Ничейная земля: любить вопреки

Вновь очутиться в реальности — отвратительно. Открываю глаза, совсем не понимая, где нахожусь; словно выпила двойную дозу снотворного, после чего проспала целые сутки. Однако к обычному непониманию происходящего и небыстрому пробуждению примешивается противная слабость, от которой в ушах звенит. К счастью, надолго она не задерживается, и уже через какое-то время мне удаётся рассмотреть окружающее меня пространство. — Hva?.. — непонимающе щурюсь, как будто это поможет оказаться в своём номере в тёплой постельке под огромным одеялком. Увы, помещение, в котором я нахожусь, для меня ново: очевидно, что сижу в углублении размером примерно шестнадцать на двадцать футов, выше — лишь бледно-жёлтые стены и дверь, ведущая в неизвестность. Непосредственно моё место повсюду вымазано в чьей-то крови, предположительно, донорами стали сразу несколько человек. Либо здесь просто насухо выпотрошили одного человека… Хочу встать, но обнаруживаю, что левое запястье привязано верёвкой за небольшой железный круг, вбитый в бледно-жёлтую каменную стену углубления. Что удивительно, вторая рука свободна, как и всё остальное тело, поэтому тут же принимаюсь пытаться развязать узел, но сделан он по-хитрому: так, что я даже не знаю, с чего начать его распутывать. Да и смогу ли это сделать одной рукой? Вдруг по помещению раздаётся медленная мелодия: тонкий женский голос напевает её, словно колыбельную. Судя по тому, откуда доносится звук, его обладательница перемещается по залу, постепенно приближаясь ко мне. Замираю, оставляя узел в покое, и поднимаю голову в попытке увидеть незнакомку. Она перестаёт напевать мелодию, и тогда раздаются лишь тихие размеренные шаги. Через несколько секунд незнакомка показывается возле ступенек, ведущих в углубление, и начинает спускаться, а я вцепляюсь взглядом в женскую фигуру, в конечном счёте останавливаясь на её лице, которое привлекает своим необычным макияжем: на одной стороне всё нормально, разве что бровь ярко очерчена на бледном, практически белом лице, да красной помадой накрашена лишь половина верхней губы, на другой же половине лица всё в точности наоборот — длинные чёрные нижние ресницы, нарисованная бровь в районе скулы и прокрашенная помадой половина нижней губы. На голове вместо аккуратной причёски — светлое гнездо, похожее на два начёсанных шара с выпущенными возле лица прядками. Да и её костюм, стоит признать, привлекает внимание: облегающие ноги штаны, наполовину чёрные, наполовину бордовые, и такого же цветового раскраса кожаная куртка с рукавами по локоть, а на руках надеты кожаные митенки — одна чёрная, другая бордовая. Весёлый образ. Я бы такой попробовала! — Ты всегда так ходишь? — первое, что спрашиваю, совершенно не подумав о том, как можно себя обезопасить. Женщина лишь растягивает губы в улыбке, останавливаясь прямо рядом со мной. — Мне нравится, правда! — оживлённо восклицаю, уже позабыв о своей привязанной руке. — И макияж у тебя интересный. Ты наверняка над ним старалась, да? А как ты его смываешь? На это же уходит кучу времени… Она по-прежнему молчит и через несколько секунд приседает на корточки: теперь её лицо находится прямо напротив моего, и в медово-карих глазах можно увидеть интересующийся огонёк. — Как тебя зовут? — дружелюбно спрашиваю, решив, что проявлять агрессию не стоит. Да и зачем, если мне ничего плохого не сделали? Ну да, привязали, но ведь не ранили! — Мне легче общаться с собеседником, зная его имя, понимаешь? — Экко, — ангельским голоском отвечает она, и от стен отражается эхо её имени. — Приятно знать, я Герда… — Йоргенсен, Трефовая Королева, — спокойно заканчивает она, не переставая улыбаться. Есть в её выражении лица что-то настораживающе-пугающее, но отчего-то хочется с ней поговорить. Какое-то непреодолимое любопытство. — А можно спросить, почему меня привязали? — указываю на замысловатый узел, но Экко даже не переводит взгляд на него, продолжая смотреть на меня. Всё ещё с безмятежной улыбкой. — Я ведь даже без оружия, как могу кому-то навредить? Да и вообще, зачем я здесь? — наконец задаю первый разумный вопрос за всё это время. — Если для дружеской беседы, то, будь добра, развяжи меня! — она по-прежнему изображает улыбающуюся статую. — И давай перейдём в местечко почище! Не хочу запачкать свою одежду. На этот раз Экко опускает взгляд, несколько секунд рассматривая мой горчичный жакет и ультрамариновые штаны, а затем вновь глядит на меня, не моргая. Проходит ровно три секунды, и она достаёт откуда-то — то ли из-за пояса штанов, то ли из ботинка — ножик и приближает его лезвие к моей руке. Ведёт самым кончиком по возвышению большого пальца, и я в этот момент стараюсь не двигаться, наблюдая за происходящим и в глубине души жаждая острых ощущений. Однако она уверенным движением перерезает верёвку и поднимается, после чего проходит к стоящему посередине углубления небольшому столу. Потираю запястье, ощущая небывалую лёгкость от того, что ничто теперь его не сжимает, и тоже поднимаюсь, пережидаю лёгкое головокружение и делаю шаг по направлению к Экко, но пока не приближаюсь вплотную, а просто наблюдаю за её движениями. Она обходит стол и кладёт на него нож, взамен беря небольшой пистолет. — Здесь один патрон, — зачем-то делится со мной этой информацией и откладывает пистолет на стол. — Выбирай. В ступоре замираю: что выбирать? Выбирать оружие, которым меня убьют? Или выбирать, чем я убью? Тогда кого? Её? Но зачем? Что за загадки? — У тебя неинтересные игры! — чуточку раздражённо восклицаю, скрещивая руки на груди, и Экко оскорблённо приподнимает брови, распахивая глаза: это первая настоящая эмоция за всю нашу непродолжительную встречу. — Да! — для пущей убеждённости киваю несколько раз. — Ты даже не объяснила правила, а заставляешь играть! — Это дар, — с благоговением произносит она, и в её глазах плескается чистое безумие, которое видно даже с расстояния нескольких шагов. — Дар, который дал нам всем Джеремайя. «О-о-о… понятно!» — Дар чего? — уточняю, не слушая чертенят. — Дар смерти? Жизни? Права убить другого? Можно поконкретнее, я не совсем разбираюсь в этой религии, — склоняю голову набок. — Всё вместе, — заговорщически отвечает она, хитро улыбаясь. — Испытание проводится в другие дни… в другое время… другим составом… без выбора… Но для тебя исключение, — говорит она с такой непосредственностью, что почти что чувствую радость от того, что я особенная. — Значит, я должна выбрать? — хитро прищуриваюсь, принимая весьма размытые правила игры, и подхожу к столу. — А управляться с этим будет кто? Ты? — она весело кивает, и я усмехаюсь, опираясь руками о стол. — Тогда пистолет. — Прекрасный выбор! Первый этап пройден! — чуть ли не смеясь от счастья, восклицает Экко, после чего берёт пистолет. — Одна пуля, — напоминает она, и я киваю, ощущая нетерпение: пускай скорее закончит свой детский сад! — Начинаем второй этап… — самозабвенно пропевает она, нацеливая на меня дуло пистолета. «Глупая, умрёшь ведь!» А вам разве от этого плохо будет? «Конечно! С кем нам ещё разговаривать?» — Раз, — начинает отсчёт Экко, широко улыбаясь. — Два, — прищуриваюсь, совершенно не ощущая страха. — Три! — громко восклицает она и стреляет. Промах. — Всё? — уточняю, даже не вздрогнув в момент выстрела. Она с благоговением глядит на меня, словно я икона. — Пули меня не берут, blomsten, я это уже проходила, — растягиваю губы в победной улыбке. — Двум избранным не место на одной территории! — вмиг обозлившись, восклицает она и поднимает пистолет. — Поэтому… — растягивает слово, нагнетая атмосферу, — Джеремайя дарует тебе выбор, — приподнимаю брови, заинтересовавшись: что мне может предложить здешний Иисус? — Ты переходишь к нам, Трефовая Королева, — обходит она стол, приближаясь и смотря на меня как кобра на будущий обед, — и оставляешь тёмный мир, — заходит за спину, там останавливаясь и шепча на ухо. Перевожу взгляд на преспокойно лежащее оружие на столе, но тут же осекаюсь: возможно это очередное идиотское испытание. — Или, — Экко перемещается так, что шепчет теперь в другое ухо, — удерживаешь тёмный мир, чтобы никто не смог и глядеть в сторону нашей земли обетованной. — Второй вариант меня устраивает, — без раздумий отвечаю, и тогда Экко оказывается справа от меня, с хитрым прищуром глядя. — Уверена, что никто из моих союзников не претендует на вашу… землю обетованную, — со скептицизмом проговариваю последние два слова, вызывая у собеседницы злость. — Ты думаешь, это шутки? — с обвинением вопрошает она, и, стоит признать, без улыбки её лицо выглядит более жутким, чем с её наличием. — Вам никогда не понять благ, которые дарует Джеремайя свято верующим! Вы тянетесь к тому, что кажется вам хорошим, совершенно не думая о будущем! Мы же даруем истинное спасение… — Никто из нас его не достоин, — качаю головой, жалобно сдвигая брови друг к другу. — Правда! — прикладываю руку к сердцу для пущей убеждённости. — Знаешь, сколько плохих поступков мы все совершали? Ох, да не хватит и тридцати исповедей, чтобы искупить нашу вину! — Но ты не одна из них, Трефовая Королева, и это причина, по которой Джеремайя даровал тебе выбор, — вроде как успокаивается Экко и картинно поворачивает голову в сторону стола с пистолетом и ножом. — Не убиваешь. Не убегаешь. Принимаешь испытания, как данное, — и вновь смотрит на меня исподлобья. — Ты можешь быть одной из нас. — Ой, знаешь, это плохая идея, — говорю с виноватым выражением лица. — Мне слишком нравится всё контролировать: вон, даже тёмный мир объединяю исключительно для этой цели, — киваю несколько раз, пытаясь поверить в свою сказку. — Опасаюсь, что Джеремайя сделает меня своей главной помощницей, — взгляд Экко вмиг наполняется яростью, и я спешу обхватить её плечи. — А я считаю, что ты подходишь на эту роль, как никто другой, и что никто лучше тебя с нею не справится! — О, да, Трефовая Королева, у тебя правда… — довольно улыбается она, убирая мои руки со своих плеч. — Пуля всё ещё там, — она зажмуривается от наслаждения, — крутится, стучит, дребезжит, — Экко быстро мотает головой, посмеиваясь, а затем резко замирает. — Я достойна быть здесь. Её взгляд становится максимально неуютным — чувствую стадо мурашек вдоль позвоночника, но стараюсь не показывать, что меня её поведение, мягко говоря, напрягает. Куда я вообще попала? Она меня отпустит, или мне уже нужно мысленно извиняться перед Вселенной за все мои проступки? С другой стороны, несмотря на всю необычность Экко, она не кажется ненормальной убийцей… — Но ты… — она пробегает пальцами по рукаву моего жакета, добираясь до плеча, и касается подбородка одной лишь подушечкой указательного пальца, приподнимая его, хотя ростом чуть ниже меня. — Тёмный мир поглотил тебя, бедное дитя! — на её лице вырисовывается такая печаль, словно это её личная трагедия, разрушающая целый мир. — Тебе всегда здесь будут рады, если откажешься от них! — в карих глазах тут же зажигается искорка безумия, а губы растягиваются в жуткой улыбке. — Трефовой Королеве мы будем рады… Она отстраняется от меня, обходит стол, берёт ножик и прячет его всё-таки в ботинок. Я же, завороженная ещё с момента, как она коснулась меня, наблюдаю за ней, испытывая потаённое желание поддаваться лёгкости и непринуждённости её движений и не совсем понятным, но таким чарующим вещам. Если бы под моей ответственностью не находились люди и я не заключала союзы с другими территориями, то, кто знает, может и нашла бы своё пристанище здесь… «Фу! Из-за Джеремайи и застряли же!» — Если не остаёшься, то уходи, — таинственным приглушённым голосом подгоняет меня Экко, и последние слова эхом разносятся по стенам, как круги на воде от брошенного камушка. — Я не знаю, где выход, — пожимаю плечами, и она хитро щурится, склоняя голову набок, отчего её гнездо на макушке немного съезжает. — А если начну искать сама, могу забрести в какое-нибудь секретное местечко. — Тёмные люди, — с превосходством фыркает она и отходит к лесенке. — Следуй за мной, Трефовая Королева, — с недружелюбным оскалом говорит мне, маня за собой указательным пальцем. — Залы темны и полны ужасов… Лесенка выводит из углубления, и тогда мы направляемся к двери, за которой скрываются очередные ступеньки, на этот раз ничем не освещённые. После — снова дверь, а уже за ней — та самая церковь, к которой подходили мы с Виктором, и где я впервые увидела таинственную женскую фигуру (скорее всего, это и была Экко). Моя спутница любезно доводит меня до выхода и останавливается. На всякий случай дружелюбно ей улыбаюсь и киваю, прежде чем покинуть столь необычную компанию. На улице темно. Вокруг, что удивительно, ни души. А с собой у меня никаких ножиков нет. И это Тёмная Зона. Похоже, намечается хорошенькое приключеньице! Однако до самого выхода из этой недружелюбной территории на пути не встречается опасностей, хотя мимо меня то и дело проходят разрисованные группки людей, которые глядят на меня весьма злобно. При этом никто не трогает и даже ничего мне не говорит. Подозрительно. Может Экко каким-то образом дала всем знак не трогать меня этой ночью? Если так, то премного ей благодарна!

***

— Боже, Герда! — восклицает Виктор, как только показываюсь в холле отеля, и вмиг оказывается рядом, притягивая к себе и крепко обнимая. — Я уже подумал, что не увижу тебя, — с утихающей тревогой в голосе признаётся он и немного отстраняется, внимательно рассматривая моё лицо, а затем и одежду. — Ты вся перепачкана… — Несильно ведь! Только одежда немного, — успокаивающе улыбаюсь, пожимая плечами. — Предугадывая все твои вопросы: меня похитили, но вреда не причинили, просто провели мирную беседу в Тёмной Зоне. Ну и в русскую рулетку пришлось сыграть. — Чего? В Тёмной Зоне? — поднимает он в удивлении брови, отчего кажется, что ещё чуть-чуть и из его глаз полетят искры негодования. — Что они хотели? — Отсутствия конфликтов, — улыбаюсь, словно никто меня не похищал и не пытался пристрелить. — У меня состоялась очень продуктивная беседа с одним из представителей Тёмной Зоны, — очень обтекаемо пересказываю Виктору о своих похождениях, начиная идти к своему номеру. — Без рукоприкладств и даже оскорблений. Они не заинтересованы в нас, мы не заинтересованы в них, так что мне предложили два варианта: либо перехожу к ним, либо остаюсь у себя и не допускаю, чтобы кто-то из моих союзников позарился на их территорию. Думаю, говорить, какой вариант выбрала, не стоит! — весело восклицаю, хихикнув. — Странно, что вы просто поговорили, — полным подозрений голосом протягивает Виктор, когда мы выходим на третий этаж. — Ничего не странно! — возражаю, мимолётно вспоминая Экко. — Странно, что они меня похитили, а не прислали приглашение на ужин! Хотя я бы вряд ли согласилась по доброй воле идти к ним… — Здесь могу возразить, — хмыкает, но через секунду снова становится серьёзным. — Словами не передать, насколько я рад, что ты цела и невредима, — выдыхает, приближаясь ко мне и любовно касаясь моей щеки. — Когда мы искали тебя… — Ты создал целый поисковый отряд ради меня, det er så søtt! — обнимаю его, едва ли не повиснув на шее. — Ещё никто так не волновался… У меня самый лучший муж на свете! — испытываю внезапный прилив сентиментальности, зажмуриваясь. — Не пойми меня неправильно, — отстраняюсь, так и не давая ему ничего сказать, — но я хочу искупаться. Потом, обещаю, поговорим о чём только захочешь, — касаюсь кончика его носа и разворачиваюсь, чтобы уйти. — Я на днях нашёл пену для ванны с эфирными маслами, — эти слова заставляют меня остановиться, развернуться и хитро посмотреть на довольно улыбающегося Виктора. — Если хочешь, могу наполнить для тебя ванну и развести пену. — Тогда добавь к этому набору себя, — игриво подмигиваю. — В моём номере! — на всякий случай уточняю немаловажную деталь. — Там ванная большая. И треугольная, — на его лице расцветает озорная улыбка, и я разворачиваюсь, всё-таки уходя в свой номер. Пока Виктор занимается приготовлением приятного вечера, преспокойно снимаю с себя запачкавшийся жакет, откидывая его на пол прямо у входа в номер, а вслед за ним и штаны — они ещё меньше чисты и это логично, ведь я сидела на полу перемазанного в крови зала. Ещё бы они были негрязные! Оставшись в одной водолазке и нижнем белье, прохожу к комоду и достаю оттуда большой краб. Преспокойно, ни о чём не размышляя, собираю волосы вверху и закрепляю их, после чего всматриваюсь в собственное отражение в зеркале. Ничего не изменилось, но всё-таки что-то не так. Глаза те же, нос тот же, рот, подбородок, форма лица — всё то же. А ощущается так странно, словно это и не я вовсе. «Время перемен?» Раздражённо закатываю глаза, не понимая предрасположенности чертенят к порче момента уединения, и отхожу от зеркала. Присаживаюсь на кровать и кладу руки на колени, вслушиваясь в доносящийся из ванной комнаты монотонный шум воды из-под крана. В груди шевелится что-то острое, но не неприятное, а то, что хочется испытывать, потому что это что-то — новое. Когда взглядом цепляюсь за кольцо на безымянном пальце, к этому нечто острому прибавляется желание. И на этот раз я точно понимаю, чего хочу. Виктора. Поэтому с трудом остаюсь на месте, а когда слышу долгожданный крик из ванной, что всё готово, тут же вскакиваю на ноги и, отчётливо ощущая сердцебиение, дрожащими от предвкушения сегодняшней ночи пальцами подцепляю край водолазки, стягивая её с себя. Вслед за ней снимаю и нижнее бельё, оставаясь полностью без одежды. Делаю бесшумные шаги по направлению к ванной комнате и на несколько секунд замираю, чувствуя, как под кожей всё тихо трепещет. Толкаю дверь и вхожу, сразу же переводя взгляд в угол комнаты: треугольная просторная ванная наполнена водой, даже не виднеющейся под воздушными слоями пены, по которой Виктор, уже принимающий ванну, медленно ведёт пальцами, даже не смотря в мою сторону. Игриво улыбаюсь и, не прикрыв за собой дверь, подхожу к тому, что для меня заботливо подготовили, и поднимаю ногу, кончиками пальцев касаясь сначала невесомой пены, а затем и горячей воды. Виктор переводит на меня взгляд, но смотрит исключительно в глаза, и я не прерываю зрительного контакта, садясь в ванную и удобно устраиваясь прямо напротив него. — Пена и правда хороша, — непринуждённо начинаю, словно мы давние знакомые, случайно встретившиеся на улице, и тянусь к мочалке, чтобы намочить её. — Аромат приятный, — улыбаясь одним уголком губ, наношу на мочалку гель для душа, на самом деле концентрируясь далеко не на аромате эфирных масел. — Я знал, что тебе понравится, — не сводит с меня взгляда Виктор, наблюдая за тем, как я медленно провожу мочалкой по шее в сторону ключиц, желая смыть с себя начало этой ночи. Хитро прищуриваюсь, замечая в его взгляде чертенячий огонёк, но ничего не отвечаю. — Потереть тебе спинку? — Нет, спасибо, — качаю головой, сдерживая победную улыбку: он явно рассчитывал на другой ответ. — Я прекрасно дотягиваюсь до неё, — чуть выпрямляюсь и касаюсь мочалкой спины, наглядно демонстрируя свои умения самостоятельного купания. — Видишь? — спрашиваю, приподнимая правую бровь и довольно улыбаясь. — Значит, буду молча за тобой наблюдать… — И наслаждаться, — добавляю, принимаясь натирать руки. — И наслаждаться, — кивает, кажется, даже не моргая. И Виктор наблюдает. С маниакальной жаждой во взгляде поглощает каждое моё движение, и я буквально кожей ощущаю его желание хотя бы коснуться меня. Однако продолжаю непринуждённо натирать кожу гелем, переставая даже смотреть в его сторону. Осознание, что только от моего слова или действия зависит то, как будет развиваться наша ночь, будоражит, и сердце тихо плавится, мандариновой лавой обжигая внутренности. Через какое-то время откладываю мочалку и на несколько секунд прикрываю глаза, наслаждаясь жаром, которым пропитана каждая клеточка моего тела, и притаившейся атмосферой непринуждённости и намёка. Ощущаю на себе чужой взгляд: он бабочкой перепархивает с шеи на ключицу, с ключицы на наполовину прикрытую пеной грудь, и так по кругу. Его желание сходит невидимой лавиной, добираясь до моих нервных окончаний и требуя разрешения. — Как-то не совсем удобно так сидеть, — открываю глаза, хмурясь, а затем распрямляю одну ногу, стопой касаясь бортика ванной прямо возле плеча Виктора. Тот с усмешкой в одном лишь взгляде качает головой, практически не сдерживая улыбку, которая так и кричит: «Мне нравится твоя игра». — Как день прошёл? — буднично спрашиваю, чуть склоняя голову. — Тебе правда так хочется об этом поговорить? — спрашивает он, точно зная ответ. — Конечно! — восклицаю, повышая голос. — Ты, должно быть, устал, пока я была в Тёмной Зоне, — чуть сгибаю вытянутую ногу и кончиком большого пальца касаюсь его подбородка, чуть приподнимая. Виктор с горящим любопытством в глазах смотрит прямо на меня. — Ведь ты искал меня… — веду кончиками пальцев вниз, касаясь уже груди. — Оббежал всю округу, волновался… — дохожу до его живота и останавливаюсь. Он испытующе на меня смотрит, ожидая продолжения. Ещё чуть-чуть и посыпятся апельсиновые искры. — Давай я сделаю тебе массаж! — резко убираю ногу, выпрямляясь, и замечаю, как на его лице мелькает такая эмоция, какая возникает при резком появлении желании кого-нибудь прибить, лишь бы не путался под ногами. — Разворачивайся! — ликующе улыбаюсь, и он подчиняется правилам моей игры, делая то, что я прошу. Выпрямляюсь и мягко касаюсь его плеч. Кончиками пальцев веду вниз по спине, сгорая от любопытства, что же он сейчас испытывает и какое у него выражение лица. Незнание заводит сильнее нежных касаний. Возвращаюсь обратно к плечам и несильно их сжимаю, начиная массировать. Его крепкие мышцы напрягаются, и моё дыхание сбивается от предвкушения, как будут эти мышцы напрягаться, когда мы перейдём к самому главному. Придвигаюсь к нему ближе, немного меняя положение тела и подгибая под себя ноги, чтобы оказаться чуть выше него. — Ты так напряжён… — протягиваю, не переставая массировать его плечи. — Даже не знаю, сколько должен длиться массаж, чтобы помочь тебе расслабиться, — с притворной задумчивостью в голосе говорю, качая головой. — Боюсь, массаж здесь абсолютно бесполезен, миссис Зсасз-Йоргенсен, — он поворачивает голову чуть влево, наверняка желая увидеть меня, но я тут же разворачиваю его обратно. — Нельзя поворачиваться, мистер Зсасз-Йоргенсен! — восклицаю с притворной строгостью. — Одно неаккуратное движение может обернуться катастрофой, — понижаю голос практически до шёпота и веду руками по его груди, прижимаясь ближе. — А тебе ведь нужно расслабиться… — мурлычу прямо на ухо, касаясь своей грудью его спины, и слышу, как он прерывисто выдыхает. — Ой, что такое? — невзначай опускаюсь, а затем снова приподнимаюсь, как в попытке заглянуть в его лицо, из-за чего происходит трение наших тел. — Тебе нездоровится? — продолжаю играть, хотя на сердце фитиль догорает, и оранжевое пламя грозится вылиться в страстный пожар без права выбраться из него. — Ты сама понимаешь, — сквозь зубы отвечает он, шумно выдыхая. — Не понимаю, — продолжаю свою игру. Касаюсь шрамов на его правом плече и медленно веду вверх, к самой шее. — Ты стольких наказал… Должно быть, чувствуешь себя победителем, — шепчу на ухо, не отрываясь от его тела. Мышцы Виктора напрягаются, и он хочет схватить меня за руку, но я ловко её убираю. — Каково чувствовать себя пленённым сейчас? — игриво улыбаюсь, хотя он этого и не видит. Внутри хлещет дребезжащая волна предвкушения. — Герда, ты сводишь меня с ума, — чуть ли не рычит Виктор и всё-таки цепляется за мою руку, закрывая глаза и чуть запрокидывая голову. Его дыхание прерывисто, и я ощущаю, как накаляется воздух с каждым его выдохом жгучего желания. — Презервативы в верхнем ящике тумбочки, — томно шепчу, касаясь мочки уха, и ощущаю, как внутри происходит жемчужно-оранжевый коллапс, разбивая каждое чувство на крупные осколки и делая из них коктейль янтарной страсти. Ему не нужно больше слов: он тут же поднимается и выходит из ванной комнаты, а я, игриво закусив губу, опускаю голову, ликуя от победы. Осторожно вылезаю из ванной, ступая на мягкий коврик, и не успеваю повернуться, как Виктор пылким пожаром врывается и притягивает меня к себе, впиваясь в губы, как пиявка в кожу. От неожиданности замираю на пару мгновений, когда уже оказываюсь прижата спиной к прохладному кафелю, контрастирующему с разгорающимся янтарным пламенем между нами. Одними обычными поцелуями дело не ограничивается: Виктор переходит на шею, скользя по ней влажными губами, но я мягко отталкиваю его и меняю наше положение — теперь возле стены он. Припадаю губами к его подбородку, грудью прижимаясь к его и ощущая сильное сердцебиение, перебивающее моё собственное. Он руками прижимает к себе ещё ближе, буквально впечатывая в собственное тело, и от повисшего между нами дурманящего желания кружится голова. Но он и не думает переходить к самому главному. Его руки дразняще скользят вниз, так медленно, словно хотят остановить саму планету, и я, не особо ориентируясь в реальности, чувствую, как один из пальцев касается клитора. От неожиданности прикусываю зубами плечо, которое секундой ранее покрывала поцелуями. Ощущаю, как мышцы Виктора напрягаются, а мои собственные готовы размякнуть, как мороженое в жару. — Я больше не могу, — шепчет он, и его дыхание опаляет мой лоб. — Я тоже… — отвечаю ему в тон и оставляю смазанный поцелуй на скуле. Он отстраняет меня от себя и вскрывает презерватив, а я не свожу с прекрасного лица напротив замутнённого взгляда, ощущая, как пространство вокруг замирает. По телу проходят пульсации, раздаваясь шумным грохотом в ушах, и по всему телу всё ещё чувствуются руки и губы Виктора. Пальцы дрожат, тело то тяжелеет, то становится невесомым пёрышком, качающимся на мандариновых от рассвета волнах. Виктор тоже сводит меня с ума… Он вновь притягивает меня к себе, разворачивая так, что я снова оказываюсь у стены, и, приподняв одно моё бедро, медленно входит, растягивая этот момент, как жевательную резинку. Впиваюсь пальцами в его плечи и шумно выдыхаю: внутри всё дребезжит, кричит, хочет шторма на море, а не плавного покачивания волн в предрассветном часу. Обвиваю ногой его поясницу, и тогда он ускоряет темп, вкладывая в каждое движение дикое желание, смешанное с нежной страстью, и балансируя на этой тонкой грани. Виктор сильнее впечатывает меня в ставшую уже не такой холодной стену, с другой стороны прижимаясь своим горячим телом, и теперь на каждый толчок отзывается назойливый стук краба для волос о кафель, отчего я раздражённо цепляюсь за него, натыкаясь не с первого раза, и снимаю, отбрасывая куда-то на пол. Притягиваю его за шею для поцелуя, и он замедляется, на что моё сердце разочарованно вскрикивает, наивно до этого полагая, что кульминация близка. Смещаю свои поцелуи на его щёку, ведя губами по подбородку, а затем и вовсе добираюсь до мочки уха и нежно прикусываю её: Виктор на такое движение реагирует мгновенно, крепче сжимая моё бедро, но не до боли, и ускоряя темп. Его дыхание учащается, и моё собственное смешивается с его, а охваченное янтарным пожаром сердце кричит о подкатывающей лавине долгожданных ощущений, сведущих меня с ума. Окончательно перестаю чувствовать своё тело, лишь сильнее вцепляясь в Виктора, под пальцами тоже ничего не ощущая, но продолжая скользить губами по его шее, уже практически спускаясь ещё ниже. Движения коверкаются, путаются в единый клубок, смазываются воедино, словно кто-то выливает воду на незасохший нарисованный красками рисунок. Красная страсть, синяя похоть, жёлтая нежность и белая искренность чувств смешиваются в персиковую горячность, вспышками раздающуюся по телу и лишающую чувств. Долгожданная кульминация теряется в мутном мареве. — Ты — определённо самое лучшее, что со мной случалось, — врывается в сознание голос Виктора, и я через силу перевожу на него взгляд, пытаясь удержать глаза открытыми. — Держи меня, — только и шепчу, ощущая сухость в горле, и обессиленно обвиваю его шею руками. — Я готов это делать всю жизнь, Герда, — произносит и оставляет на лбу лёгкий поцелуй, придерживая меня за талию. — В этом раунде победа за мной, — с озорством усмехается он, и его слова действуют отрезвляюще, потому что я чувствую прилив сил. — Хочешь устроить реванш? — смотрю на него, ощущая, как подкатывает новая волна возбуждения, а он лишь шире улыбается, понимая, что отказа не последует. — Реванш будет до тех пор, пока я не лишусь чувств! — самоуверенно восклицаю, хотя даже для меня очевидно, что я добровольно поддамся всей этой сводящей с ума веренице пылающих огненным заревом чувств.