемого. Кроме того, она была недостойного качества: книги, написанные специально с ошибками, неработающие артефакты… Но первые Лорды выстояли. А сейчас архив с описанием всех махинаций обнаружил твой ученик, так что нам нужно забрать его, и желательно быстро. — Мой ученик в Хуань Хуа... — проговорил Шень Цинцю. — А я и забыл про него… И в голове тут же родилась мысль: «А как же Мин Фань?» От этой подлости по отношению к юноше стало неприятно. Когда Шень Цинцю только очнулся, он вспомнил этот аспект в один из первых дней. Тогда его это не задело, ведь тогда цинцзинец еще не был привязан к Мин Фаню и не знал его лучших сторон, видя только упрямство. Но сейчас, по истечении времени, он вынужден был согласиться с тем, что юноша обладает одним важным качеством, перекрывающим все недостатки — верностью. А тот, другой, в Хуань Хуа... Шень Цинцю его даже не помнит. Но он исправит эту ситуацию. Просто пока не знает, как. — Да, твой шпион, но пока ты не вернулся в нужную форму, с ним веду переговоры я. Когда ты это сделаешь, я верну тебе возможность руководить процессом. Но это мелочи. Сейчас главное забрать архив. Тогда Императрица сможет увезти его, чтобы понизить значение Цветочного Дворца в глазах Императора. — Императрица сделает это? Разве она не своевольна? Позволит ли она использовать себя в чужих интересах? — О, я всё продумал. Она сама захочет помочь нам. Пусть мой Брат не сомневается во мне, я всё рассчитал. — Что Главе требуется от меня в этом сложном деле? Я готов, но должен понимать свою роль. — Сейчас мне нужны лишь помощь и присутствие при Императрице-Матери. Обеспечив это, Лорд Цинцзин сделает больше, чем вся Школа за целое столетие. Сыграть для неё на цине, поразив всех волшебством создания Лотосов. Возможно, если Брат будет готов, нарисовать портрет. Галерея, если Брат хочет заняться ею. Это всё, чем ты можешь помочь, — Шень Цинцю принял сладкое пирожное из рук Главы и откусил от него кусочек. — Я помню про картины. Я кое-что придумал. Они будут готовы до того, как я отправлюсь в свое маленькое путешествие, о котором говорил. Обещаю. Но мне почему-то кажется, что Глава чего-то не договаривает. — Конечно, не договариваю, — Юэ Циньюань улыбнулся немного по-отечески, — Зачем этому Лорду все тяготы, что лежат на моих плечах? У меня много всего, что я, пожалуй, никому не расскажу. Знаешь, как Лао Гунчжу называет меня за глаза? — Как? — зачарованно выдохнул Шень Цинцю. — Паук, — Глава улыбнулся так, будто его назвали самым лучшим прозвищем, которое было бы возможно. — Почему паук? — Не знаю, — беззаботно проговорил Глава Школы, задорно улыбнувшись. От этого создалось ощущение, что он именно что знает. И не просто знает, но и полностью оправдывает прозвище. — Думаю, Глава Хуань Хуа меня побаивается. Всех нас. Мы ведь первые, кто достигнет небесных врат из нашей Школы. Кто точно достигнут… — Но как же наши Шицзуны? — новость была такой странной и оглушающей, что сладкое пирожное чуть не выпало из рук цинцзинца. — Наши предшественники и их предшественники, первые Лорды — никто из них не достиг небесных врат. Мы первое поколение, у которого есть реальный шанс. И этого мастера я тоже имею в виду! — Юэ Циньюань указал на Лорда Цинцзин. — Как это? Не понимаю. — Я рассказывал, что выбранные кандидаты были слабыми. И хотя они много сделали, заложили основы, собрали библиотеку, продумали способы обучения для каждой вершины... эм.... им не удалось к назначенному сроку достигнуть нужных высот, поэтому они перестали сходить с горы, чтоб никто не видел, что они стареют. Медленно, разумеется, но этот процесс шёл. И им пришлось принять тяжёлое решение — создать легенду о своём возвышении. Они придумали печать, которая при использовании вызвала в небе столб света такой мощи, что даже Хуань Хуа содрогнулся. И все поверили в возвышение. Первым Лордам, к сожалению, пришлось убить себя. Пожертвовать собой в ритуале, чтобы наверняка сохранить тайну. — О нет! — Лорд Цинцзин был шокирован. Пирожное выпало из ослабевших пальцев. Осознание ужаса, произошедшего с их предшественниками, накрыло его волной холодного ужаса. Он посмотрел на Главу Юэ новыми глазами. Этот человек, так спокойно рассказывающий о массовом убийстве, показался ему сейчас чужим и опасным. — Их приемники, наши учителя, были уже сильнейшими из адептов Школы и, конечно, продвинулись, — продолжил Глава Школы, словно не замечая произведенного на Шень Цинцю эффекта. На самом же деле, он все заметил, просто не подал виду, наслаждаясь возможностью читать по лицу Брата его истинные чувства. А оно отражало все, и только что продемонстрировало смену эмоций от потрясения до ужаса и попытки его сокрытия. Такое неумение скрывать думы было редкостью среди заклинателей, привыкших скрывать свои мысли, — Кроме того, Школа развивалась, и успешно. А они оказались достойными. Но то же в какой-то момент осознали, что, увы, не достигнут вершины. И им пришлось повторить за своими учителями. Мы же — третье поколение. И мы должны вознестись, и этот Лорд, повторяю, тоже! — Они все убили себя? — Глава Цанцюн убил всех по очереди. В этом была их договорённость. — А потом убил себя сам? — Нет, он попросил другого заклинателя сделать это, чтобы такой грех не лёг на карму, — голос Главы Школы был очень тихим и надтреснутым. — Кого? — Меня... — выдохнул Циньюань и отвернулся. Шень Цинцю с ужасом выдохнул. Его разум отказывался принимать услышанное. Глава Юэ, такой спокойный и рассудительный, был убийцей? Человек, которому Шень Цинцю уже начал доверять, оказался способен на подобное? Страх, восхищение и что-то ещё, чему он не мог дать имя, смешались в душе заклинателя в странный коктейль эмоций. Что до Юэ Циньюаня, он видел, как расширились зрачки Шень Цинцю и как его дыхание стало прерывистым от шока. Тонкая грань между страхом и восхищением, отторжением и притяжением — как же пленительно для него было наблюдать за этой борьбой! Хотелось продлить этот момент! Момент, когда все барьеры и маски упали, обнажая суть души человека. Но Глава Школы понимал, что сейчас не время для дальнейших откровений. Для начала его Брату нужно было принять услышанную сегодня правду. Но Юэ Циньюань и так знакомил Шень Цинцю с собой очень медленно, а еще не собирался рассказывать ему о себе все, так что ему было досадно. Все же, он отчаянно желал, чтобы цинцзинец выбрал его таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким он его себе воображал сейчас. Чтобы он выбрал не безупречного Главу Секты, а его настоящего. — Что ж, ты в норме, а мне нужно помочь Мин Фаню, — Юэ Циньюань резко сменил тему, словно и не заметил потрясения Шень Цинцю. Но внутренне он запечатлел это выражение: смесь страха, недоверия и невольного влечения к опасности. Его взгляд на мгновение задержался на бледных губах Второго Лорда, прежде чем он продолжил: — Ему надо было проследить, чтоб все Главы покинули твой Пик, так что он был не внизу, со всеми, а на самой грани, у барьера. И из-за этого прорвался на новый уровень, но пока ещё не окреп после этого, так что я навещу его и гляну на остальных... Старейшин, опять же. Их мнение очень важно, ведь именно эти сплетники приукрасят и утвердят внутри секты историю, донеся ее до всех желающих. Это очень важно, а Мой Брат нуждается в отдыхе, так что я откланяюсь, но вернусь, как только закончу. — Я благодарен за поддержку и помощь, — произнёс Шень Цинцю механически, всё ещё погружённый в вихрь противоречивых эмоций. Он чувствовал себя натянутой струной, готовой зазвучать от малейшего прикосновения. Слишком много откровений, слишком много скрытого за внешней благожелательностью Главы. — Это моя обязанность как старшего Брата! — Юэ Циньюань поднялся, одним плавным движением оказавшись у двери. Перед уходом он позволил себе последний долгий взгляд на Шень Цинцю, впитывая его образ: растерянный, уязвимый и невероятно притягательный в этот момент. Затем он исчез, оставив после себя лишь едва уловимый аромат сандала и странное ощущение пустоты. Выйдя на улицу, Юэ Циньюань вздохнул полной грудью и почувствовал сладость. Воздух, наполнившись энергией Янь, изменился, начав напоминать о ритуальных кострах с коноплей, которые жгли для пробуждения видений и вещих снов. Впитывать эту силу, как губка, было очень приятно и полезно. Пожалуй, ночь стоило провести у озера внутри барьера. Вряд ли, конечно, отзовётся лотос, ведь Юэ Циньюань не был человеком в полном смысле этого слова, но помедитировать стоило: раз появилась такая возможность, то он просто обязан преодолеть девяносто восьмой ранг. А заодно зарядит все накопители, что взял с собой. Все равно здесь теперь находилось слишком много силы. «А любые излишки вредны» Глава Школы огляделся. Старейшины и студенты только вернулись и теперь ходили медленно, прислушиваясь к себе и ощущениям. Осматриваясь, потому что Пик изменился: зелень пошла в рост, и яркость оттенков зелёного цвета поражала. Все дорожки, что были обычно примяты, заросли вновь. Вся сухая выжженная трава исчезла, сменившись сочной зеленью. Старая яблоня, что засохла так окончательно, что ее решили спилить, расцвела. На ней появились громадные цветы, имевшие не обычно яркий оттенок розового, и их аромат наполнял всё вокруг. Юэ Циньюань улыбнулся. «Когда Цзю вернётся, он не узнает свой Пик. И, конечно же, рассвирепеет. Наверняка прекратит на несколько недель общение со мной… Но потом выгоды от прогрессов Пика, репутации и собственного тела обязательно рассеют большую часть его злобы. Кроме того, Я - Старший Брат. И раз мой Младший не мог достичь результатов и запутался, разве мог я оставить его без помощи? Со временем он простит и то, что я не спросил его, проворачивая такое рискованное дело. Это перекроется радостью от встречи, о которой он мечтал полжизни. Главное сейчас — перетерпеть. Выдержать страшный период, который начнется с возвращения зверёныша из бездны и найти в себе силы отдать ему то, что стало столь дорогим сердцу… И тогда Цзю, когда я верну его, обязательно меня простит. А я верну его! И ему, и себе!» Глава, задумавшись, ещё раз мысленно прошёлся по плану действий. Получалось, что он, вроде бы, ничего не упустил, и всё шло как надо. Единственное, за что стоило сейчас волноваться, так это за странное путешествие, которое задумал совершить Лорд Цинцзин. Однако просто не пустить его было нельзя, ведь тогда он почувствует себя в клетке, запаникует, и потратит свои силы на борьбу за свободу, а не за дело. Но раз так, то придётся следовать за ним по пятам, чтоб оградить. Всё-таки, слишком многое на кону сейчас. Лорд Цинцзин, находился после разговора в совершенно подавленном состоянии. Подавленном настолько, что он даже не сразу понял, что именно его так сильно шокировало: признания ли Главы, или понимание, что вся репутация секты — сплошное вранье. Ведь на самом деле у нее еще нет тех Лордов, что вступили бы на пороги небожителей… Горькая ирония ситуации не укрылась от цинцзинца: несколько поколений заклинатели духа и меча Цанцюн строили свою репутацию на незыблемых принципах истины и просветления, становились примером для всех остальных, а теперь он, Лорд этой Школы, стал частью великого обмана. Словно персонаж из древних притч о лисах-оборотнях, принимающих чужие облики. Думать об этом было неприятно, но Шень Цинцю все равно заново перебрал в своем сознании все услышанное, но нет, не оно его тревожило. От плохо контролируемого напряжения задрожали пальцы, и заклинатель машинально потер переносицу. Сгорело более двух палочек благовоний, прежде чем он добрался до сути. Тлеющие благовония наполняли хижину сладковатым ароматом сандала и горных трав. Дым вился причудливыми узорами, словно пытаясь сложиться в какое-то послание. Сквозь бумажные створки окон просачивался лунный свет, рисуя на полированном полу бледные прямоугольники. И именно тогда привычный уют покоев резко начал казаться чужим и холодным, а его осенило. Все, что рассказал Глава про планы, политические интриги и прошлое — все это не имело отношения к Лорду Цинцзин! Вот что было самым мучительным: его, Шень Цинцю, в этом всем не было. Вместо него там была пустота. Он числился лишь винтиком в системе чужих решений. Своеобразной разменной монетой. Тем, кого используют. Хоть и на благо всех, но используют… И главное, сам Шень Цинцю не видел своего места в этом процессе. Возможно, до потери памяти он был значимой фигурой на политической арене, но сейчас в любом случае оказался совершенно бесполезен. Точнее, полезен лишь как кто-то, эксплуатируемый для общего блага. Но факт того, что его будут использовать, не задевал цинцзинца, как можно было бы подумать. Ведь Глава Школы четко объяснил, что от него требовалось. Это не было манипулированием вслепую и не выходило за рамки обязанностей каждого Лорда — делать все на благо Школы в целом. Шень Цинцю задевало другое. Его задевало то, что он сам не видел себя здесь значимой фигурой. Он чувствовал себя пересаженным в чужой сад. Сад, в котором ему никогда не удастся пустить корни. Все это: политические интриги, четкое и правильное исполнение своей роли на Пике, общение с другими Лордами — оно не его. Это не его жизнь. Не то, к чему бы он стремился, что выбрал бы сам! А чего хотелось бы ему? Где он сам в этом процессе? Где его место? Он потерялся! А, может, не нашелся? Первое время, с потоком первостепенных задач, изобилием информации о прошлом и прочими делами, у него не было времени подумать о том, чего хочет он сам. Но теперь время появилось, но Лорд Цинцзин все равно не знал ответа. Только понимал, что это не его место и не его предназначение. Странно, но игра на цине, пожалуй, было единственным, что в этой жизни принадлежало только ему. Струны инструмента отзывались на его прикосновения, как единственная нить, связывающая его с самим собой — тонкая, звенящая, готовая оборваться в любой момент. Даже одежда в шкафах и веера — были будто не его… Он… Сейчас он был одинок, как никогда еще с момента пробуждения. И не было никого, кто мог бы дать совет. Внезапно разум подернула дымка воспоминаний. Он сидит в темном узком месте. Скорее всего, в шкафу. Затхлый запах старого дерева и пыли забивает нос, под коленями жесткое дно шкафа, а спина упирается в заднюю стенку. Сквозь тонкую щель между створками пробивается тусклый свет масляных ламп. Из щели створок он видит Хозяина и мужчину, что пришел к нему на разговор. Как Шень Цинцю оказался в шкафу? Неизвестно. Но сердце колотится так сильно, что, кажется, его стук должен быть слышен даже через дверцы шкафа. Он зажимает рот ладонью, боясь выдать себя даже дыханием. Он видит, как вздрагивает его Хозяин, когда, поворачиваясь, обнаруживает за спиной стоящего мужчину в черной одежде. Как оседает на стуле, максимально отодвинувшись. Как незнакомец улыбается яркой зубастой улыбкой и медленно проходит вперед. — Что, думал, не приду? Думал, меня убили где-нибудь? Или что я забуду о нашей договоренности? — слова незнакомца падают тяжело, как камни, но в голосе слышна какая-то почти детская обида, будто ему не принесли обещанный подарок. Он касается оружейного пояса нервным, выработанным годами жестом — привычка человека, который всегда готов убить. Хозяин молчит и смотрит на незнакомца. И по тому, с каким ужасом он смотрит, Шень Цинцю понимает, что тот его боится. Человек в черном — страшный. Нет, внешне он скорее очень даже красивый, мужественно выглядящий, но он... зловещий. В его движениях сквозит неестественная грация хищника, который давно не ел. Взгляд беспокойно скользит по комнате, задерживаясь на каждом предмете, будто оценивая, можно ли им убить. Рядом с ним добра не жди. И его Хозяин это знает. — Почему же? Я тебя ждал, — Хозяин старается говорить спокойным голосом, но слегка подрагивающие пальцы выдают его. — Я всегда держу слово. — Ждал? Ну тогда у нас нет проблем, — Незнакомец разводит руками в миролюбивом жесте, но глаза его остаются холодными. — Я забираю то, что оставил тебе на время, и расходимся. Забудем друг о друге и пойдем своими дорогами. — Зачем тебе этот ребенок? — Хозяин произносит это почти небрежно, но в вопросе скрыто отчаяние человека, ищущего любую зацепку для торга. — Он не ребенок! Сколько ему уже? 13? 15? В тринадцать я уже вырезал деревни под корень. — Он старше. И... Я предлагаю договориться? — Хозяин подается вперед, как игрок, готовый поставить последнюю монету. Он улыбается: вроде бы миролюбиво, но его плечо невольно дергается, выдавая. Хозяин что-то ищет в нише стола рукой и смеется, надеясь прикрыть этим звук шарящих по поверхности пальцев. — О чем же? — в ответ улыбается его "друг". — Давай я заплачу тебе, а ты забудешь о том, что когда-то у нас был сговор? Много заплачу! — Хозяин произносит это, изображая легкомыслие. Но Шень Цинцю, зная его жадность, понимает, что ему не просто предлагать такое. — О! Значит, слухи не врут. Ты действительно утащил его в свою постель? Признаться, когда я услышал, даже обрадовался. Мой друг извлек максимум пользы! Но неужели для тебя это стало значить больше, чем просто временное удовольствие? К тому же, он ведь скоро вырастет и перестанет быть тебе интересен. Я же знаю твои слабости… — мужчина вытаскивает большой меч: черного цвета и с алым камнем в центре, мерцающий полутемной комнате так ярко, что больно смотреть. Меч пульсирует, словно живое сердце, желающее крови. Меч устрашает. И он точно является магическим оружием. И незнакомец проводит по его лезвию пальцами, словно любуясь. — Это всего лишь меч, а ты — больной ублюдок! — сменив тон, говорит Хозяин. Шень Цинцю догадывается, что нечто в недрах стола найдено и, скорее всего, Хозяин сейчас сжимает это в руках. Что за артефакт у него? Если он равен мечу, то это поистине сильная вещь! — Ты хочешь его убить? Если тебе хочется кого-то убить, найди бродяг и развлекись! Я готов заплатить за мальчишку. Он дорог моей младшей сестре, и, пока я не выдам ее замуж… — Вот как! Я думал, мы договоримся по-хорошему! Хозяин встает, и в его руке какой-то артефакт, напоминающий светящийся шарик. Шень Цинцю присматривается и понимает, что это талисман Семи Звезд - древний предмет, способный отвести беду и запечатать злых духов. И даже незнакомец, при всей своей самоуверенности, делает невольный шаг назад, а его меч начинает пульсировать намного быстрее, будто волнуясь. — Мы договоримся на деньги. По-хорошему. Сколько тысяч ты хочешь? Золотом? — Незнакомец смотрит на сферу неотрывно, зачехляя меч. — Что ж! Не знал, что ты так сентиментально и трепетно относишься к рабам. Пожалуй, ты прав. Я подумаю, сколько денег стоит этот щенок и тайна, связанная с ним. Я вернусь. Незнакомец покидает комнату, пятясь и не поворачиваясь спиной к Хозяину. Когда двери закрываются, Хозяин все еще стоит в напряжении. А после он подбегает к окну и долго смотрит в него, чтобы убедиться в уходе этого человека из поместья. И только когда он, видимо, покидает резиденцию, Хозяин расслабляется и опирается о стену. Потом воспоминание меняется. Все вокруг заволакивает дымом: густым, черным и удушающим. Шень Цинцю находится все в той же комнате, но теперь вокруг него бушует пожар: трещат балки, падают искры и жар обжигает лицо. Рядом Хозяин, который, стоя на коленях, лихорадочно отдирает доски от пола. Его пальцы кровоточат из-за заноз, лицо черное от копоти, а волосы с одной из сторон опалены. Шень Цинцю кашляет, давясь едкой гарью, и оседает на пол рядом с Хозяином. Его голова сильно кружится. Вокруг разносятся крики, звуки горящего дерева и звон колокола. Наконец, Хозяин отдирает нужные доски. — Иди сюда! — он хватает Шень Цинцю за руку и волочит за собой. В центре комнаты оказывается люк. Он маленький и узкий. — Лезь! — А вы? — Смотри на меня: когда выберешься, доберись до покоев сестры и, если сможешь, спаси ее, — Голос Хозяина дрожит, но взгляд тверд. Впервые за все время Шень Цинцю видит в его глазах что-то кроме холодного расчета и похоти — настоящий страх, не за себя, а за другого человека. — Дальше оставаться с ней тебе нельзя. Иначе навлечешь на нее смертельную беду. Сможешь спасти — и мы в расчете. Родственники приютят ее. Не сможешь — значит, не судьба. Забудь и живи. Все забудь! Если увидишь мужчину в черном с мечом, что горит алым пламенным камнем в центре, беги от него. Если попадешься — не слушай, что он будет тебе говорить. Ни на какие его уговоры не соглашайся, и вместо этого беги в любую Школу заклинателей. Только там ты будешь в безопасности. Понял меня? Теперь держи, — он протянул мешочек с чем то округлым — Лезь. — А вы? — Проход слишком узкий. Мой отец сделал его для моих забав, когда я был ребенком. Раньше эта была моя спальня... — Он улыбается, и эта улыбка говорит обо всем, что он не произносит вслух: "Я умру здесь". — Я сказал: лезь! — рычит Хозяин, толкая юношу в люк. Воспоминание снова сменяется. Шень Цинцю бежит по полыхающей усадьбе с незнакомой девушкой на руках. Её бледное лицо безмятежно, несмотря на хаос вокруг, потому что она без сознания. Жадные языки пламени лижут стены, дым застилает глаза и от него перехватывает дыхание. Треск горящих балок смешивается с отдаленными криками людей. Навстречу юноше из клубов дыма выступает знакомый силуэт. Парень идет спокойно, почти равнодушно, словно прогуливаясь по саду в погожий день. В его руках деревянная лопата, на которой поблескивает в отсветах огня что-то темное и влажное — кровь. Взгляд парня холоден и пуст, словно у мертвеца. — Брат, — выдыхает Шень Цинцю с облегчением, но тот лишь криво ухмыляется, окидывая презрительным взглядом девушку. — Смотрю, подстилка жива, — в его голосе сквозит лед. Сердце Шень Цинцю пропускает удар. В горле пересыхает не только от дыма. — Это не так! У меня не было выбора, он бы и тебя убил! — слышит Лорд Шень свой юношеский голос, срывающийся от отчаяния и страха. — Как же! — брат сплевывает себе под ноги, и Шень замечает, как подрагивают его пальцы на рукояти лопаты. — Думаешь, поверю? Ты всегда был хорош в придумывании оправданий. Молодая версия Лорда Цинцзин прижимает девушку крепче к груди. Её тепло — единственное, что не обжигает в этом пекле. Его волосы прилипли ко лбу от пота, легкие горят от едкого дыма. — Не время спорить! — он с трудом сдерживает кашель. — Пойдем вместе искать выход! Надо выбраться! Брат разражается хриплым смехом, больше похожим на карканье ворона. Его лицо искажается, и в отблесках пламени оно кажется демонической маской. — Зачем? Все же идеально! — он широким жестом обводит пылающую усадьбу, словно хвастаясь своей работой. — Ты разве не этого хотел? Я помню, как ты шептал: "Сожгу! Сожгу!" — голос его становится вкрадчивым, почти нежным. — Так отчаянно, что я поверил. Неужели тебе не понравился результат? Балки соседней постройки трещат и осыпаются горящими щепками. Шень отступает на шаг, чувствуя, как по спине стекает холодный пот, контрастирующий с жаром вокруг. — Я хотел его сжечь, правда, но его одного, а не всех здесь! Не всех людей! — его голос надламывается, когда понимание обрушивается на него тяжелым грузом. — Постой... Это ты! Ты устроил поджог! В глазах брата мелькает что-то почти радостное... удовлетворение от того, что его догадались спросить. — Разве не правильно отомстить тому, кто забил моего брата до смерти? — лицо его темнеет, словно туча, а голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. — Она тоже должна остаться здесь, как и ты! — он указывает окровавленной лопатой на девушку в его руках, и капли крови летят в воздух, словно рубины в свете огня. — Нет! — Шень пятится, чувствуя, как подгибаются колени. — Ни она, ни я ни в чем не виноваты! И люди вокруг тоже! Брат делает шаг вперед. Его зрачки расширены так, что глаза кажутся черными провалами на лице, покрытом копотью и потом. — Они все знали и не помогли, не спасли, не защитили! — голос его срывается до визга, а затем падает до едва слышного шепота. В глазах стоят слезы, но они испаряются, не успев пролиться. — А ты... — он почти выплевывает следующие слова, — стал его шлюхой, после всего, что случилось! Шень чувствует, как разрывается что-то внутри. Стыд и гнев смешиваются с отчаянием. — Я сделал это, чтоб спасти тебя и Ци Гэ, если его найдут! — Шень кричит так, что в горле что-то рвется. — Хозяин все говорил и говорил про то, что может его пожалеть ради меня. У меня не было выхода! Его руки дрожат так сильно, что он боится уронить девушку. Дым все гуще, и каждый вздох — борьба. — Я не хотел! Никто в здравом уме не захочет такой судьбы! — Шень Цинцю кричит надрывно и рвано, хватая ртом горький воздух. Окружающие его шум и треск становятся оглушительными — здание начинает осыпаться. Полностью. Лицо Брата искажается в гримасе, напоминающей улыбку. Пламя отражается в его глазах, делая их похожими на два пылающих уголька. — Почему же? Это приятно! Почести и уважение! Внимание, любовь! — он почти танцует на месте, размахивая лопатой, словно в каком-то безумном ритуале. — Так что ж ты сам к нему не пришел?!! — выкрикивает Шень с горечью, которая отравляет каждое слово. Это становится последней каплей. Лицо брата каменеет, словно маска падает. Вдруг он размахивается, и с нечеловеческой силой бьет лопатой Шеня в висок. Мир заваливается набок. Шень чувствует, как девушка выскальзывает из его рук, видит, как замедляется падение пепла, кружащегося в воздухе. Падая, Шень Цинцю цепляется сознанием за последнюю мысль: «Вот почему, наверное, на лопате была кровь». Теперь он понимает. Брат просто сбивал ею всех, кто бежал мимо него в панике, как косой сбивают созревшие колосья… Темнота приходит не сразу: сначала мир окрашивается в красный, затем тускнеет до серого, и лишь потом наступает чернота, в которой нет ни огня, ни дыма, ни боли. Следующее воспоминание появляется через несколько секунд этой благословенной темноты, словно милосердный палач дает передышку перед следующим ударом. На этот раз Шень Цинцю лежит в траве и кашляет. Он задыхался, а голова раскалывается от боли, но вдруг перед его глазами появляется пара начищенных, и от того блестящих черных сапог с острыми серебряными мысками. Шень Цинцю медленно поднимает голову и, к своему ужасу, видит мужчину в черном. Того Самого. — Ну здравствуй, наследник, меня зовут У Яньцзы! — произносит он с почти отеческой теплотой, но глаза его все такие же безжизненные, как у рыбы на рыночном прилавке. — Я твой друг, и я рад, что ты выбрался. Думаю, стоит убраться отсюда, а то все решат, что это ты поджег поместье Цзяньло. — Вы мой друг? — уточняет юноша, чувствуя, как каждое слово царапает воспаленное от дыма горло. — Друг твоих родителей. Ублюдок Цзяньло не отдал бы тебя мне. Он думал, я хочу тебя убить. Глупец! Кто же убивает наследника крови?! Пойдем, — он протягивает руку, за которую Шень Цинцю цепляется. И это последнее, что он видит, потому что сразу за этим воспоминание исчезло, а Шень Цинцю очнулся, содрогаясь всем телом. Он словно вынырнул из ледяной воды. В его груди стало так пусто, будто кто-то вырвал оттуда какую-то важную часть. От этого чувства хотелось убежать, но когда заклинатель начал шевелиться, понял, что холодный пот пропитал его одежду насквозь. Однако за окном стояла глубокая ночь. Звездная ночь. И это пробудило в Лорде Цинзин желание все же выйти из хижины в надежде, что так он сможет прогнать видения. Для прогулки Лорд выбрал плащ, расшитый символами пяти стихий: воды, огня, металла, дерева и земли. Эти символы являлись древними знаками, что сами по себе служили защитой для практикующихся. Воздух снаружи хижины был сладким и наполненным Ци. Последнее ощущалось как легкое покалывание на коже и необычайная свежесть в легких при каждом вздохе. Это было великолепно: вокруг никого, Пик Цинцзин, возвышающийся темным силуэтом посреди усыпанного звездами ночного неба, и слышен лишь шелест игл величественно покачивающихся на ветру сосен, складывающийся в песню древних времен. Шень Цинцю направился к озеру, ступая по каменистой тропинке. Его шаги были легкими, но внутри бурлило море беспокойства. Золотыми всполохами горел барьер, отделяющий пик от озерца — магическая защита, созданная Главой Секты, переливалась подобно расплавленному металлу и отбрасывала мерцающие отблески на лицо Лорда Цинцзин. В центре озера светились лотосы. Сейчас было видно, что они будто выделяют в воздух маленькие огоньки, похожие на крошечные звезды, которые, лишь немного подлетев, растворяются, оставляя после себя шлейф серебристого света. На берегу, в том самом месте, где ранее расположился для игры на цине Лорд Цинцзин, сидел в позе для медитации Юэ Цинъюань. Его неподвижный силуэт казался высеченным из камня. Окруженный светящимися синими камушками, висящими в воздухе, и мерцающими голубыми огнями, Глава Школы производил впечатление существа не от мира сего. Это было не просто красивое зрелище — это было проявление высочайшего мастерства заклинателя. Шень Цинцю остановился, невольно залюбовавшись гармонией этой картины. Морщинка между бровей разгладилась, когда он подумал о том, что, несмотря на множество тайн, что есть у Главы, он, пожалуй, единственный, кому Лорд Шень может доверять. В мире интриг и древних загадок Цанцюн, Юэ Цинъюань оставался островком уверенности. Неподалеку, перед барьером, находился Мин Фань: юноша сидел на плоском камне, его лицо было сосредоточенным, а вокруг тела медленно циркулировали тонкие нити золотистой энергии. Юэ Цинъюань был прав — юноша прорвался на новый уровень и сейчас укреплял меридианы. Лорд Цинцзин присел на мшистый камень, прохладный даже сквозь слои одежды, и собрался тоже окунуться в медитацию, но мысли не дали ему покоя. Они кружились вихрем, словно осенние листья на ветру. Пальцы невольно сжались в кулаки. Почему его Хозяин, человек, державший его как раба, спас ему жизнь? Что за артефакт он дал ему в руки, отпуская через потайной ход? У Яньцзы был все-таки другом родителей? Или кем-то совершенно иным, опасным существом из прошлого? Почему он называл его "наследником крови" — что это могло значить? И та девушка, видимо, сестра Хозяина, спаслась ли она? А Он? Как спасся он? И что стало с его названным братом, сошедшим с ума? Ответов не было. Шень Цинцю глубоко вдохнул, заставляя себя расслабить напряженные плечи. По-видимому, ему нужно было время, чтобы собрать все воспоминания, как осколки разбитого стекла, воедино, которые могут показать истинное отражение, воедино. Ло Бинхэ сидел на красном песке в мареве бордовых всполохов, что кружились вокруг него подобно голодным духам, ищущим жертву. Раскаленный меч, столь древний, что, казалось, был выкован ещё до начала времён, висел в воздухе, испуская пульсирующее алое сияние. В центре черного меча блистал алой кровью магический кристалл неизвестного происхождения. Туша дракона валялась неподалеку. Её чешуя теперь потускнела и начала отслаиваться. Она уже изрядно воняла — смрад разложения перекрывал все остальные запахи Бездны — и над ней вились какие-то мерзкие мошки. У них были полупрозрачные крылья и светящиеся красным глаза. Но ни звери бездны, с их зазубренными клыками, ни ящерицы с кожей цвета запёкшейся крови, коих была масса в этих песках — никто не осмеливался приблизиться. Уж больно сильным было давление демонической Ци. Воздух вокруг словно загустел и потяжелел, дышать становилось всё труднее. Такая Ци и к земле пригвоздить могла, и душу за раз выбить, оставив лишь пустую оболочку. Ло Бинхэ же принимал эти силы, с большим трудом прокладывая демонические вены, укрепляя их подобно тому, как укрепляют русло реки перед разрушительным наводнением. Он справлялся не очень успешно, но всё же был ещё жив. Тонкая струйка крови текла по его подбородку, оставляя на коже дорожку цвета спелой вишни. Дыхание было прерывистым, каждый вдох отдавался в груди болью, словно мириады иголок впивались в лёгкие. «Боль — это хорошо, — думал подросток, стискивая зубы. — Боль означает, что я ещё жив… Пока я чувствую, я могу бороться» Но Ци была не самым страшным. Помимо ее давления, происходила еще и атака на сознание юноши: невидимые когти скребли по стенкам его разума, пытаясь проникнуть в самые сокровенные уголки. От этой атаки защищаться был вынужден не только юноша, но и Менмо, выстроивший в его сознании свое царство и собравший там знания, полученные им за тысячи лет существования. Стоит сказать, что несколько раз во время этой атаки, в этом царстве, под защитой Менмо, пряталась и душа Ло Бинхэ. Она появлялась там, сжавшаяся в комочек, словно являлась испуганным ребёнком, ищущим спасения в тёмном углу. Телом же в это время овладевала душа настолько тёмная и озлобленная, что черней ее Менмо ранее не видел. Снаружи царства в эти моменты зрачки юноши расширялись, поглощая радужку, а из его горла начинал вырываться нечеловеческий крик, напоминающий рёв первобытного ужаса. Спасти этого безумца, завладевавшего телом, не было никакой возможности. Но Менмо об этом и не думал: ему бы спасти хотя бы ученика, так кстати до сих пор не признавшего его своим Учителем, и цеплявшегося за свою человечность, словно за щит. Только вот, надолго ли эти цепляния задержится в его ученике, Менмо не знал. Душа Ло Бинхэ, ведущая ожесточённую борьбу за своё наличие в собственном теле, вроде пока выдерживала этот, уже десятый, натиск: ее ментальные барьеры дрожали, но пока стояли, однако влияние озлобленной сущности всё равно проникало в мальчишку всё глубже. Проникало также, как это делает яд, находящий в коже тончайшие трещины и проникающий сквозь них в кровь. И Ло Бинхэ вроде и отстаивал себя, но менялся. Менялся безвозвратно. Чистота, радость жизни, наивность — все они выжигались в души, словно сухие листья в огне, а их место занимали серная жестокость и цинизм. Занимали и затвердевали, как лава, превращающаяся в базальт. Перед мысленным взором Ло Бинхэ промелькнули воспоминания о прошлом: улыбка приёмной матери-прачки, простодушная и тёплая, несмотря на все невзгоды; первый день в школе Цинцзин, полный надежд и благоговения; последний взгляд Учителя, холодный и безразличный, когда тот бросил его в Бездну. От этого воспоминания юное сердце сжалось, и новая волна темной ненависти захлестнула сознание. «Я вернусь, Учитель, — поклялся Ло Бинхэ себе. — Вернусь, и вы пожалеете о своём выборе» Менялось не только сознание, но и тело. Под давлением энергий оно становилось более сильным: мышцы рук, пресса и ног стали более очерченными, словно у мраморной статуи, кожа приобрела лёгкий золотистый оттенок, ногти заострились и потемнели, в уголках глаз появились едва заметные чешуйки, переливавщиеся рубиновым блеском, когда на них падал свет, а золотому ядру пришлось потесниться. Его свет померк, словно солнце, заслонённое грозовыми тучами. Менмо видел этот «стержень чужой души», что теперь уплотнялся рядом с ядром, как чёрный, растущий с каждым часом, кристалл. И он потратил немало сил и артефактов на то, чтобы выбить его, и запереть внутри Синь Мо. Древние амулеты, чьи символы горели потусторонним огнём, кружились вокруг этого чужеродного вторжения, постепенно оттесняя его в небытие. А сила Бинхэ росла. Он боролся с давлением меча, и одновременно с этим каким-то чудом усваивал демоническую энергию от ядра дракона при том, что каждый глоток этой силы был подобен раскалённому металлу, вливающемуся в вены и приносящему невыносимую боль, смешанную с пьянящей эйфорией от ощущения растущей мощи. Менмо помогал ученику силами: своими, и теми, что успел собрать в накопителях — древних жемчужины, тускло светящихся в полумраке его внутреннего мира. «Если мальчишка проиграет, то и я, Менмо, паду. Синь Мо в живых не оставляет, это я знаю точно, — а Менмо очень хотел ещё пожить, увидеть солнце не только в воспоминаниях, ощутить ветер настоящей кожей. Надеялся, что со временем они найдут ему носителя, и он станет свободным, — Хотя бы на время обрести тело...» Песок под Ло Бинхэ и его учителем начал, от концентрации энергии, плавиться, превращаясь в гладкое стекло цвета крови. Воздух зазвенел от напряжения, словно туго натянутая струна, готовая в любой момент лопнуть. Тени вокруг начали становиться то длиннее, то короче, нарушая все законы природы, сгущаясь в немыслимые фигуры, а потом рассыпаясь на тысячи осколков тьмы. И, наконец, мальчишка окончательно выбил мятежный дух. Он исчез с протяжным воплем, разносящимся по пустынным просторам Бездны эхом, и Менмо, окружив меч сеткой из тонких золотых нитей, сверкающих в кроваво-красном полумраке, запечатал дух в нем. После этого он обратил внимание на Ло Бинхэ. Тот тяжело дышал и зверем смотрел на висящую в воздухе железяку — изогнутое лезвие с древними рунами, извивающимися по металлу, словно живые. Рукоять меча была инкрустирована тёмными камнями, напоминавшими юноше глаза давно умерших существ. А в центре красный мерцающий камень. — Ты как, малыш? — раздался в голове ученика усталый голос старика. Чуть хриплый, но всё ещё полный силы и мудрости древних времён. — Я-то... хорошо! — Ло Бинхэ произнёс это низким, надорванным голосом, и сплюнул на стеклянный песок сгусток тёмной крови, мгновенно зашипевшей и испарившейся. — Что делать будем, старик?! — неожиданно властно прорычал юноша, и в его голосе появились новые обертоны — глубокие, резонирующие, заставляющие воздух вибрировать от силы. Менмо понял с предельной ясностью, насколько повзрослел и изменился сейчас этот ребёнок. Боль, горе и ненависть делают старше тело и старят душу, оставляя на ней шрамы глубже, чем любой меч мог бы оставить на коже. Мытарства в бездне, научившие Ло Бинхэ выживать там, где другие погибали за считанные дни, и другой ход времени, уже сами по себе сделали его взрослее в краткие сроки. А медитации с мечом все только усугубили, выковав его волю тем способом, которым кузнецы куют клинки — огнём и ударами. — Мы должны быть осторожны, — произнёс Менмо, взвешивая каждое слово. — Ты изменился, но эти изменения ещё не укрепились. Сейчас ты как новорождённый демон: силён, но уязвим. Когда они вернутся обратно — в их времени не пройдёт и года, может, пара месяцев, но в Бездне минуло не меньше пяти лет, потому что время здесь текло иначе, извиваясь и петляя, как река в горных ущельях. Мальчишка превратился в мужчину. С жестокой душой и накачанным красивым телом, в глазах которого теперь плясали алые искры демонического пламени. Теперь мальчишка настоящий демон — полукровка лишь по происхождению, но не по сути! Хотя ядро ещё не потерял... И есть шанс, что, если они быстро выберутся, он сможет утолить голод Ци с помощью Янь и спасти ядро, чтобы остаться в обоих мирах. Это предпочтительнее, ведь преимущества налицо: сила демона и изящество заклинателя в одном теле, двойная природа, которая может стать ключом к невиданному могуществу. — Что теперь? — снова спросил Менмо подопечный, нетерпеливо сжимая и разжимая кулаки, от которых исходил слабый дымок, словно его кровь теперь кипела изнутри. — Восстановить силы, — ответил Менмо, стараясь звучать спокойно и рассудительно, хотя внутри всё сжималось от тревоги. — Скорее всего, в ближайшее время уровень твоего могущества возрастёт. Как только усвоение закончится, мы вернёмся в наш мир. Нужно лишь немного подождать. — Я уже могу использовать меч? — спросил Ло Бинхэ, не сводя глаз с висящего в воздухе оружия. Его взгляд был наполнен голодом, который невозможно было утолить обычной пищей. — Да, сам меч не опасен и силён, — признал Менмо, — душу я заточил в сетях печатей сна. На какое-то время их хватит. Но не торопись, ты ещё не готов… — Тогда уходим сейчас, — оборвал его Ло Бинхэ, в глазах которого полыхнуло пламя решимости. — Что? Нет! — возразил Менмо, его мысленный голос задрожал от волнения. — Это безумие! — Ни минуты не останусь здесь, — прошипел, сквозь стиснутые зубы, Ло Бинхэ, и его голос зазвучал как шелест змеиной чешуи по камням. — Там мир людей, а от тебя фонит Ци Инь за сотни ли, словно от маяка во тьме! — воскликнул Менмо. — Ты станешь мишенью и для Заклинателей, и, если встретятся, для демонов, потому что они захотят напасть! Но силы ещё не усвоены и не подчинены полностью твоей воле! К тому же: точно не известно, куда именно мы попадём. Мы можем оказаться в самом сердце вражеской территории! — Я не могу ждать! — прорычал Ло Бинхэ. Его глаза на мгновение полностью почернели, отражая бездонную тьму его души. Он схватил меч, и древний металл запел в его руке, словно наконец нашёл своего истинного хозяина. С силой, превосходящей человеческую в десятки раз, юноша рубанул им по воздуху, прочерчивая светящуюся линию, разрезающую само пространство. Начал раздаваться треск, подобный звуку ломающихся костей мироздания. Всё вокруг покачнулось, словно при землетрясении. Воздух затрепетал и расступился, образуя светящуюся прореху, сквозь которую виднелись смутные очертания другого мира — зелень деревьев, блеск солнца, краски жизни. Не задумываясь ни на мгновение, словно всю жизнь только этого и ждал, молодой демон шагнул в разрыв между мирами, оставляя позади пустынные просторы Бездны и унося с собой новообретённые силу и жажду мести, горящую в его сердце ярче тысячи солнц.