Ничейная земля: любить вопреки

Неустанно постукиваю подушечкой указательного пальца по корешку французского словаря, с волнением ожидая минуту, когда в палату зайдёт Виктор, которого я три недели усердно избегала. Но, как говорит Лесли, ведущая со мной беседы каждый день и пытающаяся поставить мои мозги в правильное положение, рано или поздно мне нужно с ним увидеться. А откладывать неизбежное бесполезно. Отворачиваюсь от окна и окидываю взглядом небольшую палату, в которой, кроме больничной койки, тумбочки и стула, ничего нет. И никого нет. Без чертенят непривычно тихо и даже несколько одиноко. Зажмуриваюсь, потирая пальцами переносицу: нет, без них — нормально. Остальные так и живут. Без галлюцинаций. Но как они могли быть ненастоящими, если я их отчётливо слышала? Сейчас бы чертенята сказали, что остальные не просят запереть их в палате и изолировать от общества. Но теперь их нет. Есть только я, бесконечное самокопание и препараты. И французский словарик, потому что другие книги вгоняют меня в отчаяние. Как и обстановка за пределами больницы: Лесли рассказывает, что в Готэм собираются прислать группу военных, и Джим этому явно не рад, потому что чувствует подвох — он всегда есть. Но вот дверь открывается, и на пороге палаты появляется Виктор, с теплотой говорящий мне «привет», словно три недели назад ничего особенного не происходило, словно я не сходила с ума; хотелось бы в это верить. Замечаю в его руке спортивную сумку и вопросительно прищуриваюсь. — Что это? — киваю на сумку, хотя уже догадываюсь, что мне ответят. — Здесь твоя куртка и немного одежды… — Я не вернусь в отель, — перебиваю его, крепче сжимая в руке словарь. Виктор поджимает губы и оставляет сумку возле входа в палату. — И где ты будешь жить? — без упрёка спрашивает он, не приближаясь. — Где-нибудь, — коротко отвечаю и осторожно сажусь на ставшую родной койку, лицом к окну и спиной к входу. — Я хоть и была не в себе, но отчётливо помню, как вы с Марком и другими людьми из отеля пошли за мной в Тёмную Зону. Вы видели, что я вытворяла, — опускаю голову, начиная царапать корешок словаря, а Виктор тем временем обходит койку и садится на стул рядом. — Я угрожала Марку пистолетом. С тобой вообще подралась… Я тебя ранила? — спрашиваю, вспоминая, что всё-таки выстрелила из пистолета, пытаясь сбежать из номера в тот вечер. — Пуля прошла по касательной. Всего лишь небольшая царапина, это пустяки… — А могла попасть прямо в сердце, — закрываю глаза, чувствуя в груди шевелящийся ужас от того, что могла убить Виктора. Того, кто меня любит. Того, кого… люблю я. А люблю ли? — Мне нельзя возвращаться в отель. — Герда, ты делала это, потому что не знала о своём расстройстве, — тихо произносит, и я чувствую, как он подбирает слова, чтобы не ляпнуть лишнего. — И, соответственно, не лечилась. Сейчас всё по-другому. Его слова впиваются в мозг, как пиявки. Где-то внутри всё ещё теплится надежда на то, что врачи ошиблись с моим диагнозом: в конце концов, при подозрениях на шизофрению нужно наблюдаться у психиатра не один месяц, но в то же время понимаю, что эта надежда призрачна, ведь все эти чёртовы симптомы со мной уже не один год. И вообще хорошо, что рассказала Лесли всё, как есть, не утаивая правды, потому что иначе сейчас так спокойно беседы бы не вела. Но, конечно, пока я под наблюдением. На все сто процентов никто не уверен. — Да, сейчас всё по-другому, — соглашаюсь, натянуто улыбаясь и поднимая голову. Смотрю на Виктора несколько секунд, видя в его взгляде смесь разных эмоций, и продолжаю: — Если я немедленно вернусь в отель, то первым же ножом вскрою себе вены. Потому что это невыносимо. А здесь, — обвожу взглядом палату, — мне не дают себе навредить. Сколько бы раз ни просила принести вязание или какие-нибудь карандаши с бумагой, чтобы хотя бы чем-то себя занять, мне отказывают. Хотя, знаешь ли, я могу до бесконечности бить себя этим словарём по голове, — чуть приподнимаю книгу, демонстрируя её, а затем откидываю её на тумбу. — Не говори врачам о последнем, — чуть тише прошу. — До сих пор не понимаю, зачем нужно было меня спасать, — качаю головой, сутулясь. — Потому что никому не нужно умирать, — вкрадчиво отвечает Виктор, но я даже не поднимаю на него взгляд. — Сейчас тебе плохо, но это не будет длиться всегда, Герда. — Нет, не нужно мне оптимизма, — выставляю вперёд руку, останавливая его, и перевожу взгляд на окно. — Что, если сама Вселенная хотела, чтобы я умерла в ту ночь? — озвучиваю вопрос, который три недели крутился в голове. — Ну сам посуди: ушиб почки, селезёнки, обильное внутреннее кровотечение, рассечённый висок… бонусом я наглоталась воды. И бензина, — перечисляю, загибая пальцы. — Разве это похоже на то, что меня нужно спасать? — спрашиваю, переводя взгляд на Виктора. — Да, похоже, — твёрдо отвечает он. — Иначе тебя бы не спасли, — на этой фразе его голос приобретает особый оттенок печали, от которого жалобно сжимается сердце. — Сейчас сложный период, но теперь ты знаешь, с чем имеешь дело. — А толку-то? — скептически приподнимаю брови. — Таблетки не бесконечные, всю жизнь сдерживать мою шизофрению они не смогут, — вслух признаю этот гадкий факт. — Сейчас без неё даже противнее, чем когда-либо, потому что раньше у меня была цель, я всегда знала, в чём смысл моей жизни. Но теперь… — грустно усмехаюсь, качая головой. — Теперь я не уверена ни в чём. Абсолютно. Вдруг это очередная игра моего разума, вдруг это всего лишь ещё одно испытание, чтобы помешать мне истребить зло? — тут же выпрямляюсь, выставляя указательный палец вперёд. — И прежде, чем ты скажешь, что это полный бред, я замечу, что именно это и позволяло мне двигаться дальше. Если бы не шизофрения, я бы покончила с собой к своему совершеннолетию. — Хочешь сказать, что с ней тебе было лучше? — с лёгким оттенком удивления уточняет Виктор. — С ней я чувствовала себя увереннее. А сейчас мне приходится сомневаться в каждой своей мысли: кто это думает — я или шизофрения? Где вообще эта грань между мной и моим диагнозом? Какая я, когда чертенята… галлюцинации, — раздражённо поправляю себя же, — не искажают моё восприятие? Бога ради, я даже не знаю, люблю ли тебя, потому что в моём видении мира я должна была построить с тобой романтические отношения, ведь это то, ради чего убили Хейли, буквально мою копию! Она показала, как я могу закончить… И, конечно же, это всё оказалось бредом, — горько усмехаюсь, жалобно сдвигая друг к другу брови. — А знаешь, что обиднее всего? — чувствую в глазах слёзы. — Что я привязалась к чертенятам… к своим галлюцинациям. Можешь в это поверить? — усмехаюсь, и слеза скатывается из правого глаза. — Они раздражали меня большую часть их существования, но в ту ночь всегда были со мной. Я ощущала, как они цепляются маленькими лапками за меня и помогают идти дальше. А оказалось, что их на самом деле не существует. Но они были такими реальными… Не выдерживаю и начинаю рыдать от щемящей душевной боли, обхватывая себя за плечи и опуская голову. Становится невыносимо от осознания реальности и того, что не всё, что я видела и слышала, действительно существовало. Виктор пересаживается на койку и притягивает меня к себе, крепко обнимая, а я прижимаюсь к нему ещё ближе, утыкаюсь носом в плечо и сжимаю пальцами одежду. Улавливаю тонкий аромат мяты, вмиг заставляющий успокоиться — он озадачивает меня. — Откуда мята? — спрашиваю, отстраняясь от него. — Пил разные успокаивающие чаи, — просто пожимает плечами. — Переживал за тебя. Особенно когда мне сказали, что ты не хочешь никого видеть. Поджимаю губы, кивая, и вытираю слёзы. Выпрямляю спину, пытаясь спрятать все тревожные чувства, но удаётся с трудом, потому что это оказывается сильнее меня. Три недели я пряталась от людей, а затем сломалась и согласилась с Лесли, что нужно поговорить с кем-то, кто мне близок. По крайней мере, кто был близок. Она сказала, что это поможет, но пока становится лишь хуже. — За эти три недели я даже не задумывалась о том, что думают другие обо мне. И что чувствуешь ты, — неуверенно перевожу на него взгляд. Появляется желание сгинуть в его объятиях, но в реальности продолжаю сидеть, напряжённая, как струна. — Всё-таки я наговорила тебе достаточно гадких слов. — Тогда я думал лишь о том, как тебя не отпустить. Твоё состояние на тот момент меня очень тревожило, — тихо отвечает он, смотря мне прямо в глаза. — Я уже проходил через это и потому попросту не мог допустить повторения ошибки, — в сердце вонзают нож: своим состоянием я затронула старые раны Виктора. — На твои слова, конечно, я обращал внимание, но было куда важнее обезопасить тебя. Мне ещё никогда не было так страшно за чью-то жизнь, — признаётся, и в его глазах нет ни капли сомнения: он всегда был рядом со мной даже в мыслях. — Когда я привёз тебя в больницу, часть меня твердила, что это конец, и это было… — делает паузу, подбирая точное слово, — ужасно. Я не знал, что бы делал, если бы они не спасли тебя. Ещё одну смерть я бы не пережил, — отводит взгляд к окну, погружаясь в воспоминания того вечера. Наблюдаю за ним, с замиранием сердца вслушиваясь в каждое слово. — В голове крутилось лишь: «Не важно, что она ко мне чувствует, главное, что она выживет». — Но я пыталась тебя убить, — тихо замечаю, осознавая, что из данных обещаний я сдержала лишь одно. — Это была не ты, — не моргая, отвечает Виктор. — И теперь мы об этом знаем. Одна душа, помнишь? — Помню. Вот только одна её часть истерзана. Осторожно кладу голову на его плечо, тоже переводя взгляд на окно. Из правого глаза скатывается одинокая слеза и капает куда-то на одежду. Мы оба молчим, каждый думая об одном и том же. Сердце безрадостно ноет от полученной информации — Виктор меня любит, переживает, а я не могу даже сказать, что чувствую к нему. По-настоящему. Именно я, а не гадкая болезнь. — Мне хотелось бы, чтобы у нас всегда всё было хорошо, — совсем тихо говорю, часто моргая, чтобы слёзы не продолжали скатываться по щекам. — Почему нельзя вырыть маленькую могилу и лечь туда вдвоём, обнявшись? Тогда бы нас никто не нашёл, никакая проблема или болячка. Мы были бы счастливы… — Мы живые люди, Герда. У живых всегда что-то случается, — печально отвечает Виктор. — Смерть — всего лишь избегание проблем. — Всё правильно: я хочу избежать того, что заставит меня творить ужас. — То есть ты хочешь признать, что болезнь тебя победила? — Не пытайся взять меня на слабо, Виктор, — устало протягиваю, на несколько секунд зажмуриваясь. — И так всем понятно, что в этой схватке я проиграла. Это со мной на всю жизнь. Я не готова просыпаться каждый день в страхе, что скоро что-то пойдёт не так. Что таблетки закончатся. Что я снова выстрелю в тебя, но на этот раз уже смертельно. — Тебе не нужно бояться. Жизнь сама по себе непредсказуема, никто не может точно сказать, что случится завтра, — щурюсь, прислушиваясь к его словам. — Просто знай, что у тебя есть поддержка. Ты всегда можешь сказать мне, что чувствуешь, о чём переживаешь. И я замечу, если тебе станет хуже, потому что теперь знаю о рисках. Бездействовать я не буду, — он берёт меня за руку, вкладывая в это касание всю свою нежность. — Тебе не нужно бороться с этим в одиночку, Герда. Взгляд непроизвольно падает на его руку, бережно накрывающую мою, а именно — на золотое кольцо на безымянном пальце. Внутри что-то виновато колется: я своё кольцо сняла ещё в ту самую ночь, кинула его куда-то на пол в своём же номере. Хочу ли я его снова надеть? Готова ли я дать Виктору надежду, даже если сама её не чувствую? — А если тебя люблю всё-таки не я, а мой диагноз? — задаю вопрос, которого избегала с самого начала беседы. — Что тогда? Ты уйдёшь? — Я останусь. Если не в качестве мужа, то хотя бы как друг. Если ты этого захочешь. Его слова согревают сердце и вызывают те же ощущения, что были и до этого. Но вдруг просто лекарства подействовали не так? Что, если болезнь всё ещё контролирует меня? Или вообще это неправильный диагноз, и лечение совсем не действует? С другой стороны, я уже не считаю, что должна одолеть всю тьму… — Ты хороший, Виктор, — говорю, поднимая голову и смотря ему прямо в глаза, в которых теплится забота и, главное, надежда. — Порой мне кажется, что ты не заслуживаешь такого наказания, как я. — Герда, ты — не наказание, — он обхватывает моё лицо руками и нежно проводит большими пальцами по скулам. — Ты — женщина, которую я люблю, — улыбаюсь и отвожу взгляд, опуская его руки. — Ты улыбаешься. Такое приятно видеть. — Да уж, — потираю переносицу, отходя от слов Виктора. Сердце трепещет, хочет тянуться к нему. — Ты можешь говорить всё, что угодно, но насчёт отеля я не передумала, — опираюсь руками о койку по бокам от себя и смотрю на белые носки на ногах. — Не хочу даже проверять, будут ли мне рады, — шевелю пальцами, на несколько секунд на них отвлекаясь. — Куда мне и хочется вернуться, так это домой. В свою страну. А раз уж это невозможно, то предпочту быть запертой в четырёх стенах с французским словарём. — Ты ведь знаешь, что насильно здесь тебя никто не держит? — на всякий случай уточняет Виктор. — Мне сказали, что ты могла вернуться в отель ещё два дня назад. — Могла, — грустно вздыхаю и выпрямляюсь. — Но не захотела. — Тем не менее, я всё ещё жду тебя, Герда, — он поднимается с койки, но не отходит. Поднимаю голову, смотря на него снизу-вверх. — Ну а если решишь провести здесь остаток своей жизни, то хотя бы выходи на улицу, — растягивает губы в заботливой улыбке. — Одежду я тебе принёс, — благодарно киваю. — Мне приходить к тебе ещё? — осторожно спрашивает, вмиг посерьёзнев. — Не нужно, — мотаю головой, грустно улыбаясь. В его взгляде тут же мелькает нечто вроде разочарования, и от этого становится больно. — Ты и так сделал для меня слишком много, — тоже поднимаюсь и подхожу к нему вплотную. — Одной мне будет лучше, — понижаю голос практически до шёпота, не переставая смотреть в тёмные глаза напротив, в которых теснится уйма эмоций от сожаления до отчаяния из-за разрушенной надежды. — Прости меня, Виктор. — Герда, тебе сейчас нелегко, — опускаю голову, прикрывая глаза. — И я понимаю, что ты… — Не понимаешь, — перебиваю его. — Я хочу, чтобы ты больше не приходил ко мне. — Тогда почему ты это говоришь, отведя взгляд? Скажи это, смотря мне прямо в глаза. Одна твоя фраза, и я уйду. Поднимаю голову и снова смотрю на него. В черноте его глаз поверх прочих чувств и эмоций преобладают уверенность и преданность. Сердце в отчаянии сжимается: если я сейчас скажу ему уйти, он уйдёт и не вернётся. Потому что это Виктор. Он сделает всё ради моего комфорта, даже оставит меня в одиночестве. Но насколько больно ему будет от моего решения? — Одной мне будет лучше, Виктор, — твёрдо произношу я, смотря прямо в бездну его глаз. — Уходи. Он ещё несколько секунд рассматривает моё лицо, словно пытается найти там ответ на все его безмолвные вопросы. Во взгляде — разочарование. То ли в сложившейся ситуации, то ли во мне самой. Виктор смотрит на меня, но я больше не узнаю того, кто был там три недели назад. Потому что его взгляд — моё отражение. Хочется прошептать «прости», но в горле стоит ком. В груди ютится что-то тяжёлое, словно само сердце придавили камнем, и вызвано это ощущение не отчаянием от того, что я только что оттолкнула от себя близкого мне человека, а от того, что своими действиями причинила ему боль, пытаясь отгородить от неё нас обоих. Существует ли вообще такое решение, от которого ни один из нас не страдал бы? Виктор собирается уходить, но останавливается прямо возле меня. Молча смотрит на меня, словно пытается запечатлеть в памяти моё лицо. — Я уйду, Герда, но перед этим скажу кое-что, — сердце сжимается, почему-то предчувствуя нечто плохое, но я не прерываю зрительный контакт, цепляясь за каждую секунду присутствия Виктора. — Ты дала мне надежду на то, что наши отношения не будут похожи ни на одни из моих прошлых. Что с тобой будет счастье — и оно есть. Я отказываюсь верить в то, что у нас нет ни единого шанса. Может, пришло время для нас быть счастливыми? — он делает небольшую паузу, давая задуматься. — Я готов двигаться дальше, но готова ли ты? Просто подумай, — его голос обретает особый оттенок, и близость между нами по ощущениям сокращается до минимума. — Ты сильная, Герда. Ни одно расстройство не сломит тебя, — говорит так твёрдо, что я невольно чувствую прилив уверенности и чего-то светлого, невесомого. И уходит, больше ничего не говоря. Как я и просила. Оставляет наедине с мыслями. Его слова вселяют в сердце… надежду. Ту, которая не появлялась после смерти Хейли. Ту, которую не давало даже расстройство. Если задуматься, я никогда такого не чувствовала. То, что я считала надеждой, всегда было отягощено чем-то: внешними обстоятельствами, внутренними конфликтами или, как сейчас уже понимаю, диагнозом. Теперь же тянущего на дно камня нет. Надежда, образованная в вакууме. Это не может быть правдой. Наверняка мой мозг играет со мной очередную злую шутку. Лекарства не действуют… Закрываю глаза, прикладывая пальцы к переносице и сжимая её, концентрируясь на физических ощущениях. Зажмуриваюсь, прогоняя глупый круговорот мыслей о том, работают ли препараты. Дохнет ли эта гадость. Дохнут ли чертенята. Может, они всё ещё там, внутри? Выжидают. Потирают свои маленькие ручки в надежде, что я поверю в очередные несуществующие манипуляции. Ещё чуть-чуть, и я почувствую, как они копошатся в моих мозгах, царапая маленькими, но острыми коготками мякоть. Услышу топот мелких ножек за дверью. Триумфально хихикающие голоса, которые будут означать очередной мой провал. Нет. Они не вернутся. Я не позволю.

***

Дни тянутся однообразно. Без посетителей очень даже спокойно. Сейчас мой максимум общения — беседы с врачами. Это единственные люди, которые не делают хуже и которые не вызывают у меня неприятных чувств. С ними я понимаю, что отстраниться от Виктора было лучшей идеей, которую я только могла придумать, потому что необходимо сначала разобраться в своём состоянии, прежде чем начинать строить отношения с другими. Мне рекомендуют делать это параллельно, но я отказываюсь. И всё же я понимаю, что не смогу провести здесь дольше времени, чем полагается, просто потому что мне уже становится некомфортно от того, что я трачу их ресурсы, хотя могла бы вернуться в отель. Но туда возвращаться вообще не хочется. Как я буду смотреть в глаза людям, зная, что однажды они могут столкнуться с последствиями моей болезни? Как я дальше буду управлять отелем, раздавать указания, если сейчас едва ли могу определиться, куда мне пойти? Как буду жить в одном месте с человеком, которому сделала больно? Я не могу. На улице никого нет, лишь вдалеке маячит фигура Лесли: на всякий случай следит за мной. А на самой дальней от входа в больницу скамейке, находящейся прямо под раскидистым деревом, спокойно и безлюдно. Дует холодный ветер, срывающий с ветвей один из немногочисленных листков. Он приземляется прямо на мою ногу, и я бережно касаюсь его, поднимаю и подношу к лицу, рассматривая. Небольшой. Грязно-оранжевый, посеревший ближе к краям. Когда-то он был ярким и жизнерадостным, пока осень не выжала из него все соки и энергию. Чем-то напоминает мою болезнь. Прикрываю глаза, аккуратно зажимая листик между ладонями. Сейчас во всём видится моё состояние — это из-за болезни, или я настолько ушла в себя, что везде ищу сходства, связывающие меня с реальным миром, тем самым доказывая, что жива? Нормально ли это, или лечение не действует? Теперь эти вопросы преследуют меня по пятам. Открываю глаза и вновь смотрю на листик. Внезапно раскрытой ладони касается что-то холодное. Затем ещё раз и ещё. Поднимаю голову и вглядываюсь в небо, виднеющееся между запутанных голых ветвей дерева. Оно серое, хмурое. Лица время от времени дотрагивается что-то холодное, словно моросящий дождь. Однако это не дождь — слишком мягкие прикосновения. Неужели снег? Сейчас ведь даже не декабрь. Поднимаюсь и отхожу от дерева, по-прежнему всматриваясь в серое небо. Что-то моросит. Выставляю левую руку вперёд, раскрывая ладонь, а листик продолжаю бережно держать в правой, не давая непогоде его разрушить — он должен жить. Через пару минут ветер усиливается, а моросящее нечто обретает форму мелких снежинок, которые таят, едва ли касаясь поверхностей. Не успели листья сорваться с деревьев, как пришла зима. Не успела я насладиться нормальной жизнью с Виктором, как пришла болезнь. Вернее, она была всегда, вот только узнала о ней поздно. Ещё одно сходство. Наверняка здоровые люди не сравнивают себя с природой и опавшими листьями. Это ещё одно напоминание болезни о том, что я ненормальная? Неужели это тревожный звоночек о том, что она пытается прорваться сквозь лечение? Мне нужно обсудить это с врачом. Для нас знание — сила; пока мы знаем, можем бороться. Решаю завершить свою прогулку, чтобы не перемёрзнуть и не умертвить листочек, упавший сегодня прямо на меня. Сохраню его, как и остальные. У меня уже собирается жёлто-оранжевая коллекция, в которой нет ни единого повторения, потому что каждый листочек индивидуален. Как и люди, хотя раньше казалось, что все примерно одинаковы — жаждущие чужих страданий, причиняющие боль, оставляющие после себя разочарование. И лишь единицы были белыми облачками. Сейчас же всё перемешано, грани стёрты, осталось лишь непонимание, чего можно ожидать. Поднимаюсь по ступенькам, ведущим к больнице, и улыбаюсь Лесли: на фоне её чёрных волос отчётливо видно мизерные белые снежинки, которым не суждено прожить в этом мире и минуту. — Зима в этом году пришла раньше, — замечает она, и я киваю, грустно улыбаясь. — Пойдём. Может, завтра будет хорошая погода для прогулки. Лесли тепло улыбается, отчего на её щеках появляются ямочки, и на душе становится чуточку легче. Какая бы непогода ни была, она не сможет протянуть свои лапы в помещение. Если, конечно, не распахивать дверь и не приглашать наёмников в дом.