Сорок девятый

Лави приходит в Черный Орден в дни, когда он поистине черен от траура. Гробы экзорцистов и искателей занимают площадь всего главного зала, а в воздухе стоит такой концентрированный запах слез, что Лави удивляется, как вопреки всему из них не родилось ни одного демона-акума. Первые дни пребывания в новом месте дают ему немного пространства. Люди, погруженные целиком в свою боль, не замечают его, а если и замечают, то чаще просто не находят сил для активного взаимодействия, ограничиваясь вежливым поверхностным знакомством. И глядя на все это, Лави решает, что тем, кто буквально варится заживо и тонет в своей утрате, необходимо что-то яркое и жизнестойкое, опора, способная поддержать склоненное дерево. Так он стал «Лави» – веселым, шумным, болтливым, дружелюбным и улыбчивым экзорцистом Черного Ордена.  Позже он думает, что это сработало так легко и он сам так легко влился в коллектив, только потому что попал в Орден в этот одновременно жуткий и благоприятный момент. За несколько недель пребывания в штабе его настолько избаловало чужое желание довериться и черпнуть от него хорошего настроения, что он оказывается совершенно не готов, когда в ответ на его широкую улыбку и протянутую для пожатия руку высокий темноволосый экзорцист обходит его по дуге и бросает резкое и неприятное: –  Отвали. Много месяцев спустя Канда рассказал эту историю от начала до конца и со своей точки зрения. Но прямо сейчас, стоя за воротами Черного Ордена, Лави считал, что экзорцист Канда Юу, с которым ему предстоит выполнять свою первую миссию, может создать большие проблемы, если он не найдет способ договориться с ним и сделать своим союзником.  –  Я тебе что-то сделал? –  Нет. – Тогда в чем твоя проблема? – с вызовом спрашивает Лави.   –  Меня бесят фальшь, ложь и лицемерие.   Лави замирает, смотрит на него недоверчиво пару коротких мгновений, но потом вместо оправданий отвечает: – Ну и отлично. Он говорит это спокойно, без доли злобы, иронии или раздражения, не пытаясь навязать Канде свою истину. – На самом деле это облегчение, что мы можем вообще не разговаривать, – продолжает Лави. А потом признается вполне искренне: – Общение в Ордене меня утомляет. Канда презрительно цыкает сквозь зубы и разворачивается, чтобы продолжить путь. Позже Канда рассказал, что он тогда не поверил внезапно снизошедшему на ученика книгочея спокойствию, равно как не верил его дружелюбными улыбкам… Канда спускается по холму быстрым шагом, не удостоив своего спутника каким-либо ответом. Лави следует за ним безмолвно на расстоянии, больше похожий на тень от шестичасового солнца, чем на человека. И от начала до самого конца миссии они не говорят друг другу ни слова больше, чем это необходимо для согласованного путешествия. Ничего, кроме «Остановимся здесь», «Пройдем через деревню», «Спросим дорогу в городе», «Чистая Сила должно быть там» и так далее. Иногда Лави настолько сливается с окружающим пространством, что Канде кажется, будто он вовсе выполняет одиночную миссию. И если в начале их раздора он был уверен, что фраза «Ну и не будем общаться», брошенная книжником, – очередная временная показуха, то к концу второго дня пути он понимает – Лави был абсолютно серьезен в своем намерении. Он чувствует, как осознание этого факта немного притупляет его раздражение рыжим книгочеем и заставляет признать его слова с долей уважения. Лави молчит и делает это обыденно, без демонстрации и обиды, как это сделал бы кто угодно другой на его месте, если бы Канда в привычной грубой манере объяснил напарнику, что не в настроении вести пустые диалоги. Они возвращаются в Орден спустя неделю, и Канда с удивлением понимает, что это была самая легкая и комфортная парная миссия за последние несколько месяцев. А еще то, что они с Лави не сказали друг другу и ста фраз. В Ордене все меняется. В холле их встречают Джонни из научного отдела и еще кто-то вместе с ним, и Лави по щелчку пальцев преображается в весельчака и любимца компании. Он отыгрывает свою роль хорошо и натурально, он широко улыбается, рассказывает, как прошла его первая миссия, позволяет утащить себя в сторону обеденного зала, и только на одно мгновение он оборачивается на Канду, будто ожидает, что тот сейчас как-то выдаст его перед «друзьями». В зеленых глазах Лави мелькает тревога и так же быстро гаснет, когда Канда разворачивается к ним спиной и удаляется в противоположном направлении. Быт в Черном Ордене вне миссий достаточно скучен и прост, с учеником книгочея Канда пересекается только на завтраках. В эти часы через высокие стрельчатые окна зала рассеивается мягкий утренний свет, и повар Джерри, насвистывая себе под нос, гремит посудой на кухне, а в воздухе витают запахи его фирменных блюд. Они с Лави по-прежнему не разговаривают, они даже не здороваются друг с другом, только кивают. Но каждый раз, когда Канда видит Лави, он ловит себя на том, что наблюдает за его метаморфозами из шута в серьезного сотрудника Ордена и обратно. Канда говорит себе, что делает это, потому что не доверяет чужаку. А то, чему нет доверия, лучше держать в поле зрения. Поэтому он держит. Однажды, возвращаясь с одиночной миссии с осколком Чистой Силы в научный отдел, Канда случайно становится свидетелем примерки на Лави новой формы. На его кожаной куртке – серебряные экзорцистские кресты и погоны, и сшита она по индивидуальным меркам и особому личному дизайну. Резные именные пуговицы ярко блестят в резком свете холодных ламп. Они смеются. Все, здесь Ривер, Джиджи, Тап, Джонни и многие другие. Они разговаривают, не замечая его, и выглядят легко и непринужденно, но Канда подмечает, что Лави несколько раз еле уловимо напрягается, когда кто-то из ученых подходит к нему слишком близко, поправляя завернувшийся воротник или убирая рыжую прядь в новенькую черно-зеленую бандану. Сотрудники научного, довольные проделанной работой, одевают рыжего любимчика более чем в шесть рук, потом Джонни, огорченный какой-то мелкой деталью на обуви Лави, падает на колени и пытается стащить с него высокие форменные сапоги. – Все нормально, мне не мешает. – Нет! – почти маниакально возражает Джонни. – Все должно быть максимально удобно и функционально, ты же постоянно находишься на поле боя! – Не постоянно, чаще в библиотеке книжки читаю, – возражает Лави, но, похоже, его не особенно слушают. Канда видит, как ученик книгочея пытается сделать шаг назад, как растерянность облаком набегает на его лицо, и Лави бросает несколько беглых взглядов на участников процесса, будто пытается оценить обстановку.   – Если это не слишком затруднит вас, ребята, – в конце концов согласно улыбается он. – Мне приятно ваше внимание, но не хотелось бы слишком сильно отрывать вас от работы. Эта фраза из его уст звучит так, будто он только что вычитал формулировку из справочника. Ривер и остальные не замечают этого, зато наконец замечают Канду. – О, Канда, у тебя новый осколок? Давай я заберу.    Они снова попадают на совместную миссию, отправляясь за предположительным осколком Чистой Силы на границу с Бельгией. В этот раз им ужасно не везет, они буквально идут по трупам, оставленным группой акума, и нагоняют их, когда те уже заканчивают свои буйства в деревне. До холма, с которого им открывается отличный вид на разрушенные дома и пепел, оставшийся от тел, долетают последние крики загнанных в ловушку людей.   – Оставим, – говорит Канда. – Они уже мертвецы. И Канда, часто выполняющий задания с высокоморальной Линали, ожидает привычную волну осуждения за свои циничность и жестокость, но Лави в ответ только пожимает плечами и соглашается. – Зайдем в деревню с двух сторон, чтобы отрезать гадам путь к побегу, – командует он Лави. – Начнется бой, гони их к центру, там сойдемся. – Да, хорошо, тогда я обойду с восточной стороны. Канда провожает его удаляющуюся фигуру взглядом и думает, что кто-то другой на месте Лави, скорее всего, поспорил с ним и предложил бы не только сосредоточиться на уничтожении акума, но и разделить их силы еще и для того, чтобы осмотреть деревню на наличие выживших. В конце концов, обыкновенные люди могут пострадать не только от ядовитых пуль оружия Графа, но и от банальных обломков праведной битвы.   Когда они оба возвращаются со следующего задания, вместе с ними в Орден приходит с десяток белых невыразительных гробов. Канда думает, что среди них наверняка есть те, кого он знал лично. И пусть он никогда не ставил себя вровень с искателями, такие мысли посещают любого человека почти автоматически. Лави мажет по гробам незаинтересованным взглядом и продолжает свой путь.   – Не впечатляет? – спрашивает его Канда. – Я книгочей, а книгочеи пишут Историю мира, которую делают войны. Спорим, я видел больше трупов, чем ты можешь себе представить. Канда смотрит на него, ожидая заметить цинизм на его лице, но видит только отрешенность и отпечаток усталости. Лави не бравирует, Лави констатирует факт, но делает это в очень неудачной формулировке, и Канда с удовольствием тыкает ему это в лицо. – Иди поспорь со своими друзьями из научного, кто видел больше трупов приятелей. Или с искателями, которым ты сочувствовал в холле штаба меньше десяти минут назад. Лави промаргивается. – Я не это имел в виду, когда говорил… – Мне все равно плевать, что ты там хотел сказать, – грубо затыкает его Канда. – Просто не ляпни такую дурь кому-то еще.   Они начинают разговаривать друг с другом во время их восьмой миссии, когда грозовая туча преследует их несколько часов и разражается ливнем, как только за ними закрывается дверь лесничьей сторожки. Домик маленький, почти крошечный, в одну комнату, здесь стоят и стол, и печь-камин, и сколоченная из простых досок и пней узкая кровать. Несколько ящиков приколочены на стенах, между ними на длинных нитках повисли сушеные пучки полевых цветов и ветки лесного кустарника. Канда, наскоро осмотрев все полки и облазив все ящики, приставляет муген к стене и оповещает своего напарника: – Дров нет. – Я принесу, – отзывается Лави. Канда смотрит в окно, тонкое стекло которого отделяет их от настоящего гремящего водопада, и думает, что им чертовски повезло не остаться без крыши под таким буйством стихии. – За каким чертом? Гореть не будет, там уже промокло все насквозь. – Будет. Жди. Лави снимает форменную куртку, за ней – темно-зеленую кофту, стягивает с ног сапоги и выходит за дверь босиком в одних форменных брюках. Скоро он возвращается, и с дров в его руках, как и с него самого на пол хижины ручьем стекает дождевая вода. – Что теперь? – начинает раздражаться Канда. – Пока они просохнут, нам нужно будет уже уходить. – Ты вообще напарникам не доверяешь? А теперь фокус, – подмигивает ему Лави. И этот жест у книгочея получается очень естественным и озорным. Лави берет уголь из камина и чертит что-то круглое на каменном дне, он негромко и быстро произносит фразу, которую у Канды не получается разобрать, и огонь в камине вспыхивает, как заговоренный. Пламя шипит и плюется от предложенных ему мокрых дров, но исправно горит и греет хижину, несмотря ни на что. – Что это? Часть Чистой Силы? – спрашивает он, после того как пару минут наблюдает за устойчивым огнем. – Подчинение стихий. Выучил в Китае, пока мы со стариком записывали Дуганское восстание. Но ты прав, Чистая Сила многократно увеличивает и усиливает эту технику. – Значит, ты можешь управлять огнем? – И огнем, и ветром, и погодой. – Так какого дьявола мы тогда попали под этот дождь? – А мы и не попали, – отзывается Лави и улыбается немного самодовольно, немного лукаво. Он стягивает с себя оставшиеся промокшие вещи и, сдернув с кровати тонкое покрывало, заворачивается в него и садится за стол поближе к камину. Огонь постепенно начинает согревать отсыревшую хижину. Они сидят так некоторое время, слушая грохот капель по крыше и то, как ветер подхватывает и разносит по округе раскатистые звуки грома. Канда уже подумывает, что можно набрать дождевой воды и ободрать пару сушеных пучков со стен, наверняка какие-то из трав сгодятся на то, чтобы заварить чай, когда Лави спрашивает: – Больше не ненавидишь меня? Канда возвращает внимание к своему спутнику. – Это была не ненависть. – А что тогда? – Презрение. И раздражение, – без обиняков говорит ему в лицо Канда. – Больше нет? – продолжает выпытывать Лави. – Чем я заслужил твое помилование? – Ничем. Я просто поменял мнение, – говорит Канда таким тоном, что даже идиот услышал бы в нем желание прекратить разговор. Лави притворяется глухим.   – Но я-то не поменялся. Я по-прежнему, как ты тогда сказал, «фальшивлю, лгу и лицемерю». Признавать себя неправым Канда не любит, но умеет. Признавать свою неправоту перед Лави оказывается даже легче, чем он думал. Возможно, это потому что у Лави нет привычки высказывать оценочные суждения и придавать фактам личную окраску. – Это не совсем ложь, это паттерн, – отвечает ему Канда. – Ты просто не знаешь, как реагировать, и пользуешься «инструкцией». – Надо ее пересмотреть, – задумчиво произносит Лави. – Кого? – Инструкцию. Внести в нее что-то вразумительное о типах вроде тебя, – то ли шутит, то ли признается ему Лави. – Я не представляю, как с тобой нужно общаться. И раньше бы Канда обязательно огрызнулся: «Никак, заткнись и не общайся», но слова застревают у него в горле, не достигнув голосовых связок. Грубить напарникам хочется тогда, когда они заколебали в край и когда Канда знает, что другой метод отвадить доброжелателя уже не сработает. С Лави не так. Лави можно просто предложить не говорить друг с другом и, как следствие, провести целую неделю в тишине. Но Лави вот такой, как сейчас, его не бесит, когда он не шутит глупые шутки перед научным отделом, не строит сочувствующего перед искателями, потерявшими очередного товарища, не играет в дружбу с экзорцистами. Настоящий Лави пугающе равнодушен, настоящий он ни за что не прижился бы среди дружного коллектива Ордена, но именно настоящий он совсем не бесит Канду. Поэтому Канда отвечает: – Импровизируй. Только без театра. А к концу следующего дня обнаруживает, что общаться с Лави на миссии оказывается так же комфортно, как и молчать.   На одиннадцатой совместной миссии они пытаются отбить Чистую Силу у акума на юге Франции, когда из какой-то щели вылезают два металлических урода второго уровня. Канда возится с первым чуть дольше, чем обычно, и второй использует этот момент, чтобы атаковать Лави. Синхронизация Лави с его оружием – меняющим свои размеры молотом – составляет всего 54%, и при своих ста Канда считает это смехотворно малым результатом. Лави уверенно держится несколько минут против превосходящего его по силе противника, пулеметная череда одна за одной угрожающе барабанят о его молот, и первые четыре раза Лави удается успешно отбить наступление. Пятая пулеметная очередь приходится на момент, когда Канда уже выпускает дальнобойную атаку иллюзорных адских жуков, но рискует стать для отвлекшегося Лави последней. И Канда бросается наперерез свистящим отравленным пулям. Ему удается выдернуть Лави из-под огня, но его собственное левое плечо неприятно немеет. «Значит, задело», – быстро отмечает он. Бегло осмотрев тело книгочея на предмет отравления, Канда поднимает свои глаза выше и буквально спотыкается. В зеленом взгляде Лави рождается и ярким цветом расцветает страх. И это настолько динамичная, искренняя и всеобъемлющая эмоция, что Канда замирает, увлеченный. А еще Лави не бросается осматривать самого себя. Его взгляд, прикованный к Канде, скользит от его шеи к уху, потом по скуле, поднимается ко лбу, будто следует за чем-то, и до Канды вдруг доходит, почему Лави смотрит именно так. Вся его рука и плечо под форменным плащом, а также шея, левая щека и лоб сейчас наверняка усыпаны черными, отравленными вирусом звездами. И Лави, замерший, как каменное изваяние, ждет мгновения, когда Канда рассыплется прахом в его руках. Он отстраняется и выпутывается сам из хватки книгочея. – Канда… – начинает Лави. – Все нормально, идем, – бросает он и убирает муген в ножны.   Лави смотрит недоверчиво и осторожно, Канда не видит повода хранить тайны, раз уж они так часто ходят друг с другом на задания и раз уж у Лави по статусу есть доступ ко многим засекреченным документам Черного Ордена.    – На меня вирус не действует. Идем. – Ты поэтому меня закрыл? – Да. – Спасибо. Лави успокаивается, и несколько минут они идут молча, все дальше оставляя поле боя за своими спинами. И чем дольше они идут в тишине, тем чаще Канда нехарактерно для себя возвращается мыслями к пережитому. Привыкший к внешней веселости Лави, но тотальному внутреннему равнодушию, он не может проигнорировать момент его эмоциональной искренности, абсолютно выбивающейся из паттерна поведения. И исходя из того, что самый верный способ избавиться от навязчивой мысли – высказать ее вслух, Канда говорит:   – Ты испугался. Лави отзывается ровно, без смущения, не воспринимая его фразу, как укор: – Кто угодно испугался бы на пороге смерти. Но Канда не дает ему заблуждаться: – Ты испугался за меня. Лави останавливается на ходу, и его взгляд, до этого сосредоточенный и направленный прямо вперед, расфокусировывается на долю мгновения так, будто он заглядывает внутрь себя. – Тебе показалось. – Я думал, что ты бросил мне лгать. Остаток миссии они снова почти не говорят друг с другом, но только в этот раз Канда отчетливо ощущает, что своим молчанием Лави держит между ними дистанцию.   Спустя две недели он входит в кабинет Комуи, когда Лави уже находится там. – Канда Юу будет твоим напарником.   – Директор Комуи, могу я попросить другого экзорциста? – спрашивает Лави. – Просто с Кандой… Лави спотыкается, пытаясь сочинить достаточно вескую причину, чтобы поменять себе компанию. Но это и не требуется, Комуи возводит глаза к потолку так, будто Лави рассказывает ему хорошо знакомую историю. – Да, Канда Юу иногда действует весьма и весьма, кхм… Другого экзорциста? – Может, Линали Ли? – Линали? Почему Линали? – удивленно вскидывает брови Комуи. – Мы с ней не так много общались и никогда не были вместе на задании. Я подумал, что если мы будем лучше знакомы, это благотворно отразится на нашей дальнейшей работе. Глаза Комуи опасно блестят из-под очков, и Лави наконец понимает, что совершил ошибку. – Познакомиться лучше с Линали? Ты знаешь, я все-таки думаю, что для дальнейшей плодотворной работы тебе сначала нужно найти общий язык с Кандой Юу. Смены экзорциста не будет. Канда выходит из кабинета первый, и Лави приходится следовать за ним. Лави нагоняет его посреди коридора и ничуть не выглядит уязвленным или пристыженным. Канда уверен, будь кто-то другой на его месте, буквально кто угодно, этот человек сгорел бы со стыда от ситуации, сложившейся несколькими минутами ранее, и провел бы всю миссию в неловком молчании. Лави не молчит и не испытывает неловкости рядом с ним, и Канда удовлетворенно хмыкает при этом наблюдении. – У тебя хорошее настроение? – Нет. – Ты почти смеешься. – Потому что ты ведешь себя смешно. – Что именно тебя развеселило? – уточняет Лави.   – «Узнать получше Линали»? – почти по слогам произносит Канда. – Чего ты ожидал после таких слов? Он же ее полоумный опекающий старший брат. – Я просто не хотел идти с тобой, – отвечает Лави, и Канда ценит его честность. – Я понял. Но тогда тебе нужно было вспомнить что-то отталкивающее из того, что я делал, и сказать это Комуи. Ты и так чаще остальных ходишь со мной на миссии, глядишь, смотритель бы тебя пожалел и поменял напарника. – Ты не делал ничего такого. Канда вспоминает собственный отказ разговаривать с Лави первые несколько миссий, свои оскорбления, грубые команды не путаться под ногами во время боев, в конце концов, вспоминает и брошенных жителей деревни. – Многие с тобой бы поспорили. В середине пути к ним присоединяется Книгочей, и, к полному удивлению Канды, Лави начинает валять дурака, будто на него смотрит не его собственный учитель, а половина Ордена. Это ставит Канду в тупик. Старик же не слепой, чтобы не разглядеть ложь в собственном ученике. Зачем прятать себя от человека, который является твоим наставником? Лави улыбается и шутит невпопад, флиртует с красивыми девушками, болтает с пассажирами на станции, которые вместе с экзорцистами ждут своей посадки на поезд. В вагоне все становится еще хуже, Лави садится рядом с Кандой и раздражает просто своим присутствием, он вертится на кресле, дергает и качает ногой, в конце концов он тянет руки к волосам Канды и запутывает собственные пальцы в его длинных прядях. – Слушай, а давай я тебе заплету косичку, такие патлы, в глаз же лезут, наверное? Канда вызверяется окончательно, он хватает рыжего идиота за ворот и впечатывает зубами в соседнее кресло так, что на его скуле расцветает огромный бордовый кровоподтек. Он дергает ученика книгочея обратно на себя, заглядывает ему в лицо, чтобы в грубых выражениях доступно объяснить, как ему вся эта чушь надоела. Но в единственном открытом глазе Лави читает только расчетливое удовлетворение ситуацией, и ничего больше. Как будто Лави долго трудился над чем-то, и вот ему наконец удалось получить желаемый результат. Старик Книгочей вынимает трубку изо рта, выпускает горький табачный дым и важно произносит: – Канда Юу, прошу прощения за поведение моего ученика. И вот тогда Канда наконец понимает, что именно прятал Лави от собственного учителя. Их. Он прятал их с Кандой честное, комфортное, почти приятельское, лишенное фальши взаимодействие. Канда разжимает кулак и отпускает мятый ворот чужой куртки. Лави, не удержав равновесие, неаккуратно валится на пол вагона. – Если до конца пути я еще хоть раз увижу или услышу тебя слишком близко с собой, я достану свой меч, и одним дурным экзорцистом в мире станет меньше, – гневно говорит ему Канда. А потом поворачивается к старику и добавляет:  – При всем уважении. Старик кивает, Лави молча оправляет куртку и отсаживается на другое сиденье, упирая взгляд в окно. Остаток дороги они не разговаривают, но Канда не может отделаться от ощущения, что в молчании они разделяют и сохраняют какую-то тайну. Чувство оказывается приятным.   Комуи перестает ставить их на задания вместе, а потому следующую миссию Канда проводит с Дейсей, потом с Линали, потом несколько одиночных и снова одну с Дейсей.  Когда он отправляется на очередную одиночную миссию на восток Европы, то случайно видит в холле Лави и Линали. Они стоят к нему спиной, близко друг к другу и сосредоточенные на общении. Она – хрупкая тонкая фигура на каблуках, излучающая добродетель, он – чуть сгорбленный в плечах, чтобы не возвышаться над ней каланчой, немного растерянный, спокойный и собранный. «Надо же, – думает он, – Комуи свое сокровище да Лави в лапы отдал?» Канда чувствует раздражение, когда видит их милый обмен любезностями и улыбки на лицах. А потом понимает, чувство, которое он испытывает, – обыкновенная досада. Лави рядом с Линали отчего-то выглядит нормальным. Не скачущим вокруг красивых девушек идиотом, а той версией ученика книгочея, которая могла бы стоять рядом с самим Кандой, не раздражать его и даже вызывать симпатию. Он отворачивается от них и покидает Орден. В голову почему-то забирается давно сказанная Лави фраза: «Я просто не хотел идти с тобой». «Хотел идти с Линали – пусть идет, – думает Канда. – Мне вообще нет до этого никакого дела».   Спустя три недели Лави опускается напротив него за стол на раннем завтраке, когда столовая штаба еще почти пуста. Канда не видел его предыдущие дни, а это значит, что Лави вернулся или только что, или глубокой ночью. Ученик книгочея выглядит так, будто сейчас заснет лицом в тарелке с омлетом или захлебнется в глубокой чашке кофе. Кофе у любого в Ордене неизбежно ассоциируется с Линали Ли.  –  Как прошла миссия? – спрашивает Канда. –  Я устал, – признается Лави. Он только хмыкает в ответ. – Раньше мне казалось, с девчонками общаться проще. Знаешь, похихикали там, пофлиртовали тут, вот и время прошло. Но после миссий с тобой работа с Линали показалась мне очень утомительной. – То есть хочешь сказать, все девчонки велись на твои шутки, улыбку и внешний вид и не замечали, что у тебя стекло вместо глаз? – У меня что? – Я не буду повторять дважды то, что ты слышал и с первого раза. – Почему стекло? – недоумевает Лави. – Потому что тебе в глаза смотреть – как в зеркало, стекляшка да фольга, больше нет ничего. Канда собирает посуду на поднос и встает со своего места, собираясь отнести ее на мойку, он уже разворачивается, чтобы уйти, когда Лави обращается к нему снова: – Канда, пойдем вместе на следующую миссию? – Посмотрим.   Они едут в поезде в Копенгаген неделей позже, и Канда ловит на себе внимательный, задумчиво блуждающий взгляд Лави. – Что? – спрашивает он. – Просто думаю о тебе. О нас.  – Что именно? – Мы настолько не хотим проводить время с людьми, что стремимся проводить его вместе, – говорит ему ученик книгочея. – И нам удивительно комфортно друг с другом. – Это потому что когда ты не окружен толпой, перед которой играешь клоуна, ты почти как пустое место, – в привычной грубой манере отвечает ему Канда. Лави молчит, только усмехается и отворачивается к окну, но не выглядит задетым. – Вот видишь, – продолжает Канда. – Ты говорил, что тебе нечего сказать Комуи обо мне, но кто-то другой уже сказал бы, что я ужасен и невыносим. – Я не счел это за грубость, просто потому что ты случайно попал в яблочко.  Канда хмурится. – Что ты имеешь в виду? – Неважно, – отмахивается Лави, а потом ловко переводит тему.   Проходит больше полугода со дня вступления Книгочея и его ученика в Черный Орден. И за это время Лави не просто осваивается, он буквально прорастает и пускает корни в каждом отделе штаба: его обожают в научном, он всегда свой у искателей, экзорцисты отзываются положительно об их совместных миссиях, а в качестве ученика книгочея его представляют всем время от времени посещающим штаб генералам. На тот момент, когда Канда готов признать себе, что сказанные Лави слова о взаимном комфорте и желании проводить друг с другом время не просто имеют смысл, а описывают нечто особенное, которое сложилось и укрепилось между ними в отношении друг друга, как раз в этот момент их с Лави отправляют на миссию с генералом Фроем Тидолом. Канду – как его ученика, Лави – как следующего книгочея. Фрой Тидол – сердечный, добрый и сентиментальный человек, но Канда уверен, что за мягкостью генерала Лави легко сможет рассмотреть и стальной стержень в характере, и непоколебимое спокойствие, а потом записать для Истории точный портрет. Учитель Канды приветствует Лави рукопожатием, находит в нем подходящего собеседника и благодарного слушателя рассказов об искусстве. Лави не просто может поддержать тему живописи и архитектуры, Лави может поделиться собственным опытом лицезрения мировых шедевров. Начиная этот путь, Канда мысленно был готов, что Лави будет штормить в его привычном состоянии «я самый веселый человек на земле», которое неизменно просыпалось в нем в присутствии других орденцев. Но отчего-то с Тидолом он ведет себя почти так же, как привычный ему Лави. Может, говорит чуть больше и шутит, но все его шутки приходятся к месту и звучат довольно метко. С генералом Лави, как и ожидалось, быстро находит общий язык и общие темы для разговора. Они обсуждают античный театр, удивительный дворец Фердинанда Шеваля во Франции, внутреннее убранство собора Святой Софии в Стамбуле, великие творения Антонио Гауди и многое другое. – Это приятно – путешествовать в такой образованной и словоохотливой компании, – говорит Фрой Тидол Лави, а потом невзначай жалуется. – Из троих моих учеников только Дейся – любитель бесед, но ему чужды такие тонкие темы, как искусство и красота нашего мира.  – Генерал, вы меня переоцениваете, я тоже не большой знаток искусства, – отвечает ему Лави. – Но у тебя удивительно большая насмотренность для твоего возраста, – задумчиво произносит Тидол. –  Просто очень много путешествий там и сям в качестве ученика книгочея.  Искусство – неотделимая часть Истории.  –  Это очень верно подмечено, – согласно кивает Фрой Тидол, и Канда понимает, что Лави только что заработал себе очки в глазах его учителя. Им везет и не везет одновременно. В городе, через который они проезжают, проходит фестиваль цветов, и буйство красок настигает их и захватывает своей непередаваемой природной красотой. Вместе с этим в городских гостиницах буквально не остается ни одного свободного места, все комнаты заняты участниками праздника.  Они расходятся на три разные стороны, чтобы найти место для ночлега, и встречаются у последней отмеченной на карте гостиницы. У двухэтажного дома с черепичной крышей, белеными стенами и синими ставнями. Через большие окна видны стойка регистрации посетителей и молодая девушка за ней в круглых очках и белом переднике. Две ее большие русые косы спускаются до самого пояса. – А здесь спрашивали? – без надежды подает голос Лави.  – Спрашивали, – отвечает Канда. – А кто? – уточняет он. – Ты или генерал?  – Я. – А, ну тогда можно еще раз спросить.  – Это почему? – Да потому что тебе ж вообще нельзя было доверять такого рода дело, – без стеснения кидает в его огород камень Лави. – У тебя ж рожа как у.... – Как у кого? – опасно уточняет Канда. – Как у сурового головореза. – Я тебе сейчас голову и отрежу.  – А вот вел бы ты себя чуть-чуть иначе, был бы гибче хоть иногда... – не обращая на его угрозы никакого внимания, вздыхает Лави. – Эх, такие перспективы упускаешь, девчонки ж, они от таких, как ты, молчаливо-загадочных солдафонов без ума просто. Надо уметь пользоваться тем, что дала природа. – Лави, – угрожающе произносит Канда.  – Да молчу я, молчу! Я сейчас пойду сам попробую договориться. Но ты стой вот тут.  – Я и так стою.  – Нет, Канда, ты не понял. Вот ни шага с этого места не делай, стоять нужно так, чтобы с хозяйской стойки тебя и генерала через окно хорошо было видно.  Канда хмурится, но уточняющих вопросов не задает, ночевать им действительно негде. И будь они с Лави вдвоем, то Канда давно бы покинул город и упрямо заночевал под открытым небом за его пределами, но заставлять спать на земле своего учителя Канда не хочет. Так что если всеми правдами или неправдами Лави удастся договориться с хозяйкой заведения, Канда готов постоять на месте, как велено. – И еще, – говорит Лави, и, прежде чем пойти к гостинице, он пропадает на минуту в толпе и возвращается с двумя розами. Одной, кремово-белой и крупной, он обламывает стебель почти под головку и прилаживает ее у Канды на форме, цепляя за серебряный орден.  – Это обязательно?  – Обязательно, – говорит ему Лави, пока возится с цветком. На форме экзорцистов нет специальной петли для фестивальных роз, и чтобы закрепить цветок, Лави приходится продвинуться ближе, и пока он возится, Канда может чувствовать его горячее дыхание на своей шее. Это смущающе и приятно одновременно. Вторую розу, на этот раз алую, Лави уносит с собой в гостевой дом.  Канда наблюдает через стекло, как Лави обращается к девушке-хозяйке, как они говорят пару минут о чем-то, как Лави улыбается ей широко и очень ярко. Канда замирает, когда Лави протягивает ей розу и почему-то оглядывается через плечо, указывая на него сквозь оконное стекло. Фрой Тидол, посмеиваясь, выражает свое восхищение разворачивающейся картиной.  – Да, Юу, сам бы ты так не договорился. Нам повезло, что твой друг настолько коммуникабелен, насколько находчив, а главное – видит и высоко ценит твое природное обаяние.  Если бы это говорил кто угодно другой, а не Фрой Тидол, Канда бы подумал, что это насмешка.  Он только цыкает на это заявление, но в душе все равно отчего-то принимает похвалу Лави на свой счет. Лави возвращается к ним с победной улыбкой и хорошими новостями.  – Свободных гостевых комнат действительно нет, но за полуторную цену она готова предложить нам переночевать на хозяйской половине в комнате ее дяди. Его сейчас нет в городе. – Это очень хорошие новости, – подтверждает Тидол. – Я знал, что удача будет с нами до самого конца дня. Побывать на таком прекрасном фестивале во время миссии – настоящее чудо. – Что ты ей про меня наплел? – с нажимом в голосе выясняет у него Канда. – Ничего, что скомпрометировало бы твою честь, но ты все равно не захочешь знать, что именно. – Хочу, я же только что спросил.  – Да ладно тебе, лучше расслабься. Хочешь, помогу с этим? – отмахивается от него Лави, он кладет обе свои ладони ему на плечи и начинает разминать их. – Я такое умею, офигеешь. Когда пальцы Лави с умеренным филигранным нажимом следуют по всей линии его плеч, Канда даже теряется. Руки Лави ощущаются очень приятно. А потом он случайно натыкается на любопытный и внимательный взгляд своего генерала и тотчас чувствует, что к его щекам приливает кровь. Канда выворачивается, сбрасывает пальцы Лави со своих плеч, хотя тот, по сути, не делает ничего действительно предосудительного. Он чувствует досаду на всю эту ситуацию, его злит непринужденность действий Лави и собственная реакция на них. Касания рук Лави были приятными и абсолютно безобидными, но под взглядом учителя как будто становились чем-то обличительным. Был бы на месте Лави Дейся, учитель бы, наверное, смотрел иначе… «Будь это Дейся, ты бы его сразу мугеном по хребту огрел, чтобы не расслаблялся и руки не распускал почем зря», – подсказывает внутренний голос.  Лави ожидаемо не обижается, только пожимает плечами, мол, как хочешь, и отстраняется. – Ну что, заселяемся, да? – уточняет он у генерала.  Они заканчивают миссию и возвращаются в Орден, где их снова встречают гробы. Лави говорит с искателями, а потом подходит к одному из белых ящиков и замирает над ним на минуту. – Йосеф и Даг, – говорит Лави, когда возвращается к Канде. – Одного из них я знал. – Вы были близки?  Лави отрицательно качает головой. – Просто знал, – повторяет Лави, и на дне этой невыразительной фразы оседает горечь потери. – Провели пару миссий вместе. Хороший был человек, но слишком добрый.   Прежде чем снова надолго покинуть Орден, Фрой Тидол ловит его в библиотеке, когда Канда в ожидании Лави сидит за одним из столов и от скуки листает забытую кем-то книгу. Генерал подсаживается рядом, живо интересуясь литературным выбором своего ученика. Кому, как ни генералу, знать, что он никогда не проявлял интерес к литературе. Канда чувствует, что начинает раздражаться. – Хватит вам меня пасти, у вас же наверняка есть более важные дела. – Нет дел важнее моих мальчиков. Дейся, который виделся со мной месяц назад, сказал, у тебя появился новый приятель. У тебя, Юу! – говорит он так, словно это событие невероятно. – Как же я мог не посмотреть, кто именно? – Я Дейсе язык отрежу.  – Не надо так, Юу, – осуждающе говорит генерал. – Дейся твой друг, а вот Лави, конечно, прекрасный молодой человек, но ко всему прочему он книгочей, у них есть особенные правила… – Стойте, – грубо обрывает своего наставника Канда, сгорая от смущения. – Я его спрошу, пусть сам расскажет. И... давайте закончим разговор об этом. Лави все еще не объявился, а Канда хочет как можно скорее сбежать от единственного человека в мире, которому не может грубить. Он поднимается и уходит. Фрой Тидол только печально вздыхает и провожает своего несговорчивого ученика взглядом. Самое приятное в Лави то, что обычно он не играет в человеческие манипулятивные игры, не обижается молча, а претензии предпочитает говорить прямо. В этот раз, видимо, система дает сбой. Канда находит его только спустя пару часов за пределами замка недалеко от главных ворот. Сидящий прямо на траве в белых брюках с книгой в руках Лави не прячется, но это далеко не первое место, в котором Канде пришло бы в голову его искать. Название книги он прочитать не может, языка, на котором она написана, Канда не знает. – Тебе велели не играть со мной в мячик, – без приветствия говорит Лави.   – Слышал? – Слышал. Вы в библиотеке говорили. Я там живу практически.  Лави выглядит хмурым и мрачным. Канда опускается рядом с ним на траву и с недоверием уточняет: – Ты что, обижаешься? Лави молчит с минуту, а потом отвечает: – Да. Наверное, обидно, и повод дурацкий, ужас. – Да уж, дурацкий. Бандана Лави спущена на шею, и его волосы мягко обрамляют голову, а не торчат вверх безумным спутанным хаером. – Ну вот и хорошо, что слышал. Расскажи, чего это мой учитель забил тревогу и примчался в Орден озабоченной дуэньей? – Правильно забил.  – Что не так с книгочеями? Лави откладывает книгу, откидывается на спину и закрывает единственный глаз, как будто хочет уйти от разговора. – Все. – Что «все»? Ты нормально говорить будешь или как? – начинает раздражаться Канда. – Юу. – Не зови меня так. – Почему? Это же твое имя. Но если тебе оно совсем не нравится, выбери новое. Вот у меня Лави – сорок девятое по счету. Канда хмурится, но ничего не отвечает, чтобы ненароком не сбить признание друга.   – До него было еще сорок восемь, а нулевое – настоящее – я не помню. Я даже не знаю, было ли оно. Эти все имена мне или старик давал, или я сам выбирал каждый раз, когда появлялся в новом месте, чтобы записать новую историю очередной войны. Некоторые конфликты заканчивались за считанные месяцы, некоторые тянулись годами. Но я неизбежно дописывал книгу, и вместе с ее страницами заканчивался я сам, и начинался другой, новый, в новом месте с чистого листа. Лави замолкает, видимо, ожидая реакции от него. И Канда уточняет: – И что? Тидол говорил о тебе так, словно с тобой общаться нельзя. – Общаться можно, привязываться ко мне нельзя. У меня есть срок годности. Канда ждет продолжения этой истории, но когда понимает, что Лави закончил, раздраженно выдыхает и ложится рядом с ним на траву. – Так на всех есть срок годности, – легко говорит он, глядя в синеву летнего неба. – Только не как у тебя, а с открытой датой. Задело завтра экзорциста ядом акума, и все, конец истории.  Привязывался ты, не привязывался к нему, какая разница. Лави задумывается над этим и чувствует, как одна-единственная фраза Канды удивительным образом воодушевляет и поднимает ему дух. А потом он вспоминает отравленные звездочки на щеках экзорциста, как они исчезли спустя мгновения, не причинив ему вреда, поэтому шутит: – У всех, кроме тебя, Юу. – Ага, – согласно усмехается Канда. – И я сказал не называть меня так. – А мне нравится. Красивое имя. Мягкое. Смотри, да оно даже рифмуется с твоим любимым словом. «Юу» – «убью». Канда смотрит на него, будто думает о скорой расправе, но Лави только подмигивает и улыбается в ответ. Канда ловит и этот жест, и его улыбку, и озорство в зеленых глазах и думает, что не сможет объяснить генералу Тидолу, что он уже хорошо знаком с Лави-книгочеем. И лучше других понимает его переживания на этот счет. Первые несколько месяцев в Ордене Лави действительно был похож на свод паттернов и безличную картонную куклу со стеклянными глазами. Теперь все иначе, теперь Лави немного иной. Лави поменялся, но сделал это так медленно и постепенно, сбавляя обороты, уменьшая плещущую через край энергию, как огонь на плите, и делал это так плавно, что никто в Ордене, да и сам Канда не акцентировали внимания на этих переменах. Лави будто начал нащупывать баланс между своей орденской версией и той безразличной ко всему, которую обличил Канда в их самую первую встречу. Но генералу Тидолу ни за что не увидеть этой разницы, потому что для этого нужно было смотреть в зеленые глаза Лави день за днем с самого начала. А Канда смотрел.