Ничейная земля: любить вопреки

Спокойно принять душ у себя в номере не получается, потому что то и дело до моего тонкого слуха доносятся тихие шаги и открывание двери, словно кто-то входит в ванную комнату, стоит возле душевой кабинки пару секунд и уходит; на первый раз мне подумалось, что это Виктор решил продолжить медовый день, но уже в отеле, а теперь так уже не кажется. Неужели это те же, что лезли в окна в обледеневшем домике? — Jeg kommer for å se etter deg! — восклицаю громким шёпотом и открываю душевую кабинку, но никого не замечаю. — Сбежали… Ладно, поймаю в следующий раз. С самого утра головная боль обручем стягивает голову, хотя время от времени стихает, давая расслабиться; вот и сейчас новая волна неприятных ощущений накатывает так, что я сдавленно выдыхаю, морщась. Заматываюсь в полотенце и выхожу из душной ванной комнаты в номер, где никого нет. Даже Виктора, который наверняка ушёл к себе, чтобы искупаться. Достаю из шкафа ультрамариновые штаны, болотного цвета водолазку в рубчик и коричневый тёплый кардиган, доходящий примерно до колена. Быстренько переодеваюсь, чувствуя дрожь от нетерпения разыскать Виктора и спросить, не слышал и не видел ли он чего-нибудь странного в последние пару дней. Трясущимися руками собираю волосы в небрежный хвост, совсем не расстраиваясь, что некоторые пряди приподнимаются на макушке, и обуваюсь, после чего покидаю номер и стучу в триста первый, но ответа никакого не следует. Тогда беспардонно врываюсь в номер Виктора и вижу пустоту. Прикладываю ухо к двери, ведущей в ванную комнату, но и там всё тихо; убеждаюсь в отсутствии людей, открыв дверь и не обнаружив никого. В замешательстве останавливаюсь у входа, с недоумением глядя на кровать. Где все? «Бросили тебя!» Мотаю головой, едва ли не ударяясь об стенку, и выхожу в коридор, сжимая руки в кулаки. Внутри всё клокочет от непонимания происходящего. С раздражением распахиваю дверь на лестницу и пулей спускаюсь на нулевой этаж. За стойкой регистрации встречаю Марка, который, только меня завидев, весело машет рукой в приветствии. — Виктора не видел? — На пробежке, — кивает он головой в сторону выхода, и я в немом вопросе изгибаю бровь. — Должен сейчас уже вернуться, он ненадолго уходил. Победно бью ладонями по стойке регистрации и направляюсь на выход из отеля. Пробежечки ему, видите ли, захотелось! А меня испугать своей пропажей ему тоже захотелось, да? Или что, после медового дня можно бросить Герду Зсасз-Йоргенсен?! «Притворялся он!» Останавливаюсь на крыльце и зажмуриваюсь. Считаю до десяти, делая глубокий вдох и успокаивая чуть участившееся сердцебиение; холодный воздух немного отрезвляет, и даже голова уже не так сильно болит — теперь лишь неприятными волнами крутится возле черепа, словно кольца Сатурна. Я что, планетка? «Герда — Вселенная!» Да была бы я Вселенной, сама себе приказы и раздавала бы! А так хожу и выполняю то, что от меня требуется, даже не имея права глобально возразить. Повезло им, что наши намерения сходятся и что мне самой хочется бороться с добром! Хотя порой эти способы, которые святая Вселенная подкидывает из раза в раз, не всегда сочетаются с моим образом жизни. Замечаю у ворот Виктора, который спокойной походкой возвращается в отель: вот он, великий спортсмен! Раздражённо фыркаю и молниеносно спускаюсь с крыльца, подбегаю к нему и останавливаюсь, как вкопанная, не зная, чего хочется больше — ударить или поцеловать. Отмахиваюсь от уже что-то желающих прокомментировать чертенят и притягиваю Виктора к себе, целуя и одновременно больно ударяя того по плечу. — Ты чего? — тут же разорвав поцелуй, изумлённо спрашивает он и потирает плечо. — Ты на мне удары тренируешь? — Во-первых, я тебя поцеловала, — выставляю вперёд указательный палец, — во-вторых, это тебе за то, что бросил меня и не сказал, куда уходишь! Подожди, то есть пять минут назад тебя не было в отеле? — резко меняю тему, озадачиваясь. — У меня была пробежка, — сдержанно отвечает он и подозрительно щурится. — А что случилось пять минут назад? — Да ничего особенного… — отмахиваюсь и разворачиваюсь на пятках к отелю. — Det er ingenting! — иду к крыльцу, и Виктор делает то же самое. — Кажется, ко мне кто-то заходил в номер, пока я мылась. Спасибо, что душевую кабинку не открыли, а то ведь норовили! — Стой, — останавливает меня за руку прямо возле крыльца, разворачивая к себе, — хочешь сказать, что кто-то проник в номер? — озабоченно уточняет он, и я киваю. — Ты закрывалась? — снова киваю, да так резко, что головушка вот-вот оторвётся и покатится по земельке. — Герда, нам нужно срочно выяснить, кто это был, потому что это ненормально… — А я поняла, кто это был, — спокойно перебиваю его и притягиваю к себе за шею, чтобы прошептать на ухо: — Это те же, кто следил за нашим медовым днём! Только не говори об этом громко, чтобы их не спугнуть! — прошу, боясь, что эти мелкие сорванцы подслушивают совсем рядом. — Так что этот вопрос частично снят, — говорю уже нормальным тоном, отстраняясь от него. — Герда, вчера за нами никто не следил, — с выражением лица «ага, чего ещё расскажешь?» возражает Виктор, и я обиженно скрещиваю руки на груди. — Ты думаешь иначе? — Послушай! — резко хватаю его за локоть и отвожу от крыльца в сторону скамеечек, оглядываясь, чтобы точно убедиться, что мы на улице одни. — Когда ты вышел за дровами, кто-то был возле окна спальни. Он шипел на меня, имея в виду, чтобы я вела себя тихо, — негромко рассказываю ему всё, что знаю. — Потом тень мелькнула, когда уже закат был. Ты ещё задвинул вход и зашторил все окна, — мы останавливаемся прямо посередине передней части отеля, и я снова оглядываюсь по сторонам. — А потом они нас окружили! — вкладываю в интонацию всю уверенность и возмущение. — И когда мы занимались сексом, они стучали в окна, карабкались друг на друга, чтобы подсмотреть, и ещё умудрялись комментировать мои действия! — под конец фразы возмущение перерастает в раздражение, и я сжимаю руки в кулаки. — Нет, Герда, никто не стучал. Были только мы, — вкрадчиво произносит он, убеждая меня в обратном. — Были! Ты просто не обратил на них внимание! — упорно стою на своём, зло сведя брови к переносице. — Мы потом вышли на улицу и никого не встретили, помнишь? — Так и правильно: все попрятались! Они, знаешь, какие хитрюги? На всё пойдут, лишь бы остаться незамеченными! — Герда, послушай меня, — Виктор осторожно обхватывает меня за плечи и обеспокоенно смотрит прямо в глаза. — Никого в том доме, кроме нас, не было. Ни внутри, ни снаружи. Тени тебе могли померещиться, а отсутствие людей и света в округе ты наверняка придумала от страха. — Хочешь сказать, что я вру?! — ошеломлённо спрашиваю, сбивая его руки со своих плеч. — Мне не могло казаться! И сегодня в ванной комнате тоже кто-то был! — резко прикрываю рот рукой, от ужаса широко распахивая глаза. — Чёрт, Виктор, из-за тебя я повысила голос, а они могут… они наблюдают и подслушивают! — оборачиваюсь и пытаюсь найти взглядом хотя бы кого-то. — Пожалуйста, успокойся, — он вновь обхватывает меня за плечи, а затем и вовсе обнимает со спины. Первые несколько секунд пытаюсь вырваться, но в итоге сдаюсь. — Ты наверняка просто устала, — открываю рот, чтобы вновь начать доказывать свою правоту, но он тут же продолжает: — Теперь я буду внимательнее, чтобы заметить любую странность, хорошо? — это немного успокаивает, и я медленно киваю, всё ещё останавливаясь взглядом на карнизах: за них ведь и цепляются мелкие подлецы, карабкаясь по стенам. — А ты пока что не думай об этом, у тебя и так много забот. Ты меня слышишь, Герда? — Слышу, — тихонько бормочу. — А ты меня — нет.

***

Захожу в птичью обитель и с притворно-скучающим видом рассматриваю мраморный зал, словно впервые здесь нахожусь; на самом же деле все внутренности выворачивает от нетерпения узнать, зачем Пингвин прислал за мной своего человека. Чтобы наконец расправиться? Так может это от него приходили сорванцы и подглядывали в окна, а потом вообще чуть ли не в душ ко мне ломились? Да всё ведь сходится! — Как я рад видеть свою драгоценную союзницу! — перегибает Освальд с радостью, поднимаясь и выходя из-за стола. — Будешь чай? Только что заварили, — указывает рукой на поднос с чайником и двумя кружечками. — Он отравлен? — с подозрением спрашиваю, подходя к нему. — Почему он обязательно должен быть отравлен? — усмехается так, словно я сморозила глупость. — Просто захотелось встретиться с тобой… — многозначительно протягивает он, разливая чай по кружкам, после чего берёт свою и, приподнимая её, говорит: — Было бы отравлено, я бы себе не налил. — Значит, моя кружка вымазана ядом, — ангельски улыбаюсь и, подойдя к столу, опираюсь о его край бедром. — Ты просто так не приглашаешь: что тебе от меня нужно? — Как хорошо, что ты спросила! — довольно восклицает он и подходит ко мне ближе. — У меня заканчиваются запасы еды. — Заканчиваются? — переспрашиваю с нейтральным выражением лица и получаю в ответ утвердительный кивок. — Ну так это в будущем, — хмыкаю, скрещивая руки на груди и победно ухмыляясь. — Как совсем закончатся, так и приходи ко мне в отель. Сам. Я тебе дам столько, сколько посчитаю нужным. — Кажется, мы союзники… — начинает было Пингвин, но я его перебиваю одним лишь отрицательным мотанием головы. — Нет, нет и ещё раз нет! — выпрямляюсь, отстраняясь от стола. — Вернее, конечно, мы с тобой союзники, я не отрицаю! — поднимаю руки в примирительном жесте, едва завидев, как птичка хочет разозлиться. — Но я не раскидываюсь ресурсами направо и налево! Ты не в острой нужде, не в опасности… Просто придумал проблему наперёд! — восклицаю, начиная обходить стол. — Если бы у тебя кто-то умер от голода или твои люди подрались бы за еду, тогда я бы тебе помогла, — оказываюсь прямо возле роскошного стула и отодвигаю его, нарочно скрипя ножками по мраморному полу. — Если бы тебя ограбили, ты мог бы рассчитывать на мою помощь, — усаживаюсь на стул и вальяжно закидываю ноги на стол, а руки складываю на животе и довольно смотрю на Пингвина, лицо которого вот-вот покраснеет от возмущения. — А пока ничего не могу поделать с твоей будущей, — делаю акцент на этом слове, — проблемой. — То есть ты мне не поможешь? — уточняет с превеликой претензией, и я весело киваю. — Сейчас точно нет, — рассматриваю отслоившийся ноготь на указательном пальце и отдираю его. — Но как проблема появится, то приходи ко мне. — А ты не думаешь, что твои люди ненавидят меня? — поднимаю на него взгляд и смотрю с немым вопросом на лице. — Они ведь знают, кто виноват в разрушении твоих теплиц. И наверняка знают, кто тебя подстрелил и отправил в больницу. — Конечно, — киваю, радостно улыбаясь. — Они ещё знают, что у нас с тобой теперь доверительные отношения. Так ведь? — уточняю, невинно хлопая ресницами, и Освальд, натянув на лицо дежурную улыбочку, кивает. — Ну вот, — пожимаю плечами. — Они мне доверяют, значит, доверяют и моему выбору. Так что можешь не переживать за сохранность своей жизни, если явишься ко мне в отель. — Ладно, уговорила, — фыркает Пингвин, и я смотрю на него исподлобья: значит, это я его тут уговаривала, а не он меня? — Чай всё-таки будешь? — А что, можно? — спрашиваю, прищурившись. — Я же прямо сейчас не дала тебе никакой помощи… Всё же отравлен, да? — скрещиваю руки на груди и склоняю голову набок. — Раз уж не помогла, то отправляйся-ка на тот свет, Герда Зсасз-Йоргенсен… — Да не отравлен он… стой! — на секунду замирает он, и я со всем вниманием смотрю на него, переставая моргать. — Зсасз-Йоргенсен? — спрашивает, нахмурившись, а я выставляю правую руку вперёд, с гордостью демонстрируя колечко на безымянном пальце. Пингвин приближается к столу вплотную, чуть наклоняется и касается моей руки, рассматривая красоту. — А Виктор знает толк в кольцах! — без злости усмехается, отстраняясь. Любовно глажу подушечкой пальца золотые ветви. — Свадьба-то уже была? — на этот раз насмешливо спрашивает он. — Нет, но был целый медовый день, — подставляю руку под подбородок и мечтательно вздыхаю. — Хотелось бы растянуть его на целый месяц, но, как видишь, дела не ждут, помощь людям откладывать нельзя. Ты пил из этой чашки, так ведь? — уточняю, прищурившись, и Пингвин кивает. — Дай-ка её сюда. Ты если не отравился, значит и мне можно отпить, — он раздражённо закатывает глаза и пододвигает ко мне кружку, а я убираю ноги со стола и радостно притягиваю её к себе. — Тогда, думаю, можешь быть спокойна: Виктор точно не пойдёт на предательство. Судя по тому, что настроен он решительно… — Думаешь? — совершенно плюю на то, что передо мной — не тот, с кем можно обсуждать свои переживания. — Просто… он ведь променял тебя на Софию Фальконе, помог засадить тебя в Аркхэм, — отпиваю горячий чай, с огорчением отмечая, что он вкусный. Почти как у меня. — Да и на тебя он стал работать тоже из-за денег. Что, если он со мной только потому, что у меня большая территория и достаточно ресурсов? — О, поверь, я бы не стал тебя терпеть только ради этого, — со смешком отвечает Пингвин. — А я бы не стала терпеть тебя только ради денег, — раздражённо фырчу в ответ и отвожу взгляд к окну. — Вот как мне узнать, что у него в голове? Говорит он очень хорошие слова, его поступки тоже не вызывают сомнений, но что, если… — Что, если завтра небо на землю упадёт? — перебивает он меня, и я недоумённо перевожу на него взгляд. — Ты можешь до бесконечности перебирать в голове возможные варианты событий, но ничего из этого может не произойти. Почему ты вообще берёшь в учёт только прошлое Виктора? Почему не принимаешь во внимание, что один и тот же человек может действовать по-разному ради работы и ради любви? — хмурюсь, понимая, что в его словах есть смысл. — Виктор преданный, а истинно преданным можно быть только одному человеку. Раньше для него была важна семья Фальконе. Теперь их нет… — не заканчивает свою мысль, давая мне возможность самой её завершить. — Но сейчас есть я, — шёпотом заканчиваю за него, не моргая, и Освальд ликующе кивает и принимается наливать чай во вторую кружку. — Поверить не могу, что обсуждаю такие вещи с тобой! — возмущённо восклицаю, выпрямляя спину. Птичка лишь пожимает плечами, светясь счастьем, какое обычно испытывают дети, когда делают кому-то гадость. — Тебе-то какой толк говорить о моих с Виктором отношениях и уж тем более помогать мне разбираться с переживаниями? Он просто пожимает плечами и как ни в чём не бывало делает глоток чая, переставая обращать на меня внимание. С подозрением прищуриваюсь, выискивая подвох: не может же он просто так помогать мне в делах душевных? «Так они все в заговоре!» Отвожу взгляд на собственные пальцы, нервно постукивающие по поверхности стола. На несколько секунд прикрываю глаза, ожидая услышать чертенят, которые объяснят мне смысл заговора, в котором якобы находятся… все. «Подумай своей светлой головушкой. Виктор всегда остаётся с теми, кто даёт ему выгоду. Пингвин тебя ненавидит. Ему выгодно, чтобы Виктор был с тобой. Они ведут тебя по ложному предназначению. Хейли-то убили, тоже будучи в сговоре!» Так вы меня сами подтолкнули к мысли, что Хейли нужна была мне, чтобы осознать, что я должна перешагнуть через своё прошлое! «А ты, дурья башка, нам поверила! Свои-то извилины должны быть, как думаешь?» Ах так! Тогда почему я должна слушать каких-то невидимок, которые даже показаться боятся? Как я могу быть уверена, что сейчас вы говорите мне правду? Не верю! «Поверь-поверь-поверь! Разве эта логическая цепочка выглядит неубедительно? Ты просто не хочешь верить, что пошла по ложному пути, потому что понимаешь, что теперь придётся всё выстраивать заново… Искать предназначение… Бороться со злом…» — Я устала от зла вокруг, — произношу вслух, открывая глаза. Боковым зрением замечаю, как Пингвин смотрит на меня, застыв на месте. — Из всех вас добродетельный здесь только Гордон! — С этим я бы поспорил, — усмехается Освальд, отпивая чай. — Помню, как он убил Галавана, а в Аркхэм за это посадили меня. Вот так и помогай людям! — презрительно фырчит, отводя взгляд в сторону. — О морали и понятиях добра и зла можешь забыть, Герда. Это Готэм, здесь каждый сам за себя. Заторможенно моргаю, тут же примеряя всё это на Виктора. Он ведь кажется мне хорошим, а на самом деле может устроить подлянку. И останусь в дураках только я. — Видишь, кстати, пью чай и не помираю от яда, — с насмешкой замечает Пингвин, вновь обращая на меня внимание. — А ты пыталась мне впаять отравленный алкоголь… — Говорю же: ту бутылку я взяла у Барбары! Откуда мне было знать, что это смертельно? — закатываю глаза от раздражения. — В любом случае сейчас это уже не важно: с тобой, оказывается, можно даже поговорить без вражды, а Барбаре уже нельзя припомнить эту бутылку… — печально подытоживает он, смотря на чай, и, заметив краем глаза мой вопросительный взгляд, вздыхает, поясняя: — Она теперь беременна, а я не могу открыто враждовать с такими. — Барбара беременна? Серьёзно? — подаюсь вперёд, вжимая ладони в стол и широко распахивая глаза. — От кого? И как она собирается растить ребёнка в таком-то Готэме? — коротко усмехаюсь её самоотверженности. — Мне подробности неизвестны, — отвечает спокойно, и я гляжу на него исподлобья, прекрасно понимая, что всё-то он знает. — Ладно, — оживляется Пингвин и отставляет кружку чая, сам же опирается руками о стол, наклоняясь ко мне. — Оказывается, у неё с Гордоном была интрижка, — по его довольному лицу сразу становится понятно, что посплетничать он любит. — У них ведь и раньше был роман, ещё до того, как Барбара начала свой криминальный путь. Вот они и решили вспомнить былое. — Кошмар! — восклицаю, выпрямляясь. — В таком Готэме только детей и заводить! — качаю головой, всё ещё пребывая в шоке. — Теперь мне как-то боязно заниматься… — начинаю, но тут же замолкаю, заметив, как Освальд заинтересованно глядит на меня, прекрасно понимая, что собираюсь сказать. — Не суть важно! — лишаю его удовольствия послушать ещё и мои возможно существующие проблемы и поднимаюсь из-за стола. — Засиделась я у тебя! Чай и правда был вкусным, мне даже понравилось, — признаю без особой благодарности, чтобы ни в коем случае не дать ему понять, что мне в какой-то момент стала приятна его компания. — Зря звал только… — Почему же? — возражает Пингвин, выпрямляясь и хитро на меня глядя. — Я много интересного узнал. Снисходительно ему улыбаюсь: пусть радуется, пока может, ведь рано или поздно придёт час расплаты. В том числе и за сговор. Они-то все думают, что я не в курсе, а мне всё прекрасно известно. Чёрт! Нужно об этом поменьше думать, вдруг кто-то прочтёт мои мысли и изменит свои планы, заманив меня в очередную ловушку… — А вот мне бы хотелось узнать о твоём побеге из Готэма, — с явным намёком требую я, но Освальд лишь хитро улыбается. — Не хочешь рассказать, каким образом собрался покидать город? — Не хочу, — спокойно заявляет он. — И даже не намекнёшь? — выбираю самое невинное выражение лица, и он на несколько секунд задумывается. — Я просто наблюдал. Нашёл кое-что. И кое-кого, — загадочно протягивает он, понижая голос. — А этот кое-кто — случайно не человек в зелёном костюме? — прищуриваюсь, намекая на Загадочника, с которым Освальд некогда дружил. И враждовал. — Не понимаю, о ком ты, — пожимает плечами, и хитрющая ухмылка не сходит с его лица. Ладно, свои секретики он рассказывать явно не хочет. Киваю, делая вид, что всё поняла, и прощаюсь с Пингвином, после чего уезжаю к себе в отель. Как только оказываюсь в холле, сразу начинает болеть голова; несильно, но весьма ощутимо. Морщусь от противных ощущений и прохожу к себе в кабинет, там и запираясь на ключ. Прикладываю пальцы к вискам и потираю их, словно это облегчит моё состояние. Что за совпадение: головушка болит только в отеле! Значит, она болит от чего-то. Может кто-то расставил ловушки по всему зданию, от которых мне и становится плохо? «Ослабляют тебя!» Вот именно! Видят, что меня им не сломить, поэтому и берутся уничтожать потихоньку, кусочек за кусочком. Что они подготовили к следующему этапу? Будут постепенно травить меня едой? Или добавлять химикаты в воду, чтобы после каждого принятия душа мне становилось всё хуже и хуже? Вот же пройдохи! Удручённая тем, что теперь у меня нет безопасного места, выхожу из кабинета, буквально ничего там не сделав, и отправляюсь в кладовую пересчитывать медикаменты. Как итог, через минуту мне это надоедает, потому что проверить даже одну полочку становится непосильной задачей: мысли то и дело ускакивают далеко, перетекают в другие темы и перемещаются по голове как перекати-поле, а самой мне хочется двигаться, а не стоять на месте и сверять глупые баночки и ампулы! Выхожу в коридор и, сказав Марку, что пойду проверять номера, отправляюсь бесцельно бродить по этажам, лишь бы не сидеть на месте. Конечно, заглядываю за каждую дверь, убеждаясь, что никого лишнего в моём отеле нет — ни предателей, ни шпионов, ни злых людей. Однако за доброту намерений постояльцев уверенной быть не могу — что, если они здесь все в качестве свидетелей? Собрались посмотреть исход боя? Узнать, чем же всё кончится? Я что, в театре? «И у тебя главная роль!» Поверить не могу, что они нагло воспользовались моей помощью! Но хорошо, пока что буду отыгрывать свою роль, как и полагается. В этом ведь суть, да? Делать вид, что ни о чём не подозреваешь, а на самом деле самостоятельно пытаться найти лазейку? О, я в этих делах весьма хороша! Заканчиваю проверку на нулевом этаже, оказавшись в пустующем зале. В непонимании рассматриваю столики, стулья и диваны, не понимая, как вообще здесь очутилась. Поворачиваюсь к тёмной сцене и на миг замираю, потому что все связанные с нею воспоминания переключаются в голове, как калейдоскоп. Раздражённо выдыхаю и принимаюсь протирать поверхность каждого стола, хотя они и так безупречно чистые. Главное — занять себя! Самозабвенно занимаюсь этим делом, пока в зале не появляется Виктор. Кидаю на него взгляд исподлобья и продолжаю тереть стол мокрой тряпкой, словно от этого что-то изменится. Тем временем ко мне подходят и говорят: — Не ожидал тебя здесь увидеть. Он-то, конечно, не ожидал, потому что наверняка ему нужно было увидеть меня в каком-то другом месте, а теперь внезапно всё пошло не по его плану! Ха, и кто кого переиграл? «Пока что ничья!» — Что хотел Пингвин? — спрашивает Виктор, и в его голосе, вопреки всем ожиданиям, не замечаю и намёка на требовательность или настороженность. Как будто ему и правда просто интересно. — А зачем ты спрашиваешь? — прищурившись, поднимаю на него взгляд, однако не прекращаю бесполезную уборку. — Я всегда спрашиваю… — протягивает он, делая вид, что не понимает, к чему я задала этот вопрос. — Вот именно! Всегда! — опускаю голову, всецело возвращаясь к протиранию стола. — Всегда тебе интересно это, интересно то… На вопросы не отвечаешь, уходишь ответа, заманиваешь своей заботой, — он касается моего запястья, останавливая, и я гневливо на него смотрю. — Мешаешь убираться! «Видишь? Он тебя контролирует!» Резко поворачиваю голову на сцену, уверенная в том, что чертенята кричат мне эти гадости прямо из-за неё. Ну подождите, я и до вас доберусь! Вот только разберусь с Виктором и всеобщим заговором против меня… — Герда, посмотри на меня, — с ноткой строгости произносит он, и я с театральной услужливостью поворачиваю к нему голову и смотрю в упор. — Что происходит? — серьёзно спрашивает, но я не спешу отвечать. — Ты протираешь и без того чистые столы, не отвечаешь на вопросы, отводишь взгляд… — Ой, а что, мне нельзя что-то делать без твоего разрешения? — вырываю руку из его и хочу вернуться к уборке, но Виктор вновь хватает меня. — Да чего ты ко мне прицепился? — гневно спрашиваю, уже не на шутку разозлившись. — Если я протираю чистые столы, значит, мне они таковыми не кажутся! На вопросы я отвечать не обязана, а взгляд отводить имею право куда угодно и когда угодно, ясно тебе?! — повышаю тон и предпринимаю попытку вырваться, но на этот раз Виктор держит меня крепко, отчего сердцебиение в панике учащается. Я в ловушке! — Острый, — спокойно произносит он слово, которое вгоняет меня в ступор. Замираю, лишь непонимающе хлопая ресницами. — Мне нужно было тебя как-то успокоить и привлечь внимание, — поясняет и касается обеими руками моего лица, с любовью проводя подушечками больших пальцев по скулам. Сердце немного отмирает, но всё ещё не желает биться в нормальном темпе. — Что тебя тревожит, Герда? Ты с самого утра сама не своя. Молчу, не зная, что ответить на его вопрос. С ним так хорошо, с ним ощущается безопасность — разве он может меня предать? Разве может так хорошо относиться ко мне, заботиться и поддерживать, но при этом состоять с кем-то в заговоре против меня же? Я не верю… Виктор ведь хороший… «Тревожный звоночек! Почему он выбрал именно «острый»? Мог бы и другим словом успокоить!» Но причём тут это? Это ведь просто слово… «Он проговорился! В конечном счёте тебя полоснут чем-то острым по горлу!» На глаза наворачиваются слёзы, и я нервно сглатываю, отводя от Виктора взгляд. Касаюсь его запястий и отвожу руки от своего лица, пытаясь сделать ровный вдох. Чертенята хихикают из-за сцены, убеждают в заговоре, говорят, что ему нельзя доверяться, а Виктор… он ведь заботится, любит меня — сам ведь об этом говорил. «Говорить и делать он может всё, что угодно! А мы мысли читать не умеем!» Вмиг злость накатывает новой волной, слово цунами, и я, отстранившись от Виктора, иду к сцене, намереваясь схватить этих чертенят за их уродливо-длинные хвосты и оторвать им всем рога, чтобы знали своё место! За считанные секунды оказываюсь у закулисья и… никого! Они сбежали! — Герда! — зовёт меня Виктор, и я вздрагиваю от его громкого голоса, но до сих пор не отвожу взгляд от пустого закулисья. — Пожалуйста, не убегай… — начинает, но я его не слушаю. — Они ведь были здесь. Только что… — растерянно бормочу, блуждая взглядом по каждому дюйму пространства. — Они не могли убежать… Прячутся… — хочу сделать шаг вперёд и начать обыскивать каждый угол, как меня мягко останавливают за руку. Приходится перевести взгляд на встревоженного Виктора. — Кого ты ищешь? — спрашивает аккуратно, но я молчу. — Ты ведь знаешь, что мы в зале одни? — уточняет настолько осторожным голосом, что я практически не вижу в нём подвоха. — Герда, мне кажется, ты переутомилась. Тебе нужно отдохнуть… — Теперь ты называешь меня сумасшедшей? — изумлённо вопрошаю, и сердце пропускает удар. — Ты думаешь, мне всё это слышалось? — киваю головой в сторону закулисья. — А теперь, когда они так хорошо спрятались, обвиняешь меня в том, что я себе всё это выдумала! — Нет, Герда, я этого не говорил, — твёрдо возражает Виктор. — Но ты имел это в виду! — обиженно восклицаю, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Всё, что я хотел до тебя донести, это то, что ты переутомилась. А в таких случаях надо отдыхать, — вкрадчиво произносит он, смотря мне прямо в глаза, и несильно сжимает мои плечи. — Я в полном порядке! — упорно восклицаю, не желая с ним соглашаться. — Герда, посуди сама: ты время от времени на что-то отвлекаешься, словно разговариваешь с кем-то, ищешь тех, кого нет, иногда говоришь очень запутанно, остро на всё реагируешь… — Да… — киваю, не желая слушать этот бред до конца. — Ты прав, — тихо произношу, пытаясь выглядеть спокойной; сердце бешено колотится внутри, подскакивая к горлу, а желудок стягивает от страха и тревоги. — Тогда я посплю, да? — задаю вопрос, чувствуя, что не смогу долго сдерживать волнения. Виктор кивает, поглаживая меня одной рукой по спине. — И когда проснусь, мы сможем спокойно поговорить… Это конец. Он меня предал. Начал убеждать в том, что я сумасшедшая. Обвинил в ненормальности. Тот, кто делал вид, что любит меня, только что воткнул нож в спину. Острый. Вот оно… Теперь всё сходится: зло всегда было совсем рядом со мной. Обнимало меня, целовало и признавалось в любви. Они победили. Остаётся только один вариант. Показать им всем, что я не сдамся без боя.