Ничейная земля: любить вопреки

Проходит час ровно с того момента, как я отправилась «спать». На самом же деле верить этому предателю не намерена: до сих пор не переодета в ночное, хочу уйти восвояси, чтобы все осознали свой проигрыш! Из коридора не доносится никаких звуков — можно идти. Ой, нет-нет… ручка двери поворачивается сама по себе, прямо на моих глазах! Заходит Виктор, чёрт бы его побрал! Смотрит на меня так грозно, что не остаётся сомнений: он с ними всеми в заговоре против меня. Увидел, что не контролирует, вот и злится. Ясно всё с ним. Никакой любви не было, а цветочное поле опорочено злом… — Ты ведь собиралась поспать… — с подозрением протягивает, прикрывая за собой дверь. Так будет сложнее улизнуть. — А ты не собирался меня предавать! — восклицаю прежде, чем успею прикусить язык и отыграть роль послушного ребёнка. — Предавать? — спрашивает с таким изумлением, словно ничего такого у него и в мыслях не было, а я развожу бурю в стакане. — Герда, я тебя не… — Замолчи! — отхожу к окну, надеясь, что Виктор подойдёт ближе, после чего я смогу перебежать через кровать и выскочить из номера. — Вы сговорились, чтобы сжить меня со свету! — выставляю перед собой указательный палец. — Ты притворялся, что любишь… Потом я сумасшедшая… Теперь ухожу из-под вашего контроля… Что, не удался план, а? — победно восклицаю, чувствуя комками по телу злость. — Герда, послушай меня, — успокаивающим тоном начинает, медленно приближаясь ко мне. Посмотрите-ка: во взгляде тревога, движения аккуратные! Но меня не обманешь, я знаю, что он предатель. — Я действительно тебя люблю… — А я тебя — нет! — перебиваю его, злобно восклицая. — Да, не люблю! — киваю несколько раз, видя, как к тревоге в его глазах прибавляется боль. — Всё это время я просто не так понимала знак! Великий замысел — не в тебе. Ты — предательство, проверка на прочность, которую я провалила! — срываюсь на крик, мотая головой. — Но я учусь на своих ошибках, Виктор, — произношу дрожащим от злости шёпотом и демонстративно снимаю кольцо с безымянного пальца. — Видишь? — показываю его, зажав подушечками указательного и большого пальцев. — Не люблю… Ты больше не сможешь водить меня за нос и втыкать ножики в спину! И отбрасываю кольцо куда-то на пол, триумфально хихикая. Взгляд Виктора выражает смесь бурных эмоций: там и тревога, и ужас, и боль… чего только нет! Наверняка выбрал самый душещипательный наборчик, чтобы разжалобить меня. Вот только Герду Йоргенсен теперь не обмануть. «Герда Йоргенсен знает всё о предателях!» Чертенята пищат из-за стен, которые начинают подтекать, уродливыми пятнами слезая к полу. Даже отель рушится — он что, тоже был предателем? Значит, все эти стены никогда не были безопасностью, а просто притворялись? Вот почему мне досталось это место — с самого начала всё было подстроено так, чтобы я считала, что нахожусь на правильном пути, а на самом деле позволяла себя водить за нос всей этой теплоте, всему уюту. «Ложь сладенькая, вкусненькая!» Чертенята совсем расклеиваются, как и обои стекают по стенам, словно жидкое тесто по венчику, и я отвлекаюсь на них, отчего пропускаю момент, как Виктор осторожно касается моих плеч. О нет, я в ловушке! Хотела ведь сбежать, а меня уже схватили. Ну ничего, мышки бывают проворными, они умеют вырываться из когтей кошек. — Хорошо, Герда, я понимаю, почему ты это всё говоришь, — сохраняя спокойствие, вкрадчиво говорит предатель, словно пытаясь вытеснить мои неправильные мысли своими правильными. — Нам это всё нужно обсудить в спокойной обстановке, как ты на это смотришь? — прищуриваюсь, пытаясь понять, почему он не злится. Не злится. Почему? Опять запутывает сети. — Но для этого тебе нужно успокоиться, — одна его рука уже добирается до моей головы, гладит по волосам, утешая. «Он роется в твоей голове!» Вздрагиваю и отталкиваю его со всей силы, но Виктор удерживается на ногах и не даёт убежать, вновь хватая меня за плечи. — Герда… — Отпусти! Не залезай ко мне в голову! — пытаюсь вырваться, но с каждой секундой его хватка становится лишь сильнее. — Damn dere alle! — выкрикиваю, зажмуриваясь, по-прежнему пытаясь отцепить его пальцы от себя. — Убили mamma og pappa… — всхлипываю, видя перед собой кровавое пятно, которое заметает снег. — Меня сживают со свету! — обои окончательно сползают со стен, обнажая комнату десятилетней давности. — Нет! — с ужасом перекрикиваю бешено колотящееся сердце и резко подаюсь головой вперёд, ударяя лбом предателя в нос. Хватка чуть слабеет, и этого достаточно. Вырываю правую руку и локтем бью его прямо в грудь, окончательно выпутываясь из чужих пальцев. Стены комнаты десятилетней давности чернеют, дымятся, ещё немного — и загорятся. Намереваюсь побежать к выходу, как в мой локоть вновь вцепляются, тянут на себя. Вырываюсь так рьяно, что падаю на пол, ударяясь другим локтем. Не успеваю перекатиться на живот, чтобы отползти к двери, как и тут неудача весело машет ручкой: за лодыжки хватают, оттягивают да сверху садятся, сжимая оба моих запястья и не давая возможности пошевелиться. — Прости, Герда, я не хочу делать тебе больно, но сейчас это единственный способ удержать тебя, — и правда с сожалением произносит предатель, не отпуская мои руки, а своим весом обездвиживая ноги. — Посмотрите-ка на него: не хочет причинять боли, потому что любит, да? — с притворной жалостью сдвигаю друг к другу брови, на несколько секунд сдерживая злость. — Хотя тебе не привыкать убивать любимых… А я тебя ненавижу, и мне плевать, как больно будет тебе! — злобно выкрикиваю, надеясь, что он обомлеет и потеряет контроль над моим телом. Но нет. Он продолжает держать. Разве что стискивает зубы — неприятненько такое слышать. А мне неприятненько знать, что кругом предатели. Не желая отдавать ему победу, начинаю биться затылком о пол. Другого сделать мне сейчас не под силу, так что вариант один. Убиться. — Герда, что ты… — слышу между ударами о пол. — Нет! Он перехватывает запястья одной рукой, а другой тянется к моей голове. Вот он, момент! Как только его рука оказывается совсем рядом с моим лицом, со всей силы кусаю его за ладонь, прямо там, где большой палец. Не отпускаю, пока его хватка на моих руках не слабеет. Пытаюсь вырваться, но у него сил по-прежнему больше. — Отпусти, — сдавленно говорит Виктор, но на это я лишь сильнее стискиваю зубы. — Да хоть откуси всю руку, ты никуда не уйдёшь! — сквозь зубы восклицает. Разжимаю зубы, и он тут же убирает от моего лица руку. Начинаю вновь биться головой о пол, и предатель резко подтягивает меня к себе за руки, лишая спину твёрдой поверхности. Этого небольшого движения хватает, чтобы я проворно выхватила пистолет из его кобуры и направила его дуло прямо на сердце. — Отпускай! — злобно приказываю, ощущая неприятное головокружение. Как будто на аттракционах. Вот прямо сейчас. Даже окно медленно съезжает на другую стену. — Слезь с меня! — снимаю с предохранителя. — Иначе тебе конец, — в упор смотрю на него, теперь уже не различая эмоций в его тёмных глазах. — Да что непонятного в моих словах? Резко замахиваюсь и ударяю его по голове, но, вопреки всем ожиданиям, Виктор отводит мои руки к кровати. Роняю пистолет, и тот соскальзывает на пол с другой стороны. Хватка слабеет — удар пришёлся кстати — и через несколько секунд удаётся отпихнуть от себя предателя. Быстро проползаю вперёд, перевернувшись на живот, и успеваю ухватиться за рукоятку пистолета, прежде чем меня снова тянут назад, на этот раз придавливая чем-то к полу — в спине чувствуется сила. Сгибаю пальцы, чудом подтаскивая пистолет к себе. Тени вокруг сгущаются, грозясь забрать в свои страшные объятия, и я стреляю наугад прямо за собой. Тут же становится легче. Становлюсь пушинкой. Поднимаюсь — окно уже переползло на ванную комнату — и без оглядки вылетаю из номера. Стены коридора наезжают друг на друга, складываются шалашиком, и я перехожу на бег, чтобы успеть проскочить под ними. «За тобой всё рушится и громыхает!» Чертенята едва ли перебивают грохот сердца в ушах. В локте что-то пульсирует, как будто там кто-то шевелится, всверливаясь в кость. Или это они уже вгрызаются? Врываюсь на лестницу и чудом не скатываюсь по ступенькам — скорость как у гепардёнка. На нулевой этаж буквально вываливаюсь, падая на колени прямо посреди прохода. — Герда! — слышится восклицание слева. Резко поворачиваю голову в сторону звука и вижу Марка. Это ещё один предатель, не мог же он просто так сидеть и ни о чём не подозревать. Навожу на него пистолет, поднимаясь с колен и качаю головой. Тот испуганно поднимает руки в мирном жесте и отшатывается к стойке регистрации. Обхожу его, спиной двигаясь к выходу. Толкаю дверь и вылетаю на улицу. Ни дождя, не ветра. Темно. Прохладно. Тьма вокруг меня становится плотнее: через пару сотен минут она меня поглотит. Я должна успеть обыграть её. «Удиви врага — беги к самой Тьме!» Бегу с такой скоростью, что начинают болеть ноги. Не смотрю по сторонам, потому что все только этого и ждут — отвлекусь, и они меня сцапают. Ноги заплетаются, тянутся друг к другу, так и норовят запутаться на плоской земле. Несколько раз спотыкаюсь. Это сгущающаяся тьма хватает меня за лодыжки, хочет утащить обратно в отель, к предателям. Но я ей не дамся, не дамся. Слышу раздающиеся вдалеке голоса: они смеются, кричат и восклицают, некоторые из них даже поют. И это не чертенята. Там, рядом со звуками, огонёчки. Подбираюсь чуть ближе и рассматриваю группку больших фигур с факелами в руках. Повылезали из пещер и радуются. Они тоже против тьмы, а я её к ним привела. Слева от меня что-то плавится, сползает к земле, как незастывшие краски по стене, и приходится повернуть в эту сторону голову — церковь Джеремайи. Отшатываюсь от неё, как от сгустка черноты, и едва ли не роняю пистолет. «К борцам иди! Они знают толк!» Оглядываюсь, видя за собой лишь тьму, и, вмиг растревожившись, киваю чертенятам, слушаясь их и ступая прямо к огонькам с высокими фигурками. Предостерегающий шёпот останавливает меня в нескольких футах от цели. Непонимающе хмурюсь и ёжусь, уже чувствуя, как тьма то и дело стучит пальчиками по плечам, желая, чтобы я оглянулась — тогда она схватит меня и не отпустит. Они со всех сторон, абсолютно со всех: назад пойти не могу, там всё поглощено чернотой и предательством, по бокам оно тоже подступает, а впереди лишь группка фигурок, но меня туда не пускают чертенята. Почему мне к ним нельзя? «Им нельзя доверять! Это ловушка! Ты должна выманить из них свет по-другому!» Но разве это не будет считать злом? Я забираю что-то хорошее у тех, кто прогоняет нечто плохое, значит, я и сама плохая. Скольких я лишила души — всё это было не просто так, всё имело смысл, расплату, конец издевательствам. А эти? Они и сами потеряны, не буду же я их вынуждать отдаваться черноте? «Герда забыла, Герда всё забыла! Все — предатели и обманщики! Лгуны! Как ты можешь им доверять? Они же зло во плоти!» Оббегаю ближайшее к церкви здание, ногами проваливаясь в мягкую землю; тьма даже здесь до меня добирается, не упуская шанса дёрнуть за щиколотки. Вцепляюсь в твёрдый угол, который тут же под моими руками плавится, как шоколад на жаре. Убираю руки и всматриваюсь в ладони, пытаясь там что-то разглядеть, но чернота не даёт этого сделать. В венах что-то кипит, я сейчас сварюсь. Хочу перебежать к другому зданию, но спотыкаюсь о что-то немаленькое и падаю на землю. Чертыхаюсь под нос и в панике разворачиваюсь на спину, готовая выстрелить в тьму. Но она ещё не такая плотная, чтобы можно было бороться с ней физически. Сажусь на земле и, прищурившись, рассматриваю препятствие — это канистра. Живенько поднимаюсь, отбрасываю пистолет на землю и хватаю канисторку — полная. Ставлю обратно, откручиваю крышечку, нюхаю и тут же морщусь. Бензин. Краем глаза замечаю приоткрытую дверь в небольшую постройку. Подбегаю и всматриваюсь в помещеньице: здесь море канистр с бензинами! А значит, можно прогнать тьму, пока та не обрела более видимые формы! Только вот откуда начать просвещение? «В церквях люди находят спасение!» Точно! Прямо в нескольких футах стоит церквушка Джеремайи, вот её и можно осветить! Она станет настоящим символом спасения и борьбы со злом. И тогда те фигурки с факелочками не будут больше нуждаться в оных. Больше никому не нужно будет бороться с чернотой, потому что Герда Йоргенсен победит её раз и навсегда. В этом моё предназначение. Я его разгадала! Всё шло именно к этому ведь. Весело хихикаю и, не обращая внимания на размягчённую под ногами землю, хватаю первую канисторку. Начинаю поливать прямо от этого зданьица, с каждым шагом становясь всё ближе к церкви. С головой хватает двух канистр до самого главного сооружения — святыни всех святынь! Сейчас мы вас всех просветим! И никакая тьма не будет никому страшна. Я избавлю вас от неё. Не благодарите. Начинаю поливать бензином заднюю часть церкви. Обнаруживаю дверцу и толкаю её — открыта. Прищурившись, никого не различаю в черноте и тогда принимаюсь подготавливать будущий свет между рядочками скамей и прямо перед алтарём. И возле него. Везде, где только можно. Пока канистра не оказывается пустой. Быстренько иду за новой. Чернота передо мной расстилается по обе стороны, пропуская, словно госпожу света. Злобно ухмыляюсь и хватаюсь за очередную канистру, возвращаюсь к церкви и поливаю ещё не тронутые стены. — Lyset vil redde alle, — приговариваю под нос, не жалея бензина. — Opplysning begynner i dag. Переднюю часть церквёнки поливаю с особой заботой: это всё-таки лицо тьмы и будущий символ спасения от неё. Нужно, чтобы все видели победу Герды Йоргенсен. Предана, но не сломлена. Спасёт всех. Сделает благое дело. Сначала убираем пульки да пистолетики, теперь черноту и злых человечков заодно с ней. Надо было сжечь отель, чтобы вся нежить попередохла. Бегать за новыми канистрами не устаю: новая миссия придаёт сил. Ноги так и норовят провалиться сквозь землю, но быстрый темп не даёт врагу испытать большой радости. Выхожу на дорогу и, ни капельки не стесняясь своего добра, лью бензин прямо посередине. Мне скрывать нечего — я здесь с благими намерениями. А эти пусть подавятся завистью, что не могут так же открыто действовать. А то манипуляции, козни, предательства… Прямо пустить пулю в лобик кишка тонка! Беру последнюю канисторку и возвращаюсь на дорогу. Резко в бесшумный вакуум врываются разные оклики, некоторые из них непонимающие, другие озлобленные, третьи вообще заинтересованные. Любопытные фигурки с факелочками стремительно приближаются, и я хищно улыбаюсь — в кои-то веки мне идут на помощь, а не чтобы убить! — Ты кто такая? — спрашивает фигурка с ртом и ярким факелом в рученьке. — Вы боретесь с тьмой все эти дни, — громко проговариваю, откручивая крышку канистры. — У вас в руках свет, но есть ли это в самом сердце? — осматриваю каждую фигурку, которых оказывается достаточно много. — Разве вы не устали прятаться? — развожу рукой, в другой удерживая важнейшую детальку. — Здесь темно, фонарей на всех не хватит, — сурово отвечает главная фигурка. — Тебя это касаться не должно. Ещё раз спрашиваем: ты кто такая? — на этот раз его голос звучит совсем грозно, сначала он теряется в пространстве, а затем отскакивает от стен зданий и просачивается прямо в уши. — Та, кто всех спасёт, — блаженно улыбаюсь и вдруг чувствую новую волну тревоги: тьма уже здесь. Разворачиваюсь и вижу другие приближающиеся фигурки, но тоже со светом. — Nei-nei-nei, вам больше не нужно бороться по одиночке! — громко кричу, успокаивая всех, в том числе и грохочущее на всю округу собственное сердце. «А это же предатели!» В ужасе замираю, прищуриваясь, и различаю среди приближающихся фигурок Виктора и Марка. Стискиваю зубы и злобно хмурюсь: тьма совсем близко. Вот она, всего в нескольких футах. Нам срочно нужно начать просвещение, иначе чернота поглотит последний кусок добра! — Герда! — Ikke kom nærmere! — выставляю свободную руку вперёд. — Ещё шаг, и вы будете вариться в аду! — Виктор и отельные фигурки перестают приближаться, остановившись в нескольких футах от меня и экипированных факелочками. «Ты подпустила тьму слишком близко! Она тебя сожрёт и обглодает косточки! Воспротивься же этому!» Если зло подобралось к ногам, окружило кольцом, то нужно усилить добро, зажечь такой яркий свет, что тьма ослепнет и сдохнет, корчась в муках. Вмиг поднимаю над собой канистру, переворачивая её, и зажмуриваюсь, ощущая, как бензин обрушивается на волосы, стекает по лицу, пропитывает одежду и расползается у ног. Откидываю её, открывая глаза и чувствуя маслянистый привкус во рту, подбегаю к фигурке с факелочком, который выхватываю из его рук, и поворачиваюсь к отельным человечкам, победно улыбаясь. — Сегодня великий день! — кричу, чтобы все услышали. Чертенята хихикают, взобравшись на мои плечи; некоторые из них цепляются своими маленькими ручками за спину и волосы, чтобы не упасть. «Мы с тобой!» — Отдай, — грозно шевелит губами фигурка, у которой я одолжила факелочек. — Неужели ты не хочешь победить тьму раз и навсегда? Ты что, слепой? — с яростью спрашиваю, и чертенята вопят за спиной что-то в знак поддержки. — Не видишь, что она уже здесь? — Мне не интересны твои бредни, просто отдай факел, — цокает фигурка и тянет ручонку ко мне, но я отвожу факелочек назад, не давая забрать у меня свет. — Ты слова не понимаешь? — Ты мне мешаешь! — выкрикиваю и хочу отбежать от него чуть поближе к тьме, как он вцепляется в факелочек, пытаясь его вырвать у меня из рук. — Отпусти! Тяну его на себя, фигурка — тоже, только в свою сторону. Со злостью наступаю ему на ногу, но противнику света всё равно. Огонёчек трепыхается от перетаскивания туда-сюда, но никак не зажигает округу, потому что до бензина ему далековато. Не успеваю и глазом моргнуть, как фигурка рывком выбивает факелочек из моих рук, и тот падает на дорогу: тут же воспламеняется дорожка, бегущая к церквушке. «А мы?» Вот именно, а мы? Мы не защищены светом! Подождите, зато сейчас все увидят спасение! Герда Йоргенсен сделала это, она подорвала мощь тьмы, и теперь чернота должна расступиться. — Ты что натворила? — звереет фигурка, как только огонёчки добираются до низины церквёнки. «Ой, осторожнее…» Чертенята бормочут что-то за спиной слишком поздно: кулак фигурки ощутимо впечатывается в мою скулу, и я от неожиданности падаю на землю, в придачу больно ударяясь подбородком об асфальт. Оранжевый свет церквёнки, так ярко выделяющийся на фоне черноты, завораживает, и я тону в этом очаровании. Портит всё только боль. Удар впивается в левый бок, да так сильно, что на пару мгновений в глазах сгущается тьма, забирая возможность дышать. Предпринимаю попытку перевернуться, но следует ещё один сильный удар в то же место, и я свёртываюсь клубочком от сильной боли. Третий удар попадает прямо по коленке, и я, жалобно заскулив, отползаю на полфута от этой дурацкой фигурки, но тут же меня тащат обратно за щиколотки — пытаюсь удержаться за асфальт, но лишь сдираю кожу. Воздух становится плотным. Пинок по пояснице, звёздочки перед глазами. С трудом переворачиваюсь на спину, и тут же обрушивается новый удар прямо в центр живота. Тупая боль расползается по всему туловищу, сливаясь с костями. Фигурка заносит ногу для новой порции, и я, стиснув зубы и собрав все оставшиеся силы, обеими руками обхватываю другую щиколотку и тяну на себя. Фигурка падает, как карточный домик, а потом — выстрел. Совсем рядом. Не в меня. В фигурку. Крики. Дышать невозможно. Перед глазами всё мутно. Главное, что виден свет, на фоне которого — воинственные фигурки, сцепившиеся в один клубочек. С трудом поднимаюсь на ноги. Здания сползают друг на друга, словно пьянчуги вечером пятницы. Крыши стекают на стены, а те — на землю, и их жидкая субстанция ползёт прямо к моим ногам, растапливая асфальт. «Нам нужно бежать, они за нами!» Последний раз взглянув на очаг света и кричащие фигурки, отворачиваюсь и удаляюсь куда-то вглубь. Теперь тьма не так страшна, она отвлечена символом спасения. Траектория, по которой иду, смещается, ноги запинаются друг об друга. Схожу с дороги и протискиваюсь меж плачущих зданий. Они плавятся от подступающего света, предвидят свой конец. Трепещут перед моей силой. Видят во мне конец и начало нашего бытия. Чертенята так и не отцепляются с плеч и спины. Сидят на мне, болтают ножками, хихикают. «Давай побыстрее, за нами чернота!» Мотаю головой, чтобы выгнать их хотя бы из черепной коробки, но они дёргают меня за волосы, обижаясь на такое действие. Стискиваю зубы, решая, что с ними разберусь попозже, и бегу в глубину тьмы, то и дело по пути замечая огоньки. Домики по-прежнему плавятся, некоторые из них вообще схлопываются в бессилии перед наступающим поражением. Земля становится совсем вязкой, перебирать ногами сложно, внутренности горят в тупой боли, а небо так и норовит поменяться местами с землёй. Неожиданно передо мной проносится смазанный огонь, и я вмиг останавливаюсь, запнувшись о ногу. Безобразная фигурка, размером напоминающая скалу, приближается, вот уже хватает за руку, раздаётся хруст и новая порция страданий. Вцепляюсь зубами в нежить и освобождаюсь. Здания в этом месте совсем уже превратились в лужицы грязи. Земля — бетон. Спотыкаюсь обо что-то и скатываюсь по чему-то не прямому. Хруст, бам, рваный звук. Что-то острое под виском. Еле как приподнимаю голову и касаюсь пальцами места, которое противным звоном раздаётся по всей голове. Перед глазами — пустота. Подушечки пальцев в чём-то неприятно-липком. Тошнит. Сверху обрушивается нехилый груз. Кольцом смыкается нечто на горле, не давая вздохнуть. Внутренности горят, перед глазами всё ещё пустота. Земля мягкая, я в ней утопаю. Нащупываю возле головы булыжник, коварно ожидавший меня здесь, и замахиваюсь из последних сил наугад. Кольцо на горле ослабляется, тогда вновь ударяю, не ощущая пальцами ничего, кроме веса моего оружия — слишком тяжёлый. После нескольких взмахов булыжником груз с меня окончательно спадает, спихиваю его, наконец освобождаясь. В небе появляется первый огонёк. За ним второй и следующие. Очертания приобретают линии. Что-то видно. Кто-то цепляется, сжимает. Внутри всё больно пульсирует. Во рту маслянисто-металлический привкус — тошнота усиливается. Хочется выплевать все органы и ощутить невесомость. Сжимаю булыжник, едва ли ощущая его в руке. На последнем издыхании усаживаюсь сверху на грозную фигурку и начинаю бить её булыжником по лицу. Обеими руками. Замахиваюсь сильно. Прямо из-за головы. Словно дрова рублю. Раз. Два. Десять. На месте того, что называется лицом, какая-то тёмная вязкая каша с комочками. Желудок содрогается, но я продолжаю бить кашу. Раз. Два. Десять. Роняю булыжник в вязкую землю и сползаю с фигурки с кашей вместо головы. Ком рвоты подкатывает к горлу, но наружу не вырывается. Пытаюсь подняться, но тьма давит, приказывая ползти на коленях. «И мы… не будем… ей… подчиняться!» Чертенята фонят и хрипят, булькают, пищат прямо из адского котелка. Внутренности, похоже, тоже в котелке с лавой. Перед глазами какие-то кусты, цепляющиеся ветками друг за друга, откуда-то доски в земле, похожей на бетон, зданьица косые под углом тридцать градусов. По бокам всё подсвечено, как огоньки на Рождество. Я… дома? Сейчас появятся родители и ёлка. В садике уже было это всё, теперь дома. Вон, папа готовит что-то вкусненькое! Протягиваю к нему руку и тут же рефлекторно вновь подставляю под себя, чтобы не распластаться по полу. Полу? А где бетонированная земля? И почему папа плавится, как бумажка в камине? А где мама? Я хочу к маме… Земля превращается в снег. Неяркий, прикрытый ночью. Щурюсь, усиленно пытаясь в нём что-то рассмотреть. Трогаю его. Холодный. Пальцы в чём-то липком. Мама нашлась. Поднимаю голову, смотря вперёд. Бескрайняя гладь чего-то чёрного. Но ведь я свет — должна избавить мир от этой гнили. Из последних сил ползу вперёд, цепляясь пальцами за вязкий бетон, сделанный из земли. Температура подо мной меняется со скоростью света — это всё дома виноваты, они растеклись в лужи, и теперь невозможно бороться всеми силами. Они замедляют меня. В сознание проникает звук выстрела, и сердце, до того замершее где-то между рёбрами и глоткой, отчаянно трепещет, провоцируя новые рвотные позывы и тупую ноющую боль внутри. Стискиваю зубы, волоча себя по осклизлости. Ноги где-то плетутся за мной. Ещё и за плечи цепляются чертенята, дёргают за волосы и подначивают двигаться вперёд. Почему вы мне не помогаете? «Это путь Герды Йоргенсен, она должна пройти его сама! С нами, но без нас!» На миг останавливаюсь, потому что всё тело нещадно грязнет в тягучей усталости, а ком тошноты стоит в горле, не проскакивая внутрь и не вылезая наружу. Чертенята не терпят такого поведения и оттягивают меня за волосы на затылке: таращусь на пустые глазницы чёрной глади и продолжаю ползти. Сегодня я не сдамся. Я никогда не сдаюсь. А что, если там ловушка? «Там само зло! Убьёшь кракена — мир твой! Все заразятся добром и будут чтить Герду Йоргенсен, как нового Творца!» Земля, помешанная с бетоном, твердеет, превращается в какую-то шершавую поверхность — чувствительность пальцев возвращается, хотя новый приступ боли судорогой пронимает всё тело, заставляя остановиться. Чертенята вновь напоминают о моём предназначении. Это доски. И шум чёрной воды. Но где же снег? По новой поверхности ползти сложнее. Руки липнут, пальцам не за что цепляться. Подтягиваю себя ладонями. Малоуспешно. Хочется закричать, но отвратительная тошнота не позволяет. И чертенята, верещащие о том, что я близка к победе. Ещё немного, и я поражу зло в самое сердце — оно рассыпется на мелкие кусочки и падёт к моим ногам. «Но для этого ты должна встать! Ты ведь не слаба перед врагом? Он должен видеть твою мощь!» Киваю чертенятам и останавливаюсь. Чёрный шум совсем близко. Поднимается ветер, намеревающийся сбить меня с ног — но погода мне ни по чём. Сворачиваюсь калачиком, отчего боль внутри краснеет, и, сдавленно выдыхая, нахожу в себе силы подняться на колени. Часто дышу, опираясь руками о твёрдую поверхность. Перед глазами мерцают маленькие кружочки, вытанцовывающие что-то странное в темноте. Поднимаюсь окончательно на ноги и расставляю широко руки, удерживая равновесие. Внутри всё полыхает яростным огнём боли, меня тошнит и мутит, перед глазами — плотная чернота. Упорно делаю шаг вперёд, но не ощущаю под собой земли. Миг — куда-то лечу. Ударяюсь обо что-то мокрое. Дыхание отбирают, а верещание чертенят отдаляется. Становится всё глубже и глубже. Как из-под воды. Тише и тише. Пока совсем не затихает в плотной черноте.