Ничейная земля: любить вопреки

Просыпаюсь рано утром: небо за окном, которое ни я, ни Виктор не догадались зашторить, ещё не окрасилось в розовые цвета, однако уже посветлело. Поворачиваю голову вправо, лёжа на спине, и несколько секунд наблюдаю за размеренным дыханием теперь уже мужа; перевожу взгляд на лицо, которое даже в расслабленном состоянии имеет оттенок загадочности. Растягиваю губы в довольной ухмылке, потому что в голове мгновенно рождается план действий на утро. Бесшумно убираю с себя одеяло и поднимаюсь с кровати, при этом чуть ли не каждую секунду глядя на Виктора и контролируя его сон. Максимально тихо открываю прикроватную тумбочку и кое-что оттуда беру, после чего на цыпочках подбегаю к выходу, подхватываю пакет с одеждой, которую позаимствовала вчера из Тёмной Зоны, и без лишних звуков выхожу из своего номера в коридор, где уже облегчённо выдыхаю. Спускаюсь на один этаж и в пустом номере принимаю душ, после чего достаю из пакета длинное молочно-белое платье с небольшим кармашком на груди, довольно осматриваю и надеваю, пряча в нём немаловажный элемент сегодняшнего утра. Поскольку обувь я не взяла, придётся бродить босиком, что меня нисколько не огорчает, потому что всё это время сердце радостно бьётся в груди, предвосхищая дальнейшие действия. Пижаму сминаю в комок и кидаю в пакет. За считанные секунды оказываюсь на нулевом этаже. Целенаправленно иду к стойке регистрации, за которой неизменно сидит Марк, и, оказавшись у цели, говорю ему, положив руку на деревянную поверхность: — Увидишь Виктора — отправляй в зал. И больше никого не пускай туда! Скажи, что там… генеральная уборка. — Никаких проблем, сделаю, — без лишних вопросов соглашается он. — А это поставь за стойку, потом заберу, — отдаю ему пакет, и Марк выполняет поручение. — Не забудь о Викторе! — напоминаю, строго пригрозив указательным пальцем. — Он будет обязан зайти в зал. О, и если вдруг там будет закрыто, то пусть знает, что пришёл раньше времени, — мило улыбаюсь, и собеседник кивает. — Takk! Летящей походкой прохожу в зал, не забыв взять ключики. Закрываю дальнюю дверь, за ней и переднюю, и оборачиваюсь к сцене, прикидывая, как можно всё устроить, чтобы это сходилось с картинкой в моей голове. Поскольку времени не так уж и много, а мне самой непонятно, сколько займут приготовления, то долго на месте не стою и уже через пару секунд прохожу за кулисы, прямо к небольшому складику, где хранится реквизит. Не так давно заприметила здесь множество прекрасных белоснежных бутонов: некоторые из них идут отдельными цветочками, но есть и скреплённые между собой — эдакие цепи, которые можно прикрепить к потолку сцены и придать чувственной атмосферы. От буйства светлых красок кружится голова, и я тащу всё цветочное прямо на сцену. Решаю, что красиво раскидать по сцене бутоны займёт считанные минуты, а вот прикрепить цветочные сети к потолку — момент спорный, потому что всегда есть шанс навернуться со стремянки и сломать себе бедро: тогда вместо романтического утра получится травма. Поэтому со всей осторожностью затаскиваю лесенку на сцену и, сделав полный надежды вдох, принимаюсь заниматься украшательством. После цветочных цепей вспоминаю, что неплохо было бы помыть сцену, ведь мне на ней ещё лежать. Приходится отлучиться из зала за водой и шваброй. К счастью, никто ещё не ходит, так что удаётся провести небольшую уборку незамеченной, а после неё уже вернуться к основному этапу подготовки. Оказывается, что раскидывать цветы по сцене не так уж и просто, потому что хаос нужно спланировать. Один бутончик туда, другой — сюда, эти поближе друг к другу, вторые подальше, третьи покучнее… Я догадываюсь, что после свершения замысла они вряд ли будут лежать на своих местах, но мне бы хотелось, чтобы хотя бы в начале всё было так, как приготовлю. Когда заканчиваю, спрыгиваю со сцены и отбегаю от неё так, чтобы рассмотреть результат: с потолка тут и там свисают длинные цепочки белых цветов, которые достают практически до самого пола, усыпанного молочными бутонами. Довольно улыбаюсь и подхожу к выключателям, настраивая свет так, чтобы он приглушённо лился на саму сцену, а зал оставался в полумраке. Сердце оживлённо трепещет в предвкушении цветочного уединения, и я провожу рукой по белоснежному платью, приглаживая его и ощущая мягкость лёгкой ткани. Открываю один из входов и затем делаю осторожный шаг к сцене, словно боясь, что от любого резкого движения это всё исчезнет. Цветочное поле никуда не уплывает, и я завороженно рассматриваю тихое буйство лепестков, становящихся такими настоящими, что в воздухе появляется запах свежести и… любви. Он витает прямо здесь и сейчас, вокруг островка цветения, вокруг этого очага успокоения и уединения; в этот час, в эту минуту — всё пронизано утончённым порывом сближения. Через некоторое время любования будущим ложем улавливаю звук открывающейся двери и разворачиваюсь к ней, замирая. В проходе показывается Виктор; уходит несколько секунд на то, чтобы отвести взгляд от его лица, на котором отчего-то застыла загадочность, словно бы ему известно о всём находящемся в моей голове. Вижу, что он собирается что-то сказать, и мгновенно прикладываю палец к губам, мотая головой — меня слушаются, и тогда живенько подбегаю к проходу, возле которого он стоит, беру его за руку и втягиваю в зал, после чего быстро запираю дверь на ключ, всё время до того торчащий в замочной скважине. — Герда, что ты задумала? — разносится по залу тихий голос Виктора. Разворачиваюсь к нему лицом, но отвечать не спешу. Вместо этого медленно подхожу к нему. Первый шаг, второй — мы стоим вплотную друг к другу. Немного опускаю взгляд, рассматривая воротник молочного цвета рубашки, а затем, не особо хорошо соображая и чувствуя, как внутри всё дребезжит от предвкушения, касаюсь его кончиками пальцев, ведя прямо по швам всё ниже и ниже, пока не дохожу до первой пуговицы. — Почему на тебе рубашка? — практически шёпотом спрашиваю, поднимая взгляд на Виктора и сталкиваясь с таинственной чернотой его глаз. — Ты куда-то уходишь? — Это зависит уже не от меня, — даёт многозначительный ответ, с намёком опуская взгляд на мои руки, всё ещё покоящиеся на его груди. — Планы каждый час меняются, — продолжает с серьёзной задумчивостью. — Всё может подождать, — оживлённо киваю несколько раз, убеждая. — Знаешь, я тут подумала… — на несколько секунд опускаю голову, но только лишь для того, чтобы поднять его левую руку и поднести к своему сердцу. Отзеркаливаю этот жест, сталкиваясь взглядом с драгоценным цветком, обвившемся вокруг безымянного пальца. Поднимаю голову и смотрю на Виктора. — У нас не было брачной ночи, но ведь может быть брачное утро… — Брачное утро? — переспрашивает, и я замечаю, как его взгляд потеплел, хотя ни один мускул на лице так и не дрогнул. Медленно киваю два раза. — Ты точно уверена? — Как никогда, — окончательно перехожу на шёпот, чувствуя что-то невообразимое где-то глубоко внутри. — С мужем совершенно не страшно. Виктор наклоняется к моему уху, и я чувствую, как он проводит рукой по всей длине моих волос, в конечном счёте зарываясь в них возле затылка; слышу медленный, размеренный вдох, от которого прикрываю глаза, разрешая ощущениям заглушить мысли. Тепло. Приятно. Волнительно. — Ты хочешь сделать это прямо здесь? — испытующе спрашивает так тихо, практически шёпотом, что его голос ощущается лёгкой рябью на воде в жаркий день лета. — На сцене, — шепчу, медленно обвивая его шею руками. — В тихом месте, где есть только мы, — немного отстраняюсь, чтобы посмотреть на его лицо и заметить в черноте глаз мерцание желания. — В безопасности и спокойствии… — медленно проговариваю, не моргая, и нахожу в его взгляде понимание. Нет, он не просто понимает, он… чувствует. Не давая ничего ему ответить, касаюсь его губ своими, мягко сминая. Ответная реакция не заставляет ждать: Виктор перемещает руку на мою талию, притягивая к себе, а другую по-прежнему не выпускает из волос. Его прикосновения разражаются нежной вспышкой, окутывающей нас обоих, отчего под пальцами ощущаю вибрации, словно мелкий разряд тока проходит прямо через меня, делая нашу связь ещё крепче. Сквозь толщу приятных ощущений прорывается что-то щепетильно-отвратительное — оно стучит со дна, пытаясь пробиться и перекрыть всё хорошее. И оно своего добивается, потому что уже через секунду отстраняюсь от Виктора, тут же отводя взгляд на пол. — Сцена… — шепчу, смотря на то, что приносит успокоение. — Помнишь, как выхватил у меня пистолет прямо из рук? — двигаюсь по направлению к цветочному полю, ощущая дрожь в ногах: кажется, ещё несколько секунд, и я упаду без чувств. — Я пришла сюда с твоим пистолетом, — подхожу к ступенькам и поднимаюсь на сцену. Хочу продолжить вспоминать, но резко разворачиваюсь к Виктору: — Не смей ступать на цветы в обуви! Они не заслуживают грубости! — он поднимает руки в примирительном жесте, и тогда я вновь поворачиваюсь к сцене и поднимаюсь. — Хотела сделать то, что от меня требовалось, — воспоминания прошлого помогают удерживаться здесь, в настоящем. — Я легла прямо здесь, — указываю пальцем в центр сцены. — Легла и уставилась в потолок. Быстро подбегаю к тому самому месту и ложусь так, как было в тот раз. Устремляю взгляд в потолок, однако вижу не тёмный фон, а свисающие белоснежные бутоны тут и там. Затаив дыхание, рассматриваю их несколько секунд, чувствуя себя их частью — такая же добрая и невесомая. С трудом отвожу взгляд, поворачивая голову в сторону Виктора, к этому моменту уже ступившему на сцену. — А ты… — продолжаю вспоминать, наблюдая, как он медленно приближается ко мне. — Был совсем рядом. И ещё ты… — Склонился над тобой, — кивает он, поравнявшись со мной. — И не дал тебе себя убить. — А теперь не дай мне сгинуть в воспоминаниях, — очень тихо прошу, приподнимая уголки губ. Он бесшумно обходит меня, оказываясь по правую сторону, и опускается на колени, а я всё это время слежу за ним неотрывно, ощущая, как бьётся сердце и пульсирует артерия в районе живота. Виктор склоняется надо мной, прямо как в тот самый вечер, только сейчас он не всматривается с волнением в моё лицо, а касается губами моих, и я не размышляю, застряла ли в мире ином, а обхватываю руками его шею, притягивая к себе. Нежность наших чувств распаляет сцену, превращая её в самое настоящее сотканное из белоснежных цветов поле любви, в котором никого, кроме нас, нет. И не будет. Нигде. Даже в воспоминаниях. Убираю одну руку с его шеи, перемещая её на рубашку. Цепляюсь пальцами за маленькие пуговички и разрываю поцелуй, рвано выдыхая. Без слов отстраняю Виктора от себя, и тот садится на сцену и уже протягивает руку к своей рубашке, чтобы помочь снять её, но я качаю головой и сама расстёгиваю все пуговички, просто потянув за оба края. Ненужный элемент одежды соскальзывает с его плеч, словно змея, и я настойчиво упираюсь ладонью в его грудь, заставляя лечь на цветочное поле. Сердце ликует: я у контроля. В мгновение ока оказываюсь сверху и начинаю покрывать его шею поцелуями, холодными пальцами медленно ведя по горячей коже. Этот контраст кружит голову, ощущается пульсацией в конечностях, дрожью в сердце; это лёд, пронизанный пламенным рассветом, борьба температур, но такая ласковая, что проигравших и победивших в ней не оказывается. Виктор, одной рукой скользя по моей талии, другой медленно ведёт по бедру, задирая платье; его прикосновения плавные, как движения пара в воздухе в сильную жару, бесцветные и безвкусные, но яркие и утончённые. Уродцы рассыпаются на мелкие кусочки, зарываясь так глубоко, что уже не смогут никогда выбраться из омута грубого принуждения, который моё сердце закрывает тяжёлой дверью, запирая на миллиарды засовов. Их больше не будет. Будет только Виктор. Его рука скользит всё выше, а мои поцелуи следуют всё ниже, и я уже касаюсь губами его плеча, когда кончик его пальца доходит до моей груди. Сердце продолжает учащённо биться, оно тянется к Виктору, нараспев крича о своём желании отдаться в безопасные объятия, скрыться в них и забыться. Поцелуй, другой, третий, и я резко выпрямляюсь. — Снимай одежду… — распалённо шепчу, слезая с него. — И вот ещё… — дрожащими от желания и решимости пальцами достаю из нагрудного кармашка презерватив, который захватила из номера первым же делом. Виктор, не произнося ни слова, забирает презерватив из моих рук, и одна его игривая ухмылка пьянит так, что начинает кружиться голова — или здесь просто душно. Подцепляю края платья и одним лёгким движением снимаю его с себя, отбрасывая куда-то в сторону. То же самое делаю и с нижним бельём, оставаясь совсем без одежды посреди цветочного поля с тем, кто вызывает у меня неуёмное желание и необыкновенное доверие. Сердце ёкает от осознания, что именно сейчас наконец произойдёт. Больше нет ужасного чёрного страха, хватающего липкими клешнями за горло и расползающегося вдоль позвоночника вереницей сороконожек, есть только влюблённая нежность, расстилающаяся жёлтым туманом вокруг сердца, рёбер и прочих внутренностей. От буйства цветов чувств замираю на какое-то время, и пол с белоснежными бутонами действительно превращается в поле. Это всё правда. Из мечтательного оцепенения выводит Виктор: он притягивает меня к себе, как рыбак закидывает удочку, опускает на цветы и припадает губами к моей шее, руками исследуя тело. Прикрываю глаза от удовольствия; его прикосновения такие мягкие, но в то же время уверенные, что отзываются везде: на животе, бедре, груди, шее, лице и даже в волосах; тянутся янтарной дымкой, оставляя после себя разгорячённую гладь. Обнимаю его за шею и ощущаю шероховатость кожи, по которой хочется без конца проводить пальцами, впитывая в себя каждый дюйм. За один миг, кажущийся зелёным миражом в пустыне, он приподнимает моё бедро, и я тут же обхватываю его спину ногами. Плавное движение бёдер, и я чувствую его внутри; от неожиданности сердце сжимается в бесформенный комок, а потом растекается по грудной клетке тягучей лавой, доходя до самых потаённых уголков души и тела. Внизу всё горит, словно пожар, дыхание учащается с каждым скользящим толчком, его руки и губы ощущаются везде той самой рябью на воде в знойный летний день. Разум застилает песочное марево, словно это всё — приятный сон во время наркоза. Времени и пространства больше не существует, мир сжался до нас. Больше ничего не имеет значения. Жуткие образы мрут, подыхают в муках, и оттого становится жарче, приятнее, лучше. Небольшое усилие с моей стороны, и я оказываюсь сверху, прижимая руки Виктора к цветочному полю. Прогибаюсь в пояснице, двигаясь в медленном темпе и растягивая белоснежное удовольствие. Неспеша веду кончиками пальцев по его телу, касаюсь сначала предплечий, затем груди, спускаюсь к животу, постепенно наращивая темп. Смотрю в его затуманенные желанием глаза и вижу нетерпеливое предвкушение и чувственное удовольствие; точно замечаю, как он борется с желанием ускорить темп, сжать меня в своих объятиях и никогда не отпускать. Виктор это и делает. Резким движением садится, ощутимо вцепляясь в мои бёдра, и прижимает к себе так близко, что наши тела становятся единым целым. Он не отрывает от меня глаз, смотря требовательно, жадно, с азартным огоньком в черноте его радужки, не подпускающей незнакомцев: здесь только мы — физически, эмоционально, чувственно. Ускоряю темп, чувствуя подкатывающую волну завершения, и первая разрываю зрительный контакт, подставляя шею и грудь для нежных, словно расплавленное масло, поцелуев. С каждой секундой его поцелуи становятся ощутимее, касания сложнее, теперь его пальцы шафрановым эхом раздаются по всей спине и бёдрам, отчего собственное сердце, расплавленное и растёкшееся, стучит, бьётся о грудную клетку, подскакивает к горлу и отдаёт сводящей с ума пульсацией внизу живота. Мгновение, и на выдохе вырывается протяжный стон: волна удовольствия, до этого момента бурлящая и клокочущая, достигает пика, накатывая оглушающе резко, словно снежная лавина, сходящая с высокого холма. Всё вокруг замирает: Виктор, я, время, влажный воздух, белоснежные бутоны. Невесть через сколько открываю глаза, чувствуя, как чужие руки соскальзывают с моего тела. — Это было прекрасно, Герда, — одурманенно шепчет Виктор с лёгкой отдышкой, касаясь моего подбородка. В его на тон посветлевших глазах вижу нежную привязанность. Он оставляет на моих губах упоительный поцелуй. — Да… соглашусь… — шепчу в ответ, чувствуя, как пересохло в горле. — У нас… получилось, — неверяще произношу практически одними губами, и он, довольно улыбаясь, кивает, прижимая меня к себе так близко, что своей грудью ощущаю его чуть учащённое сердцебиение. — Я не верю… Оставляю смазанный поцелуй на его щеке и отстраняюсь, слезая с него. Ложусь на цветочное поле, телом ощущая мягкость каждого из бутонов, и остекленевше смотрю на свисающие белоснежные лепестки: в голове пусто, лишь приятные чувства проигрываются, словно заевшая пластинка. Боковым зрением замечаю, как Виктор ложится рядом, и с трудом поворачиваю голову в его сторону, взглядом сталкиваясь с идеальным профилем. — Ты тоже почувствовала, что мы стали ближе? — неожиданно задаёт он вопрос, и я с интересом замираю. — Я не имею в виду физически… — Чувственно, — перебиваю его с лёгкой полуулыбкой. Сердце радостно мурлычет оттого, что наши чувства сходятся. — Да… Я это ощутила, — приподнимаюсь на правом локте и игриво прищуриваюсь. — Теперь мы с тобой действительно единое целое, Виктор, — провожу кончиками пальцев по его плечу, и он ловко перехватывает мою руку, подносит её к губам и оставляет на костяшках лёгкий поцелуй. — Уверен, ни у кого не было брачного утра лучше, — удовлетворённо хмыкает он, и я не сдерживаю смешка. — Начнём с того, что вряд ли у кого-то оно вообще есть: обычно это ночь, — замечаю я. — Но знаешь, мне так даже больше нравится, — склоняю голову к плечу, любуясь Виктором. — Кстати! У меня есть к тебе один вопросик, обещай не злиться и не обижаться! — замечаю в его взгляде настороженность, хотя и не строгую. — Можно я не буду брать твою фамилию? Просто Герда Зсасз совсем не звучит, извини. — Герда, мне всё равно, какая у тебя будет фамилия, — добродушно усмехается он и сжимает мою руку в знак искренности и поддержки. — Настаивать не буду: хочешь остаться со своей фамилией — оставайся. — Правда? — облегчённо выдыхаю, получая в ответ утвердительный кивок. — А знаешь, Виктор Йоргенсен звучит красиво, — тонко намекаю, вызывая у него хитрющую улыбку. — А как тебе Зсасз-Йоргенсен? — предлагает он полусерьёзно. — Хм… Герда Зсасз-Йоргенсен, — задумчиво протягиваю, пробуя имя на вкус, — и Виктор Зсасз-Йоргенсен, — замолкаю на пару секунд, вновь и вновь прокручивая это в голове. — А ты знаешь, звучит! Давай с тобой возьмём двойную фамилию! — с детским восторгом прошу, готовая в случае отказа начать умолять. — Я не против: звучит и правда красиво. Миссис Зсасз-Йоргенсен, — добавляет он, и я смеюсь. — Представь, как это будет смотреться в документах. Мистер Зсасз-Йоргенсен, — в тон отвечаю под тихий смех Виктора. — Нам наверняка не будет хватать места, чтобы вписать свои фамилии. — Не наши проблемы, — он приподнимается и коротко целует меня. — Что ж, миссис Зсасз-Йоргенсен, это был прекрасный секс, но проваляться здесь весь день будет неправильно, — замечает с явно различимым оттенком сожаления и печали, окончательно поднимаясь и начиная одеваться. Чуть расстроенно наблюдаю за ним, в особенности рассматриваю его мускулистое тело: изгибы мышц, дымкой расползающиеся по бледной коже, слишком идеально прочерчиваются, словно Виктор картина, а не настоящий человек. И это моё. А я его. Великолепный союз заботы и нежности. — Жаль, что я взяла всего один презерватив, — с грустью вздыхаю, так и не поднявшись: по-прежнему лежу голая, приподнявшись на локтях. Виктор уже успевает одеться практически полностью — лишь рубашка валяется где-то в бутонах. — Хочется ещё раз почувствовать это удовольствие. Прямо сейчас, — признаюсь в своём желании, действительно чувствуя лёгкую волну трепета, проходящую по всему телу. — Прямо сейчас, говоришь? — хитро ухмыляется он, и я киваю, не совсем понимая, что за мысль пришла ему в голову. — Могу устроить. — Но… — начинаю и так и не заканчиваю несформулированный вопрос, наблюдая, как Виктор в одно движение садится на колени и, не больно схватив меня за лодыжки, чуть подтягивает к себе. — Что ты задумал? — сердце подпрыгивает к горлу, однако страха не чувствую: отчего-то знаю, что он не причинит мне вреда. — Ты хочешь получить удовольствие, но презерватива нет. Незащищённый половой акт в наши планы явно не входит. А я хочу сделать тебе приятно, — нависает надо мной, как скала над пропастью. — Решаю проблему. Совсем не ожидав такого поворота, замираю, в то время как Виктор начинает покрывать мою шею поцелуями, одной рукой ведя по телу. Кожей ощущаю жар, неизвестно чем вызванный: то ли это от физической близости, то ли от дурманящих чувств, от которых внутри всё бурлит. Когда его поцелуи переходят на грудь, а пальцами он касается уже низа живота, не сдерживаю тихого стона. Слишком приятно. Слишком жарко. Слишком… — Как тебе больше нравится? Так… — он нежно прикусывает зубами сосок, этим невинным движением ещё больше затуманивая мой разум, — или так? — сминает губами мою кожу. — С тобой мне нравится всё… — дыхание сбивается, сердце запутывается в собственном ритме, кровь пульсирует, и действия Виктора не дают прийти в себя, они затягивают, словно зыбучий песок, и выбираться отсюда не хочется. — А если нужно выбрать? — не унимается он и повторяет свои действия. — Или может… — его рука в одно мгновение соскальзывает вниз, как змея по гладкому камню, — так? — пальцами практически касается клитора, и от переизбытка чувств сминаю валяющиеся рядом бутоны. — О, да, так тебе определённо нравится, — кожей ощущаю его горячее дыхание, отчего тело в тысячный раз покрывается мурашками. — Виктор… — едва ли не хнычу, потому что уже не могу терпеть: балансирую на грани, но он всё не даёт дойти до конца. Он опускается ниже, вот уже его поцелуи доходят до живота, и я прикрываю глаза, ещё больше теряясь в ощущениях; сейчас существуют лишь его руки, одна обхватывающая бедро, а другая ласкающая чувствительные зоны, и скользящие прикосновения губ к реагирующей на каждую мелочь коже. Когда его язык касается клитора, я не выдерживаю и шумно выдыхаю, находясь на грани; сердце стучится о грудную клетку, каждый дюйм тела пульсирует, в ногах тягучая слабость, а в голове янтарный туман, настолько густой, что не даёт ни единой мысли пробраться через него. Палец Виктора осторожно входит внутрь, делая и без того приятные ощущения ещё приятнее и раздаваясь вокруг маленькими электрическими импульсами. Его ловкий язык перепутывает всё: время, пространство, чувства, подавленные мысли — всё это бурлит, кипит, сжимается и снова расширяется, учиняя ураган в шафрановом вакууме. Чувства достигают пика очень скоро, ощущаясь взрывом тысячи маленьких звёзд в бескрайнем космосе, и сердце, ещё несколько раз ударившись о грудную клетку, замирает, а затем снова учащается. Дыхание, кажется, и вовсе забывает о своём существовании. Моё собственное тело как будто отдаляется от меня, едва ли ощущаю, как руки Виктора ускользают от меня, оставляя наедине со стихающими эмоциями. Когда сердцебиение вновь начинает замедляться, а дыхание — ощущаться, открываю глаза, тут же взглядом сталкиваясь со свисающими белоснежными бутонами. Принимаю положение сидя, опираясь на дрожащие руки, а затем и вовсе сутулюсь, обхватывая собственные колени. В районе копчика появляется неприятное ощущение. — Кажется, пол слишком твёрдый… — бормочу себе под нос, вновь закрывая глаза, считая, что так смогу побыстрее вернуться в реальность. — А ты меня до инфаркта своими действиями доведёшь! — с укоризной, хотя и с шутливой, восклицаю, открывая глаза и переводя взгляд на довольно улыбающегося Виктора, крутящего в руках рубашку. — Зато приятно, — подмигивает он, одеваясь. Коротко усмехаюсь, качая головой. — Тебе помочь одеться? — Нет уж, я сама! — качаю головой и принимаю его руку, которую он протягивает, чтобы помочь подняться. Оказавшись на ногах, чувствую лёгкое головокружение. Опираюсь второй рукой о плечо Виктора. — Ох, что-то потемнело в глазах… — Только не падай, — просит и крепко обхватывает меня за талию, придерживая, однако мне становится лучше. — Лучше? — Намного, — улыбаюсь и отстраняюсь от него, взглядом начиная искать свою одежду. — Тебе удаётся делать мою жизнь лучше, — напоследок ободряюще хлопаю его по плечу, после чего отхожу, чтобы одеться. — Знаешь, — говорю, надевая трусы, — я даже не думала о прошлом, пока была с тобой. Вот вообще, — делюсь прогрессом, выворачивая платье и принимаясь надевать его. — Даже не думала, что такое возможно, — с глубокой задумчивостью протягиваю, поправляя на себе платье и остекленевше смотря куда-то в пустоту. — Всё возможно, Герда, — Виктор подходит ко мне, выводя из оцепенения, и приглаживает мои наверняка растрепавшиеся волосы. — Особенно если не спешить. И иметь хорошую поддержку, — улыбаюсь, сердцем чувствуя что-то тёплое от его слов. — Думаю, тебе не помешает помощь в уборке, — оглядывает он сцену, в частности, разбросанные белоснежные цветы. — Хотя, должен сказать, такую красоту хочется оставить здесь навечно. — Ну уж нет! — живо восклицаю и поднимаю с пола бутон, демонстрируя его. — Это наше. Никто не смеет смотреть на то, что только наше! Для других это всего лишь декорации, но для нас это… — качаю головой, подбирая правильно слово, — жизнь. И я не хочу, чтобы другие в неё лезли. Виктор понимающе кивает, с загадочной задумчивостью смотря на меня, и через пару секунд говорит, что сейчас принесёт стремянку.

***

Ближе к вечеру, когда солнце уже скрывается за горизонтом и утягивает за собой лучи, оставляя на небе тёмные розовые разводы посреди глубокой серой синевы, выхожу к воротам, чтобы проверить обстановку вокруг: в последние дни я была сосредоточена на делах внешних и непосредственно внутренних, совершенно не обращая внимания на пространство возле ворот — а трупиков-то никаких и нет! Выхожу на дорогу, хмуро осматриваясь: да уж, надо было заняться этим, когда солнышко ещё не ушло спать — теперь же придётся в потёмках рассматривать всё. С другой стороны, я всего лишь обойду отель, посмотрев, не занесло ли кого-нибудь к забору. Мало ли. Кивнув своим размышлениям, преспокойно начинаю обход, скрестив руки на груди из-за не совсем приятной прохлады: кажется, жакеты уже лучше не надевать вечерами и ночью. Когда поворачиваю на сторону, противоположную воротам, то сразу же замечаю странную кучку возле забора. Нахмурившись, быстро к ней подхожу и присаживаюсь на корточки, рассматривая это нечто. Это человечек! Радостно прикладываю пальцы к его шее, проверяя пульс — нет. Значит, даже трупик — ну что за везение! Теперь у меня снова будут красивые ворота! На радостях забываю обо всём на свете, думая лишь о будущей простенькой композиции. На всякий случай проверяю карманы куртки мертвеца: вдруг найду какие-нибудь душераздирающие прощальные записки или, что маловероятно, годные для применения таблетки. Когда лезу во внутренний кармашек, то слышу едва уловимый свист, а через мгновение ощущаю, что что-то острое и тонкое больно впивается в шею. Не сразу поднимаю руку, чтобы потрогать кожу, но когда делаю это, то с ужасом осознаю, что все мышцы стремительно превращаются в свинец. Не успеваю и запаниковать, как в глазах темнеет, а слабость во всём теле заставляет обессиленно упасть на холодную землю.