ПО БУРНОЙ РЕКЕ

      Ло Бинхэ стоял над своей жертвой. В его руках был меч Синьмо, гудящий от предвкушения. Перед глазами мерцали всполохи красных вспышек, среди которых ему виделось израненное, тяжело дышащее тело. Резкая боль в голове и окрик «Очнись!» заставили его скривиться. Меч из рук выпал.              «Что он здесь… где он? Учитель? Что он... здесь… ах да!»              Он присел возле Шэнь Цинцю. Сейчас в нём боролись два потока желаний: один — крови и боли, а второй — жажды сладострастия. Было непонятно, чего хотелось больше.              Ло Бинхэ взялся за руку Учителя и, выдохнув, аккуратно исследовал меридианы. Ци, та самая, что в его детстве, когда Учитель лечил его после наказаний. Та, что поддерживала его и давала надежду. Помогала бороться с отчаянием. И это была та же Ци, что он ощутил, прорвавшись с помощью цветка в хижину Шэнь Цинцю, когда тот спал.              Но когда Учитель сбросил его в бездну — это был словно другой человек. Ци была другой. Личность другая. Глаза, полные ненависти и такой безжалостности, что сразу понятно — убьет.              Но ведь это невозможно. Невозможно, но было.              Сейчас, после соприкосновения энергий, ненависть, разгорячённая мечом, стала утихать. Молодой демон выдохнул. Учитель был красив. На умиротворённом лице едва заметная улыбка… И он вновь выглядел как загадочный принц из сказки. Принц, которого обязательно нужно расколдовать, сняв чары поцелуем.              — Не может быть, Мэнмо! — прошептал он в растерянности, — Он сейчас такой, как в детстве, когда приходил ко мне. Мне ведь не мерещится? Он тут есть? Он реален?              — Не знаю… я никого не вижу. Ты серьёзно считаешь, что здесь есть кто-то, кроме нас?              — Что? Нет!              — Ну да! Здесь ты и я!              — Я вытащил его из воды! Я его спас! Я готовил ему еду! Я напоил его своей кровью!              — Ну… ты залез в воду зачем-то, не отрицаю. Потом действительно сварил суп.              — И я был один всё это время?              — Ну… м… да!              Ло Бинхэ, минуту назад пылавший гневом и готовый растерзать обидчика своего детства, а после утонувший в чувстве нежности, теперь упал на колени и схватился за голову.              — Я схожу с ума! — прошептал он, — Я одержим!              — Эй, пацан, ты чего? Ладно, ладно, успокойся! Тут твой Шэнь!              И Мэнмо расхохотался так, что в ушах юноши зазвенело.              — Что?! Ах ты тварь!!!…              — У-ха-ха! Ты бы себя видел!              — Мэнмо, я тебя ненавижу!              «Ненавидь-ненавидь, но я немного сбил твою злость» — подумал мудрый демон — «Ты не впадёшь в ярость. Всё-таки привязанность сильнее. И если Лорд Цинцзин не подведёт, то, может, мне удастся примирить стороны! За жаркой страстью наблюдать приятнее, чем за расчленением когда-то красивого тела! Да и волю мечу давать нельзя. Утащит душу твою во тьму, и что мне тогда делать? Выжжешь ты меня из сознания! А я ещё планирую тело себе найти и жить потихонечку. Так, я отвлёкся, что тут у нас происходит?»              Ло Бинхэ сидел на земле возле тела, и из глаз его текли слёзы.              — Ты чего ревёшь, дурень?              — Я… не знаю. Мэнмо, как понять, чего я хочу? Я хочу отомстить за каждую мою слезу, но в то же время узнать, как сладко может быть в его объятьях!              — Начни с объятий, парень. Дальше посмотришь. Ведь ко второму варианту ты всегда сможешь вернуться, но, начав с него, пути назад не будет. Ну? Что делать-то собрался?              — Я думаю.              — А ты умеешь?              — Что-то с ним не так. Почему у него два вида ци? И характера тоже два. Будто два человека разных, но с одним лицом. С одним общим телом. И одного хочется запытать до смерти: руки-ноги отрубить, язык вырвать, глаза вырезать. А второго…              — Второго ты любишь?              Ло Бинхэ не знал, как ответить, и смутился. Раньше всё было однозначно и просто. До того, как он попал в Хуань Хуа, до того, как поработил меч, с которым до сих пор идёт борьба, чувства были чёткими и ясными. Люблю. Ненавижу. Друг. Враг. Раньше Бинхэ сказал бы «Люблю!». В момент падения в бездну, когда коснулся меридианов Учителя и ощутил к себе только ненависть и не ощутил ни капли той живительной Ци, что была с ним все годы, сказал бы «Ненавижу!». Но вот сейчас, когда его вот-вот предаст юноша, с которым он вышел на патрулирование, сейчас он не знал. Существует ли вообще любовь? Существует ли вообще дружба? И Учитель? Да и кто он вообще кто? Кто из двух людей, что были в его жизни — монстр и… другой.              — Второй мой! — Бинхэ точно знал, чувствовал, что Шэнь Цинцю должен быть его собственностью.              — Ответ демона! — грустно усмехнулся Мэнмо.              — Хочешь сказать, чем больше я общаюсь с людьми, тем больше становлюсь демоном?              — Эти люди только по рождению люди. Среди них, если хочешь знать, намного больше лютых демонов, чем среди самих демонов, — грустно проговорил Мэнмо вспомнив мерзкое лицо Главы Цветочного дворца, еще молодое тогда, наглое.              — Почему?              — Они умнее, видят больше вариантов. А чем умнее, тем изощрённее многие становятся. У них больше талантов. А талантливый злодей или мерзавец становится великим чудовищем. А прикрываясь светлым заклинательством, имея свою духовную школу и деньги…              — Хм. Я думал, это связано с инстинктами демонов к собственности.              — И это тоже. Интуитивно каждый демон хочет найти, как бы это тебе сказать, своё место счастья, наверно. Потому что он обделён этим в душе, но вот потребность ощущает и хочет насытиться, найдя что-то такое извне. Чаще всего это желание создать свой клан, королевство, большую семью, получить самую красивую невесту. Эта жажда добиться великолепия и красоты, принадлежащей именно тебе... Все демоны с интеллектом ощущают, я думаю, своё уродство, и тянутся к красивому. Что-то я отвлёкся… Ну так, что будем делать с учителем твоим?              — Я не знаю. Я хочу обладать им. Но чтобы он хотел этого тоже. Взять силой ума не надо…              — Ну, не скажи, он будет сопротивляться до последнего.              — Я напоил его своей кровью вместе с супом, ты же понял это, так что... он даже не поймёт, что это не его желание. А я хочу, чтоб было его, а вот дальше — не знаю…              — Есть у меня одна идея, и если ты готов ждать ради того, чтоб он пришёл к тебе сам, то я расскажу.              Шэнь Цинцю пришел в себя в какой-то небольшой и уютной пещере, окруженный согревающими печатями. Рядом был небольшой костер, у которого сидел Гунъи Сяо. Молодой человек обернулся и улыбнулся настолько открыто, что душу затопила радость. Будто они старые знакомые. Но так не должно быть! Они ведь не были знакомы ранее. Или все же были, но Шэнь Цинцю не помнит? А юноша, из скромности решился не афишировать?              И тут всё его существо пронзило желанием — острым и болезненным, словно раскалённая игла прошла сквозь грудь. Он едва удержался, чтобы не застонать. С трудом сел, опираясь на дрожащие руки.              «Что со мной?! Это ужасно!»              И тут до Лорда Цинцзин дошло: его проклятая, искажённая зельем природа — та самая, которую он подавлял годами, проснулась. А зелий, сдерживающих эту проблему, он не захватил. Не захватил намеренно, чтобы не ухудшать своё самосовершенствование, чтобы доказать себе, что он выше этой слабости. Но сейчас понял, что это было ошибкой. Чудовищной ошибкой.              — Вы очнулись, — голос Гунъи Сяо был мягким, бархатистым, — Я уже начал беспокоиться. Как вы себя чувствуете?              «Как я себя чувствую?»              Шэнь Цинцю хотел ответить, что прекрасно, что благодарен за спасение, что готов продолжить путь. Но слова застряли в горле. Потому что он чувствовал себя... неправильно. Огонь костра отбрасывал тёплые блики на лицо юноши, очерчивая высокие скулы, прямой нос, изгиб губ. Тени танцевали в его глазах, и Шэнь Цинцю вдруг поймал себя на мысли, что не может отвести взгляд.              Красивый.              Мысль пришла непрошеной, и он внутренне содрогнулся от неё. Что за непристойность? Он — Лорд Цинцзин, Глава Пика, заклинатель с безупречной репутацией. Он не должен... не смеет…              — Я... благодарен… за… беспокойство... — выдавил он наконец, и собственный голос показался ему чужим, хриплым, — Мне уже... лучше.              Гунъи Сяо кивнул и потянулся к небольшому свёртку рядом с собой.              — Я заварю вам чай. Он поможет восстановить силы.              Шэнь Цинцю смотрел, как ловкие пальцы юноши разворачивают ткань, как он достаёт глиняный чайник — откуда у простого патрульного такая изящная вещь? — как отмеряет листья, что пахнут изысканно. Чай дорогой. Каждое движение выверено, грациозно.              И снова это желание. От вида того, как тонкие пальчики отмеряют листья, заливают воду, греют ее печатью, в низу живота запульсировало желание, горячее и стыдное. Захотелось придвинуться ближе. Коснуться этих рук. Захотелось…              «Нет!»              Шэнь Цинцю стиснул зубы так сильно, что заныла челюсть.              — Вы дрожите, — Гунъи Сяо нахмурился, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на искреннее беспокойство, — Вам холодно?              "Мне не холодно. Мне горячо. Мне так горячо рядом с тобой, что я боюсь сгореть!…"              — Нет, — Шэнь Цинцю качнул головой, — Просто... слабость после падения в реку.              Юноша поднялся — одним плавным, текучим движением — и подошёл ближе. Опустился на колени рядом, протягивая чашку с дымящимся чаем. Их пальцы соприкоснулись, и Шэнь Цинцю едва не выронил чашку. Юноша удержал чашку в его руках, обняв их своими. Кожа Гунъи Сяо была тёплой. Такой тёплой. Мягкой.              — Осторожно, горячий, — предупредил юноша, и его губы изогнулись в полуулыбке.              "Почему ты так близко? Почему я не могу приказать тебе отойти?"              Шэнь Цинцю подождал, пока пар исчезнет, и отпил чай, почти не чувствуя вкуса. Он отчаянно искал в своём разуме хоть какое-то объяснение происходящему. Может, это последствия едва не случившейся смерти? Может, благодарность к спасителю приняла такую... извращённую форму? Может, потеря памяти повредила что-то в его разуме?              Но где-то в глубине души он знал, что лжёт себе. Это не благодарность. Это не повреждение разума. Здесь вообще не нужно искать причины. Он хочет, и все! Потому что это он испорчен. Он — причина!              Лорд Цинцзин вспомнил огромные, полные страха глаза Чжу Чжи Лана когда тот узнал его имя. Хорошо уже то, что юноша не бежит от него, как от огня.              — О чём вы думаете?              Голос Гунъи Сяо вырвал его из водоворота мыслей. Шэнь Цинцю поднял глаза и понял, что юноша сидит совсем рядом — так близко, что можно различить отдельные ресницы, обрамляющие эти тёмные, бездонные обсидиановые глаза. В них плясали отблески пламени, и на мгновение Шэнь Цинцю почудилось в них что-то алое, что-то опасное. Но наваждение тут же рассеялось.              — Я... пытаюсь вспомнить, — солгал он, — Мы ведь скорее всего встречались. На Собрании Союза Бессмертных. Я хочу сказать, я должен был вас видеть. Я знаю ваше имя. Но не помню вас.              — Память вернётся, — мягко, но уклончиво, сказал юноша, не подтверждая и не отрицая возможное прошлое знакомство, — Не нужно торопить её. Иногда то, что мы забыли, лучше оставить забытым.              "Что ты имеешь в виду?"              Но Шэнь Цинцю не спросил. Он смотрел на губы Гунъи Сяо — мягкие, чуть приоткрытые — и чувствовал, как разум заволакивает туманом. Юноша был так близко!… Достаточно близко, чтобы…              Он сам не понял, как это произошло. Его тело качнулось вперёд, словно притянутое невидимой нитью. Чашка с чаем выскользнула из пальцев, упала на камни, но он даже не услышал звука. Всё его существо было сосредоточено на этих губах, на этих глазах, на этом лице, которое становилось всё ближе и ближе…              Гунъи Сяо не отстранился. Он смотрел на Шэнь Цинцю странным, нечитаемым взглядом, и в уголках его губ дрожала едва заметная улыбка — то ли насмешливая, то ли печальная.              Их дыхание смешались. Ещё мгновение, и…              — Лорд Шэнь, — шепотом, — Вы задумались или хотите что-то спросить?              Юноша отстранился — мягко, но неумолимо. Поднялся на ноги, и Шэнь Цинцю остался сидеть, глядя на него снизу вверх, с губами, всё ещё приоткрытыми для поцелуя, которого не случилось.              —Я хотел бы извиниться перед вами, я не поставил вас в известность о своих обязанностях. Мне надо идти. Патрулирование, — пояснил Гунъи Сяо, и его голос звучал совершенно ровно, словно ничего не произошло, — Собратья по школе будут искать меня. А учитывая что я старший и отвечаю за всех... вы ведь понимаете. Отдыхайте. Я вернусь к вам позднее и помогу добраться до Хуань Хуа, если вы держите путь туда, ну или до приличной гостиницы, если пожелаете.              Он накинул плащ, подхватил меч, укутанный в грубую ткань, и вышел из пещеры, не оглянувшись.              Шэнь Цинцю сидел неподвижно, глядя на вход, за которым растворилась стройная фигура. Внутри него что-то горело — и это был не стыд. Похоть.              "Что я делаю? Что со мной происходит? Какой же я отвратительный!"              Он прижал ладони к лицу, чувствуя, как пылают щёки. Величайший позор! Он, Лорд Цинцзин, образец добродетели и самообладания, едва не набросился на мальчишку вдвое моложе себя. На того, кто спас ему жизнь. На того, кто проявил к нему только доброту.              "Чудовище! Я — чудовище! От таких, как я, нужно держаться подальше!"              Но даже сейчас, корчась от стыда, он не мог перестать думать о тепле чужой кожи под пальцами. О тёмных глазах, в которых плясало пламя. О губах, которые были так близко…              Шэнь Цинцю застонал и откинулся на холодный камень, закрыв глаза.              Сон не шёл.              "Надо собраться с мыслями? Сколько я здесь уже? Мин Фань... О, небожители, он до сих пор под чарами! Уже больше суток! Да я совсем с ума сошел! Мне нужно вернуться как можно скорее, пока не нанес ребенку излишний вред!"              За пределами пещеры Ло Бинхэ стоял в тени скалы, и его губы были изогнуты в странной улыбке — одновременно торжествующей и горькой.              «Ты почти поцеловал меня, Учитель. Ты, который никогда не смотрел на меня как на человека при всех. Ты, который сбросил меня в бездну»              — Ну что, доволен? — хмыкнул Мэнмо в его голове, — Кровь работает.              — Это не он, — прошептал Ло Бинхэ, — Это кровь. Это Не считается.              — Вот неугомонный! Сказал же тебе, не все сразу! Все по плану идет. Он запомнит это желание, еще испытает его пару раз, когда ты вернешься. А дальше уже и чувства подключатся. Я природу человеческую знаю!              Юноша не ответил. "Я подожду, Учитель. Я научился ждать в бездне. Подожду, пока ты придёшь ко мне сам. Подожду, пока ты будешь умолять. А потом решу — простить тебя или уничтожить!"              — Чего застыл-то? Отомри уже! Тебе пора найти Гунъи Сяо и разобраться в том, друг он тебе или враг!              Юноша невесело кивнул и направился прочь от пещеры.              Лес дышал тишиной — той особенной, настороженной тишиной, что предвещает грозу или беду. Ло Бинхэ шёл меж древних сосен, чьи кроны смыкались высоко над головой, превращая день в вечерние сумерки. Розовый закат едва пробивался сквозь густую хвою, ложась на землю редкими золотыми пятнами, и в этом призрачном полумраке каждый звук казался громче, чем был на самом деле — хруст ветки под ногой, шелест потревоженной листвы, далёкий крик птицы.              Он искал Гунъи Сяо до поздней ночи.              Некогда они были... не друзьями, нет — это слово Бинхэ произносил с трудом, потому что оно обжигало горло горечью несбывшегося. Но они были близки к этому. Ближе, чем Бинхэ был с кем-либо. Гунъи Сяо из секты Хуань Хуа, молодой заклинатель с открытой улыбкой и честным взглядом — он не смотрел на Бинхэ с презрением, не называл зверенышем или отродьем, не отворачивался при встрече. Он говорил с ним, как с равным. Смеялся его шуткам. Делился вином и едой.              Теперь Бинхэ шёл по его следу, не зная толком, зачем. Может, хотел объясниться. Может, доказать, что Гунъи Сяо вовсе не жаждет его смерти, и все это брюжжание Мэнмо — полная чушь. Может, просто не мог смириться с тем, что потерял веру в ещё одного человека, ещё одну ниточку, связывавшую его с миром людей.              «Глупый ребёнок», — шепнул в глубине сознания знакомый голос Мэнмо, — «Зачем тебе этот смертный и эта вера в людей? Зачем тебе их принятие? Ты же будущий владыка демонов, ты же хочешь стать великим! Весь мир должен склониться перед тобой, а не ты — выпрашивать крохи их дружбы. Привыкать к этому нужно уже сейчас. И не цепляться за отношения с людьми»              Бинхэ привычно отмахнулся от старческого голоса. Мэнмо не понимал. Мэнмо не мог понять — он был демоном. Он не знал, каково это — быть человеком среди людей, а потом узнать, что ты чудовище. Они все те же люди, а ты нет, и уже не имеешь право быть равным, быть рядом с ними.              Тропа вывела его на небольшую поляну, и Бинхэ остановился, осматриваясь. Трава здесь росла особенно густая и высокая, доходя почти до пояса, и что-то в этом месте казалось неправильным. Слишком тихо. Слишком спокойно. Даже насекомые не стрекотали, даже ветер не шевелил листву. Прохладная ночь словно остановилась, замерла. В отблеске луны было видно, как травинки замерли.              Он сделал шаг вперёд — и мир взорвался алым.              Ноги отказали внезапно, словно кто-то перерезал невидимые нити, управлявшие его телом. Бинхэ протащило в центр поля, под ним мгновенно выгорела вся трава, и он рухнул на колени. Земля вокруг него вспыхнула. Красные линии прорезали траву, расходясь от его тела лучами вперед в разных направлениях, а затем по кругу и снова по кругу, идеальными кругами. Там, где они проходили, зелень чернела и осыпалась пеплом. Остальная трава чернела медленнее, но вот не прошло и нескольких мгновений, как поле, что было таким красивым, с высокой травой, стало мертвым куском выжженной земли, наполненным горящими красными знаками.              Иероглифы — древние, могущественные символы изгнания и очищения — вспыхивали на земле один за другим, выжигая себя клеймом на покрытой пеплом земле.              Боль пришла не сразу. Сначала было только удивление — холодное, отстранённое, почти любопытное. А потом…              Потом огонь хлынул внутрь.              Бинхэ закричал — или попытался закричать, но из горла вырвался лишь хрип. Ловушка работала изнутри, выжигая его суть, его кровь, его демоническое наследие. Он чувствовал, как пламя очищения течёт по венам вместо крови, как оно добирается до сердца, до души, до того тёмного ядра в глубине его демонической сути.              И тьма проснулась.              Она поднялась из глубин, как зверь, разбуженный болью, и Бинхэ почувствовал, как теряет контроль. Его глаза — он знал это, хотя не мог видеть своего отражения — вспыхнули алым, и мир обрёл новые краски. Он видел теперь то, что скрыто от человеческого взора: потоки духовной энергии, пронизывающие лес, слабые души мелких тварей, затаившихся в страхе, и яркую, чистую искру человеческой жизни где-то за деревьями.              Гунъи Сяо. Он был здесь. Он смотрел.              На лбу Бинхэ вспыхнула новая боль — острая, режущая, словно кто-то выжигал знак раскалённым железом. Алая метка демонического наследия, печать крови, проступала сквозь кожу, заявляя о себе миру. Он не мог скрыть её. Не мог спрятать. Ловушка срывала с него все маски, обнажая его истинную природу. Как тогда, во время Собрания Союза Бессмертных.              — Гунъи Сяо!              Голос, вырвавшийся из его горла, не был человеческим. Хриплый рык, полный ярости и боли, раскатился по поляне, заставив деревья содрогнуться.              — Выходи!              Тишина. Только треск пламени под ногами, только шипение умирающей травы, только гул крови в ушах.              — Я знаю, что ты здесь! — Бинхэ попытался подняться, но ловушка держала крепко. Каждое движение отзывалось новой волной боли, каждый вдох обжигал лёгкие, — Покажись! Или ты трус?! Прячешься в тени, пока твоя ловушка делает грязную работу?!              Движение среди деревьев. Силуэт, отделившийся от ствола старой сосны. Белые с золотым одежды заклинателя, меч у пояса, знакомое лицо — только теперь на нём не было ни улыбки, ни тепла. Только холодная решимость человека, делающего то, что должно, без мук совести, без сомнений.              — Ло Бинхэ, — сказал Гунъи Сяо, и его голос был ровным, почти равнодушным, — Или мне называть тебя настоящим именем? Демоном?              Бинхэ смотрел на человека, которого когда-то считал другом, и чувствовал, как ярость и горечь сплетаются в его груди в тугой узел. Алый свет ловушки отбрасывал на лицо Гунъи Сяо странные тени, делая его черты резче, жёстче — или, может быть, Бинхэ просто впервые видел его настоящего.              — Я думал, — прохрипел он, — мы были друзьями.              Гунъи Сяо дёрнулся, словно от удара.              — Друзьями? — Он шагнул ближе, но остановился на безопасном расстоянии от границы ловушки, — Я был другом Ло Бинхэ, ученику пика Цинцзин. Человеку. А ты... ты лгал мне. Всё это время ты лгал всем нам.              — Я не знал! Вначале не знал. Я был обычным учеником. Узнал только на Собрании Совета Бессмертных! — Бинхэ попытался подняться на ноги и на этот раз преуспел, хотя каждое движение стоило ему усилия. Он стоял в центре пылающего круга, и алые символы корчились у его ног, как живые.              — Это не имеет значения, — Гунъи Сяо покачал головой, — Ты — демон. Твой отец едва не уничтожил мир заклинателей двадцать лет назад. Твоя кровь — яд, твоя сила — проклятие. Рано или поздно ты станешь таким же, как он. Это неизбежно.              — Ты ничего обо мне не знаешь! Ты не можешь считать, что я стану таким как отец, которого я никогда не знал, и даже понятия не имею, кто он!              Голос Бинхэ сорвался на рык, и он увидел, как Гунъи Сяо отшатнулся, положив руку на рукоять меча. Страх. Даже сейчас, когда Бинхэ был пойман в ловушку и корчился от боли, этот человек боялся его. Боялся того, чем он мог стать, а не того, кем он был.              — Я не хочу уничтожать мир заклинателей, — сказал Бинхэ, заставляя себя говорить ровнее, тише, — Мне не нужна власть в вашем мире. Не нужно завоевание вас.              — Тогда чего ты хочешь?              Простой вопрос. Такой простой — и такой сложный одновременно.              — Одного человека, — ответил Бинхэ, и его голос дрогнул, — Мне нужен только один человек. Шэнь Цинцю. Мой учитель. Всё, чего я когда-либо хотел — быть рядом с ним. Защищать его. Это всё.              Гунъи Сяо смотрел на него долго, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение. Но потом он покачал головой.              — Ложь. Демоны не способны на такие чувства. Вы знаете только жажду разрушения, жажду уничтожения.              — Откуда тебе знать, кто я такой?!              Боль накатила новой волной, и Бинхэ согнулся пополам, хватая ртом воздух. Ловушка усиливалась, затягивая петлю всё туже. Он чувствовал, как его демоническая кровь бурлит, пытаясь вырваться, пытаясь поглотить его целиком — и чувствовал, как ловушка выжигает её, уничтожает по капле.              «Бинхэ»              Голос Мэнмо прорезал красную пелену боли, неожиданно спокойный и ясный.              «Ты меня слышишь?»              «Мэнмо», — Бинхэ откликнулся мысленно, потому что говорить вслух не было сил. — «Что... что со мной происходит?»              «Ловушка очищения. Древняя техника, созданная для уничтожения демонов. Она сжигает демоническую суть изнутри»              «Я... умру?»              Пауза. Бинхэ почти увидел, как меч-дух колеблется, подбирая слова.              «Не обязательно. Ловушка ещё не захлопнулась полностью. Есть... путь»              «Какой?»              «Ты — не только демон. В тебе течёт и человеческая кровь — кровь твоей матери. У тебя есть золотое ядро и меридианы, полные Ци. Ловушка создана для чистых демонов. Она не действует на человеческую суть»              Бинхэ попытался осмыслить услышанное сквозь волны агонии.              «Что я должен сделать?»              «Подавить демоническую кровь. Пробудить человеческую природу. Если сможешь удержать её на поверхности достаточно долго — ловушка потеряет цель и рассеется»              «Как?!» — Бинхэ едва не рассмеялся от абсурдности этого предложения, — «Как мне подавить то, что пытается вырваться наружу?! Боль...»              «Найди якорь», — ответил Мэнмо, — «Что-то, что связывает тебя с человечностью. Что-то, что делает тебя человеком, а не демоном. Держись за это — и боль отступит»              Что-то, что делает его человеком.              Бинхэ упал на колени, а потом медленно, мучительно принял позу лотоса. Гунъи Сяо что-то говорил — он видел, как шевелятся его губы — но слова не доходили сквозь рёв крови в ушах. Не важно. Сейчас ничего не было важно, кроме одного.              Ло Бинхэ закрыл глаза.              Учитель.              Образ пришёл сам собой, незваный и такой яркий, что перехватило дыхание.              Шэнь Цинцю на веранде бамбукового домика, склонившийся над книгой. Утренний свет играет в его волосах, и он так красив — холодной, отстранённой красотой горного пика, вечно недосягаемого, вечно желанного.              Шэнь Цинцю на уроках, объясняющий технику владения мечом. Его голос — прохладный, ровный, и каждое слово — драгоценность, которую Бинхэ бережно собирает и хранит в сердце.              Шэнь Цинцю в тот единственный раз, когда он улыбнулся — почти незаметно, краем губ — и Бинхэ почувствовал, как мир вокруг замер, потому что не было ничего прекраснее этой улыбки.              Учитель.              Боль не исчезла, но отступила на шаг. Бинхэ держался за образ учителя, как утопающий за соломинку, и чувствовал, как что-то внутри него меняется. Демоническая кровь, бурлившая в венах, начала успокаиваться. Алый знак на лбу пульсировал болью, но уже не так яростно.              Учитель, который принял его в ученики, хотя все остальные отвернулись. Учитель, который был жесток и холоден — но это была жестокость зимы, что закаляет, а не убивает. Учитель что приходил к нему после наказаний словно призрак и делился энергией! Поддерживал. Гладил по голове.              Бинхэ не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Он сидел неподвижно, погружённый в воспоминания, и с каждым ударом сердца человеческая суть в нём крепла, а демоническая — отступала. Он не пытался уничтожить её — лишь спрятать, укрыть, как укрывают угли пеплом, чтобы сохранить до следующего огня.              Когда он открыл глаза, ловушка исчезла.              Алые линии погасли. Иероглифы рассыпались пылью. Выжженная трава осталась прахом — чёрные круги на поляне тоже — но сила, питавшая их, ушла. Бинхэ медленно поднялся на ноги, чувствуя каждую мышцу, каждую кость в теле. Он был измотан до предела, опустошён, но жив.              Гунъи Сяо смотрел на него с выражением, которое Бинхэ не сразу смог прочитать. Неверие? Страх? Или что-то другое?              — Как? — выдохнул заклинатель, — Как ты это сделал? Ловушка должна была…              — Убить меня? — Бинхэ слабо улыбнулся, хотя улыбка далась ему с трудом, — Я — не только демон.              Он сделал шаг вперёд, и Гунъи Сяо отшатнулся.              — Моя мать была человеком. Я вырос среди людей. Я любил — люблю — человека. И эта часть меня... — Бинхэ прижал руку к груди, — она сильнее, чем ты думаешь. Сильнее, чем твоя ловушка.              Молчание повисло между ними, тяжёлое и густое.              — Давай поговорим, — сказал Бинхэ, протягивая руку в примирительном жесте, — По-настоящему поговорим. Без ловушек, без обмана. Я отвечу на любые твои вопросы. Я…              Звон выхваченного меча оборвал его на полуслове.              Гунъи Сяо атаковал без предупреждения, одним стремительным движением преодолев расстояние между ними. Его клинок сверкнул в полумраке леса, нацеленный точно в сердце. Быстро. Смертельно. Удар воина, не раз отнимавшего жизни.              Но недостаточно быстро.              Тело Бинхэ двинулось само — не разум, не воля, а что-то древнее и тёмное, дремавшее в его крови — инстинкт самосохранения. Он перехватил запястье Гунъи Сяо левой рукой, остановив клинок в дюйме от груди, и его правая рука — та, что мгновение назад была протянута в знак мира — ударила вперёд.              Пальцы прошли сквозь плоть, как сквозь воду.              Гунъи Сяо захрипел, глядя вниз — туда, где рука Бинхэ исчезала в его груди по запястье. Меч выскользнул из ослабевших пальцев, звякнув о камни. Кровь — горячая, липкая, человеческая — потекла по руке Бинхэ, просачиваясь сквозь пальцы.              — Я... не хотел этого, — прошептал Бинхэ.              И это была правда. Он не хотел. Не планировал. Его тело отреагировало на угрозу раньше, чем разум успел вмешаться, и теперь он стоял посреди поляны, держа в руке ещё бьющееся сердце человека, которого когда-то называл другом.              Гунъи Сяо попытался что-то сказать, но изо рта вырвался только булькающий хрип. Его глаза — ещё живые, ещё осознающие — встретились с глазами Бинхэ, и в них не было страха. Только... понимание? Принятие?              Его тело обмякло, и Бинхэ медленно опустил его на землю. Сердце в его руке дрогнуло в последний раз и замерло.              Он долго стоял неподвижно, глядя на тело у своих ног. На кровь, впитывающуюся в выжженную землю. На меч, который минуту назад должен был оборвать его жизнь, а теперь валяющийся рядом.              «Кхе-кхе...», — голос Мэнмо был тихим, почти сочувствующим, — «Только нюни не распускай! Ты не виноват. Он напал первым. Ты защищался»              — Я знаю, — ответил Бинхэ вслух, и его голос был пустым, как выгоревшая ловушка под ногами, — Я знаю.              Он наклонился и закрыл глаза Гунъи Сяо. Потом поднял его меч, осмотрел — и воткнул в землю рядом с телом.              — В следующей жизни... может быть, мы встретимся иначе.              Лес молчал. Солнце клонилось к закату, и длинные тени ползли по поляне, укрывая тело и выжженную землю, и одинокую фигуру юноши, стоящего посреди всего этого.              Алый знак на лбу Бинхэ медленно угасал, прячась под кожу до следующего раза. Но он знал — теперь он знал точно — что этот знак всегда будет с ним. Как и кровь на руках.              «Учитель», — подумал он, и это имя было якорем, удерживающим его на краю бездны, — «Что бы ни случилось — я всегда буду идти к вам. Видимо, всегда к вам. Даже если вы окажитесь чудовищем на самом деле, и я уничтожу вас, я все равно в душе буду желать только вас. Раз уж даже в такой момент я думал только о вас, меня уже ничто не изменит»              Бинхэ копал могилу голыми руками.              Он мог бы использовать силу — демоническую или духовную — не важно — чтобы разрыть землю за считанные мгновения. Мог бы просто оставить тело здесь, среди выжженной травы и погасших символов, и уйти. Никто бы не узнал что это его вина.              Но он копал руками, и земля забивалась под ногти, и пальцы кровоточили, и это было правильно. Это было необходимо.              Слёзы текли по его щекам, и Бинхэ не пытался их остановить. Он плакал.              Гунъи Сяо лежал рядом, укрытый собственным плащом, и его мертвое лицо казалось спокойным — почти умиротворённым. Бинхэ то и дело бросал на него взгляды, словно надеялся, что он откроет глаза, улыбнётся своей открытой улыбкой и скажет, что жив и, конечно, они сейчас сядут и поговорят. И что он был не прав и предвзят, и что готов выслушать Бинхэ.              Но мёртвые не просыпаются. Даже те, кого ты когда-то хотел назвать другом.              «Хватит выть!», — голос Мэнмо был непривычно тихим и уставшим, — «Он сам выбрал свою судьбу».              — Замолчи, — прошептал Бинхэ, продолжая копать, — Ты прав. Просто... замолчи.              Яма была уже достаточно глубокой, когда Бинхэ почувствовал чужое присутствие. Он замер, не поднимая головы, но каждый мускул в его теле напрягся, готовый к бою. Демоническая кровь, едва успокоившаяся после испытания ловушкой, снова зашевелилась в венах.              — Печальное зрелище.              Голос был мягким, почти сочувствующим, и Бинхэ узнал его мгновенно. Он медленно поднялся, стряхивая землю с израненных ладоней, и повернулся к говорившему.              Юэ Цинъюань, глава секты Цанцюн, стоял на краю поляны в своих безупречных темных одеждах, обрамленных золотой вышикой. Его лицо — красивое, благородное лицо уважаемого заклинателя — выражало искреннюю печаль.              — Видеть, как один молодой человек убивает другого, грустно, — продолжил он, качая головой, — Столько потенциала, столько надежд... и всё заканчивается вот так.              Бинхэ выпрямился, и его глаза опасно сузились.              — Он напал на меня первым. Я не хотел его смерти.              — О, я не сомневаюсь, — Юэ Цинъюань сделал несколько шагов вперёд, и его движения были плавными, почти ленивыми — движения человека, не видящего угрозы, — Гунъи Сяо всегда был... порывистым. Благородным, но порывистым. Полагаю, он решил, что сможет уничтожить демона в одиночку, и заплатил за свою самонадеянность.              Бинхэ дёрнулся.              — Вы знаете.              Это не было вопросом.              — Что ты демон? — Юэ Цинъюань мягко улыбнулся, — Разумеется, знаю. Я знал с самого начала, Ло Бинхэ. С того дня, как Цинцю привёл тебя на пик Цинцзин.              Мир словно качнулся под ногами Бинхэ.              — Как?              — У меня есть свои способы, — Глава секты остановился в нескольких шагах от юноши, и его взгляд скользнул по телу Гунъи Сяо с чем-то, похожим на сожаление, — Но сейчас это не важно. Важно то, что будет дальше.              Бинхэ принял боевую стойку, и демоническая энергия начала собираться вокруг его рук — тёмная, клубящаяся, смертоносная.              — Если вы пришли убить меня…              — Убить? — Юэ Цинъюань рассмеялся — искренне, без злобы, — Мой дорогой мальчик, если бы я хотел тебя убить, я бы не стал разговаривать. Нет, я пришёл с другим предложением.              Он сделал ещё один шаг вперёд, и Бинхэ заметил, что его глаза странно блеснули в сумеречном свете.              — Я пришёл договориться.              — Договориться? — Бинхэ не опустил руки, не расслабил стойку, — О чём нам договариваться? Вы — глава величайшей секты заклинателей. Я — демон, которого вы должны уничтожить.              — Должен? — Юэ Цинъюань склонил голову набок, и в этом жесте было что-то странно знакомое, — Какое интересное слово. Скажи мне, Ло Бинхэ... Чего ты хочешь? По-настоящему хочешь?              Бинхэ молчал, не зная, как отвечать на этот вопрос. Он уже отвечал на него сегодня — Гунъи Сяо, перед тем как тот попытался его убить. И этот ответ был откровением для него самого.              — Я знаю, чего ты хочешь, — продолжил Юэ Цинъюань, когда молчание затянулось, — Шэнь Цинцю. Твой драгоценный Учитель. Ты готов на всё ради него, не так ли? Ради одного только взгляда, одного слова, одного прикосновения…              — Не смейте, — прорычал Бинхэ, — произносить его имя.              — Почему? Потому что я знаю его дольше, чем ты? Потому что между нами... — Юэ Цинъюань сделал паузу, словно подбирая слова, — ...целая жизнь?              Ревность — острая, жгучая — вспыхнула в груди Бинхэ, и он едва удержался от атаки.              — Что вам нужно?              — Прямой вопрос. Хорошо, — Юэ Цинъюань сложил руки за спиной, и его поза стала почти официальной, — Вот моё предложение. Я отдам тебе Шэнь Цинцю. На блюдечке, как говорится. Без сопротивления, без погони, без последствий. Но сначала…              Сердце Бинхэ пропустило удар.              — Сначала?              — Сначала ты заберёшь себе трон демонического Юга. Займёшь место, принадлежащее тебе по праву крови. И когда это случится… — Юэ Цинъюань достал из рукава свиток рисовой бумаги, — ты подпишешь это, как и я. Договор на крови, который не подлежит расторжению и нарушению.              Бинхэ не двинулся с места.              — Что это?              — Демоническая клятва. Нерушимая, скреплённая кровью и силой. Ты обязуешься не трогать никого из секты Цанцюн — ни учеников, ни старейшин, ни слуг. Если Шэнь Цинцю сбежит от тебя — а он может попытаться, поверь моему опыту — ты не станешь преследовать его на наших землях. Если он, сбежав, достигнет школы, то снова окажется под защитой Школы, недосягаемым для твоих действий. Самое большое что ты тогда сможешь — поговорить. Но не напасть. Ты не нападёшь на территории, находящиеся под защитой школы Цанцюн. И издашь указ, запрещающий демонам Юга охотиться там, где признают авторитет нашей секты.              Бинхэ слушал, и что-то холодное сжимало его сердце с каждым словом.              — Вы... продаёте его.              — Я заключаю сделку, — поправил Юэ Цинъюань, — Сделку, которая спасёт тысячи жизней. Сделку, которая предотвратит войну между демонами и заклинателями. Разве это не благородная цель?              — Вы продаёте его!              Демоническая энергия вокруг рук Бинхэ взвилась яростным вихрем, и земля под его ногами треснула.              И тогда Юэ Цинъюань изменился.              Это произошло мгновенно — словно маска упала с лица, обнажая то, что было скрыто под ней. Его черты поплыли, перестраиваясь, и глаза вспыхнули знакомым алым светом. На лбу проступил знак — не такой, как у Бинхэ, немного другой формы, но несомненно демонический.              — Племянничек, — сказал демон в человеческом облике, и его голос стал глубже, древнее, — Давно хотел познакомиться лично, истинным лицом к истинному лицу.              Бинхэ замер, не в силах пошевелиться.              — Что?…              — Я — Юэ Ци, — представился демон, склоняясь в насмешливом полупоклоне, — Брат твоего отца, Тяньлан-цзюня. Твой дядя, если угодно. Хотя, признаюсь, «глава секты Цанцюн» звучит куда респектабельнее.              Мир рушился вокруг Бинхэ, и он хватался за осколки, пытаясь собрать их в нечто осмысленное.              — Вы... всё это время…              — Прятался среди людей? Да. Долгие годы, — Юэ Ци — Юэ Цинъюань — пожал плечами с небрежностью бессмертного существа, — После того, как твоего отца предали и заточили, кто-то должен был присматривать за делами и ждать.              — Ждать чего?              — Тебя, разумеется, — Демон улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от хищника, наконец загнавшего добычу, — Наследника. Того, кто заберёт трон Юга и восстановит порядок. Я слишком стар для войн и завоеваний, племянник. Но ты... ты молод. Силён. И у тебя есть то, чего нет у меня — мотивация.              Бинхэ посмотрел на свиток в руках демона — своего дяди — и почувствовал, как тошнота поднимается к горлу.              — Вы готовы отдать... Шэнь Цинцю... ради этого?              — Я готов на многое ради мира между нашими народами, — Юэ Ци снова надел человеческую маску, и перед Бинхэ опять предстал благородный глава секты, — И да, я готов пожертвовать Цинцю. Мы с ним... — он помедлил, — ...знакомы очень давно. Он дорог мне. Но некоторые вещи важнее личных привязанностей. Я — глава Школы. Неужели ты думаешь, что я не ценю это? Я мечтал об этом! Я создан для этого. Это дороже всего. Это мое призвание!              «Он продаёт его, — стучало в голове Бинхэ, — Он знает учителя, он говорит, что тот дорог ему, и всё равно продаёт его мне, как вещь. Что же люди за твари!»              Это было омерзительно.              Это было идеально.              — Я... — Бинхэ сглотнул, — Мне нужно время. Подумать.              — Конечно. — Юэ Ци кивнул с пониманием, которое казалось почти искренним, — Это серьёзное решение. Я не жду ответа сейчас, — Он убрал свиток обратно в рукав, — Когда будешь готов — найди меня. Ты знаешь, где. К тому же сначала надо завоевать престол демонического Юга, доказав свою силу.              Он повернулся к телу Гунъи Сяо, и его лицо снова приняло выражение печали.              — Уходи, племянник. Я позабочусь о нём. Похороню как подобает — с почестями, достойными молодого заклинателя. Никто не узнает, что здесь произошло на самом деле. Мне выгодно твое инкогнито.              «Раз уж эта ловушка не взяла тебя, то воистину придется договариваться и растить союзника. Но я не мог не попробовать. Дорогой ценой заплатил за это. Цинцю мне голову открутит!» - Юэ Цинъюань склонился над телом юноши, а тем временем в голове юноши раздался голос Мэнмо:              «Думаю надо забрать его пояс, я знаю как обставить его смерть!»              «Что?»              «Попроси пояс на память! И уходим!»              — Могу ли я попросить вас, отдать мне его пояс. Я…              — Да, если придумал как обставить его смерть. Одобряю заранее, — улыбка Юэ Цинъюаня была демонически циничной.              Движение руки, и пояс змеей сполз с талии юноши и взмыл в воздух, а затем был брошен Бинхэ.              — Мне уже любопытно, что ты предпримешь.              Бинхэ невесло усмехнулся, отвесил поклон и направился в обратном направлении, все еще держась за меч, готовый в любой момент ответить на нападение сзади, если Глава Школы попытается напасть.              Голос Мэнмо прорезался сквозь туман обиды и неприязни в его голове.              «Тигра помнишь?»              «Какого тигра?»              «Того, что ты убил. Думаю его тело все еще там. Идем, мы заберем его в Школу»              Бинхэ стоял неподвижно, глядя в темный лес.              «Это... »              «Это выживание», — ответил Мэнмо. — «Гунъи Сяо мёртв. Ему уже всё равно, что расскажут о его смерти. Но тебе — ещё жить. И если правда выйдет наружу... Так что запихаем пояс в тигра. Когда ты его принесешь и скажешь, что убил монстра, а Старшего ученика потерял из виду, все отправятся на поиски, но вот как только тигру вспорют брюхо… Такой тигр мог переварить, теоретически, тело, и костей не оставить, и ткани, а пояс с большим количеством печатей, он мог остаться не тронутым»              Юэ Ци остался один.              Он стоял над телом Гунъи Сяо, и маска благородного заклинателя медленно сползала с его лица, уступая место чему-то более древнему, более усталому.              Он надеялся, что Гунъи Сяо хотя бы выживет. Что ловушка если и не уничтожит, то ослабит демона достаточно, чтобы мальчик успел сбежать. Раненного, при смерти Юэ Ци бы добил. Но племянничек действительно оказался тем, кто приснился в вещем сне — тем, кого не убить, тем, кто полон удачи и силы, тем, на ком перст судьбы. Сейчас он знал это точно. И если бы у него был артефакт, возрашающий во времени, он бы вернулся и остановил Гунъи Сяо и себя. Но эта треклятая штука утеряна в веках.              — Прости, — прошептал он, — Прости, что втянул тебя в это, — Слова были пустыми. Мёртвые не слышат извинений.              А потом мысли Юэ Ци обратились к другому — к человеку с красивыми зелеными глазами и острым языком, который скоро окажется в руках демона вместо его Шэнь Цинцю. К Шэнь Юаню, которого он мечтает назвать своим, но уже пожертвовал им во имя секты и дружбы с Цинцю.              Боль — старая, привычная, почти уютная в своей неизменности — сжала сердце Юэ Ци.              Пути назад не было. Слишком многое уже сделано, слишком многое поставлено на кон.