Сорок девятый

– Эй, младший книгочей, просыпайся, – кто-то хлопает его по щекам несильно, только обозначить свое желание привести его в сознание. Лави промаргивается, каждый раз возвращаться становится сложнее, его тело, ослабленное паразитами, предпочитает находиться в беспамятстве как можно дольше. – Что тебе нужно? – Поболтать, – Тики Микк садится рядом с ним, и Лави замечает, что он держит в руках колоду карт. – Сыграй со мной? – Я не умею. – Серьезно? Ты же ученик книгочея, неужели у тебя не было возможности научиться играть в обычный покер? Лави пожимает плечами. – Не вопрос, – не отчаивается Тики. – Ты наверняка быстро учишься. Я расскажу правила. Ной удобнее устраивается на постели, его пальцы умело перебирают карты, поигрывая колодой. –  Главная цель – составить комбинацию из пяти карт. Вначале у тебя будут две закрытые карты, потом появляется флоп – три открытые карты, смотришь на них и оцениваешь свои шансы. Сбрасываешь или ждешь две следующие открытые карты, «терн» и «ривер», дальше вскрываемся и сравниваем собранные комбинации. – Пока звучит просто. – Так и есть! – восклицает Тики Микк. – Сейчас расскажу тебе про остальное, и все, считай, ты уже игрок в покер. Комбинаций в покере всего десять, естественно, они все откладываются в памяти Лави с первого перечисления. Но Тики все равно уточняет: – Запомнил? Лави не отвечает, только насмешливо смотрит на собеседника. – Точно, вот я дурак, – улыбается в ответ Ной. – И тебе будет интересно играть без ставки? – в свою очередь спрашивает его Лави. – Кто сказал, что ставки не будет? – Кроме серебряных пуговиц на форме, ставить мне нечего. – Пуговицы я забираю иначе, – отмахивается Тики. – Наслышан, – мрачно подтверждает Лави. – Так какую ставку ты хочешь? – Информация. – Нет. – Да погоди, – охлаждает его Ной. – Ничего серьезного я не прошу. Но, может, ты найдешь в своей памяти что-то забавное? Лави задумывается. – Что угодно? – Что угодно. Лави оценивает свои шансы и количество незначительных фактов, которые он без опаски может рассказать Ною, и предлагает на пробу:  – Ставлю слегка компрометирующий секрет про Аллена. – Уравниваю, слегка компрометирующий секрет про Графа. Тики сдает карты, и Лави уверен, что выпавшие ему в пре-флопе тройка и семерка неслучайны, и благородный шулер не просто хочет, а воистину жаждет узнать про Аллена что-то смущающее.  – Если ты не считаешь, что это повышение, я спорить не стану, – пожимает плечами Лави.  Они вскрываются, его пара против каре Тики, и Лави обещает себе следить за руками Ноя в следующую раздачу чуть внимательней. За его лицом следить почти бесполезно, Тики Микк – опытный игрок, и его мимика буквально застыла в приятной лукавой полуулыбке.  – В первый свой день в Ордене Аллен обожрал кухню настолько, что на следующее утро нашему повару Джерри срочно пришлось снаряжать в город команду, которая добывала новые продукты.  – Приму к сведению, – совершенно серьезно отзывается Тики Микк.  – Собираешься позвать Аллена на ужин? – с недоверием уточняет Лави.  – Жизнь – непредсказуемая вещь.  В следующих двух партиях Тики проигрывает с большой разницей в картах, и Лави на мгновение допускает, что они ведут честную игру.   – У нас в поместье есть целая комната, заваленная шляпками и цилиндрами Графа. Он посещает все выставки французских модисток, – признается ему Тики Микк и добавляет. – А Вайзли любит исподтишка подглядывать чужие мысли. Вуайерист хренов.   В следующей игре Тики предъявляет ему фулл-хаус.  И Лави нехотя признается:  – В кабинете смотрителя Комуи творится такой лютый бардак, что даже если послать ему телеграмму с пометками «очень важно» и «очень срочно», то она теряется среди остальных бумаг до скончания веков, так и не найдя адресата. Что ставишь теперь?  – Компромат на... Тысячелетнего? Или это, наоборот, на нас? – предлагает ему Тики, и когда бровь Лави любопытно изгибается в ответ, добавляет. – И не спрашивай, больше подробностей просто так не дам. – Уравниваю до исключительных методов воспитания детей от Мариана Кросса.   Они снова сдают карты, сначала две, потом флоп, и Лави, высоко оценивая свои шансы, заявляет:  – Повышаю до метода поимки золотого голема Тимкампи. Кажется, в прошлый раз у тебя были с этим проблемы. Это полезная информация, она ценнее. – Что у тебя там за карты такие? Мне чем-то полезным уравнивать, или примешь два менее ценных секрета? Увлеченный выпавшими ему двумя червонными королями и еще тремя картами червонной масти, попавшимися во флопе, терне и ривере, Лави забывает, что играет с шулером, и искренне удивляется, когда в ответ на его флэш Ной предъявляет стрит-флэш:  – Если нужно поймать золотого голема Тимкампи, легче всего использовать для этого жирного кота.  – У нас есть Лулубел, – рассуждает вслух Тики Микк. – Но, как и положено домашней кошке, она абсолютно бесполезна.  Компромат на Тысячелетнего, а вместе с тем и на всю святую семейку Тики проигрывает Лави в следующей раздаче:  – У каждого из нас есть теплые носочки, связанные лично Графом. Чушеских секретов друг для друга у них оказывается великое множество. И Ной рассказывает Лави правила других азартных игр, после чего они некоторое время играют в тонк, а потом в блэкджек. В этих играх Лави внезапно полностью завладевает инициативой, и Тики несколько раз подряд остается в дураках. Он пожевывает фильтр сигареты, пытаясь отстоять позиции, но, когда ученик книгочея в очередной партии выходит победителем, восторженно, но со значительным удивлением восклицает:   – Хоу, а ты довольно хорош для новичка! – Я просто знаю, какие карты выбыли, а какие нет, остальное – элементарное вычисление из пятидесяти двух вариантов. Кстати, пиковый валет, который ты использовал, выбыл еще в первом сбросе. Но это все равно довольно бесполезный навык против тех карт, что ты достаешь из рукава.  – Да как с тобой играть-то, – смеется Тики. – Ты же сам сказал, я – следующий книгочей, запоминать всякую чушь, помимо Истории, – побочный эффект от моей работы. – А давай я обучу тебя паре своих фокусов, сыграешь с малышом, когда вернешься в Орден! – загорается Тики Микк. Лави замирает. У него в руках пять карт одной масти, у Ноя, вероятно, четыре одного номинала. Дамы? Тики Микк перед ним – в полурасстегнутой старой рубашке и темно-синих мятых брюках, от лорда в нем – только длинный хвост волос и дорогие серьги-гвоздики в ушах. Он улыбается мягко, честно, и Лави уверен, он не собирался бить в больное место, в этом светлом амплуа слова Тики о возвращении можно было бы смело расценивать как поддержку от близкого друга. Но Лави не может этого сделать. – Тики, я знаю, что не вернусь.  Тики Микк меняется. Расслабленный до этого, теперь он смотрит остро, на лбу у него проступают очертания стигматов, а кожа заметно темнеет, и даже интонации его речи приобретают тягучие раздражающие аристократические нотки. – Да, Лави, скорее всего, не вернешься, – отвечает он. – Вскрываешь или пас? – Выхожу из игры, – отвечает ученик книгочея. – Уходи, Тики. – Ммм? – Оставишь меня? – ни на что особо не рассчитывая, просит его Лави. – Черррт, – раздраженно выдыхает Ной, но бросает карты на постель и поднимается с места. Лави с отвлеченным удивлением отмечает, что в руках у Ноя было только три дамы, он ошибся, и, вскройся они, Лави бы одержал победу. – Кстати, раз уж у тебя флэш, а я так и не собрал каре. Вот тебе еще забавный факт… – начинает Тики, и Лави понимает, что больше не услышит ничего действительно забавного. – Ты знал, что у твоего «второго» экзорциста такая драма в личной жизни? Нам удалось вытащить из могилы его детского экспериментального приятеля, который внезапно оказался его какой-то великой любовью из прошлой жизни. Воссоединение было смертоубийственным. Тики уходит, оставляя за собой шлейф от дешёвых сигарет. Лави остается один на один с собой. Несмотря на то, что Лави рационально допускал мысль, что у него слишком мало шансов вернуться из плена в Орден, сегодняшний раз – первый, когда он озвучивает это себе. Лави думает, что Линали наверняка опять будет плакать, наверняка она проревела по нему несколько дней, когда узнала, что они с Книгочеем в плену. Если узнала, конечно. Может быть, лучше пусть не знает? Он не хочет быть причиной слез Линали. Лави думает о Юу. И о словах Тики Микка. Смертоубийственная встреча с особенным человеком из другой жизни. Убийственная для кого? Лави уверяет себя, что если бы Канда Юу погиб, Тики Микк вряд ли сдержался, чтобы не сказать ему об этом. Лави старается не думать лишний раз о той части фразы, в которой Канда Юу встретил особенного человека. Он закрывает глаза, потому что хочет сбежать как можно дальше от слов Тики Микка, остальных Ноев и этой реальности, которая загнала его в ловушку, как крысу в колодец. … У церкви, в которой они сидят на лавке, повернувшись друг к другу, разрушен купол, его обломки белыми кусками камня лежат у алтаря с распятием. Акума не слишком уважают святые места и молятся другому богу. У Лави на лице, руках и теле – сплошные ссадины и царапины. Кожа «второго» экспериментального экзорциста Канды Юу, наоборот, чиста и нетронута, хотя в битве тот получил гораздо больше урона. Увечья Канды регенерируют с чудовищной скоростью, Лави читал об этом в засекреченных архивных сводках и видел собственными глазами, как срастаются чужие кожа и кости во время их общих миссий.  – На тебе живого места нет, – говорит Канда, когда рассматривает своего напарника. – Зато ты, как обычно, красавчик, Юу. Лави протягивает руку и касается его скулы в том месте, где она была рассечена до кости и белой линии зубов, разглядывает его несколько мгновений, а потом, что-то решив, подается вперед и целует. Лави касается его губ своими аккуратно, почти вопросительно и отстраняется, когда рука Канды упирается ему в грудь.  – Стой. – Не хочешь?  Лави замирает, и Канда переступает через себя и признается:  – Я дал обещание другому человеку. Очень давно, в другой жизни, но это все еще обещание, связавшее нас с ней.  Лави медленно кивает самому себе, осмысляя услышанное. Канда разжимает пальцы на его куртке и отпускает.  – Значит, вы с ней… – В этой жизни мы никогда не встречались, я только знаю, что должен найти ее. И сдержать слово.  Лави меняет свое положение, отстраняясь, откидывается на спинку скамьи. Он случайно чиркает сапогом плитку, и под его подошвой, нарушая повисшую тишину, скрипит битая стеклянная крошка. Весь пол церкви усеян цветными кусочками оконных витражей. – Просто слово? – наконец спрашивает Лави. – Не бывает просто слов. Нет разницы, это клятва, которую я собираюсь исполнить, – отвечает Канда и чувствует, как в нём рождается раздражение. Он не собирается позволять кому бы то ни было ставить под сомнение ценность собственных слов или действий. Он ошибается, Лави никогда не давал вещам личную оценку.  – Хорошо, я понял, Юу, – легко соглашается ученик книгочея. Канда рассматривает его задумчивое и спокойное лицо, ищет в нем какой-то эмоциональный отклик, и, несмотря на то, что он дает Лави уверенный отказ, другая часть его, которая улыбалась его шуткам, наслаждалась его компанией, та часть, которой нравится ученик книгочея, хочет знать, что именно этот отказ будет значить для Лави. – Хорошо, – еще раз произносит тот, а потом говорит абсурдную по своему содержанию вещь:  – Потому что если вас связывает только обещание, то все в порядке. Нельзя нарушить обещание с тем, кого не существует. – Это какая-то очередная книгочейская уловка.  – Не уловка. Я тебе покажу.  Лави стягивает бандану, и его волосы свободно падают вниз. Без своей агрессивной хулиганской прически он кажется мягче. Канда не совсем понимает, что именно хочет показать Лави, но когда тот тянется рукой к правому глазу, пальцами подцепляет черную плотную повязку и снимает ее, Канда замирает. Теперь Лави смотрит на него обоими глазами, они насыщенно-зеленые, почти светятся мистическим светом в лучах солнца, проходящего сквозь божественные витражи под куполом церкви. Его глаза не одинаковы, радужка правого, того самого, который вечно под повязкой, – сплошной сложный геометрический узор, нагромождение линий и окружностей, вместе сплетающихся в куб, его центр – зрачок – мерцает изнутри.  Канда уже хочет спросить, что это такое, но Лави ловит его и отрицательно качает головой, и он понимает, какой бы вопрос ни задал, ответ не получит. Лави берет его ладонь в свою и прижимает к своему виску с правой стороны лица.  – Смотри. Канда смотрит, и сначала ему кажется, что ничего не происходит, а потом он понимает, что Лави перед ним меняется, преображаются еле заметно его черты одна за другой, как волны прибоя накатывают на берег, чтобы потом схлынуть. Это как накладывать кальку на рисунок несколько десятков раз подряд и в конце концов неизбежно получить десятки незначительно разных результатов. Образы меняются с такой скоростью, что Канда еле успевает отследить смену одного и появление другого Лави, а когда ему кажется, что он поймал суть, тот уже сменяется третьим, затем четвертым, девятым, двенадцатым. Все они чужие и близкие одновременно, иногда Лави кажется старше, иногда выглядит совсем как ребенок, лица стекают с него, чтобы появиться вновь с новым отпечатком, и наконец останавливаются на той версии, с которой Канда хорошо знаком.  – Сорок девятый. Лави, – говорит ученик книгочея, а потом опускает голову вниз и надевает обратно свою черную повязку.  – Что это было? – Мои имена. Иногда я думаю, если ты прожил несколько десятков жизней и каждую из них – под новым именем, с новыми биографическими деталями, без близких контактов и привязанностей, прошел путь, но не оставил ни одного следа, наблюдал жизнь, но никогда не принимал собственных решений, чтобы ненароком не нарушить ход Истории, – Лави поворачивается к нему и спрашивает, – такой человек разве может считаться существовавшим?  Канда молчит, пораженный его откровением. Он хочет найти достойный ответ для озвученной трагедии, но в конце концов решает, что любых слов будет недостаточно.  – Теперь понимаешь?  Лави произносит еще что-то без голоса, одними губами, и Канда читает фразу по их движениям. Беззвучное «меня нет» возносится к небу через остатки купола.   Канда доверил ему свой секрет, и теперь Лави доверяет ему свой.  Вместо ответа Канда тянется вперед и приникает своими губами к его. Это почти не похоже на поцелуй, это касание аккуратное, нежное и утешающее. Это то настоящее, на которое соглашается Канда, заранее обрекая и себя, и ученика книгочея на заведомо разбитое сердце. Однажды их война неизбежно закончится, Лави перестанет быть Лави, он обнулится, без эмоций и сожалений оставит экзорциста по имени Канда Юу и уйдет записывать Историю в другом месте, и уже на других людей будет смотреть бездушными зелеными стекляшками глаз.  Но этот сценарий – единственно возможный для них обоих. Это вне времени, потому что у настоящего момента нет временного обозначения. Это вне пространства, потому что никогда не станет отпечатком на страницах Истории, поступь Лави не оставляет отпечатков. Это между ними, пусть они оба по случайному совпадению не принадлежат самим себе.   Облупившиеся от времени фрески и святые в уцелевших оконных витражах свидетельствуют их союз.   Они путешествуют на юг Франции втроем: Канда, Лави и Линали. Поезд стучит колесами, и насыщенно фиолетовые поля лаванды проносятся мимо них на большой скорости.  В руках у девушки – свежий выпуск «Галантного Меркурия», и Канда в жизни бы не подумал, что Линали, вечно одетой в форму экзорциста, может быть интересен журнал о платьях. Линали сосредоточенно вчитывается в страничку, а потом смотрит на Лави и спрашивает: – Когда у тебя день рождения? Лави моргает, удивленный. – Десятого августа, – легко отвечает он. – А зачем тебе? – Тут есть интересная рубрика об астрологических знаках и их совместимости. Я уже посчитала свою со всеми, чьи дни рождения знала, остался только ты. – Покажи, – ученик книгочея выглядит искренне заинтересованным подобной глупостью. Лави даже перебирается на ее сторону пассажирского сиденья, и теперь они вдвоем склоняют макушки над женским журналом. – А у Юу когда день рождения? – хитро спрашивает Лави, но спрашивает почему-то у Линали. – Шестого июня. – Сейчас посмотрим, – тянет Лави и окончательно отбирает у Линали журнал. Они прибывают в город только поздно вечером и, усталые, заселяются в гостиницу. Канда раскладывает свои вещи из чемодана на пару полок платяного шкафа, а Лави бросает собственный у входа в их общую комнату, чтобы со стоном удовольствия повалиться на одну из неразобранных кроватей. – Ненавижу длительные поездки в поездах. Весь зад себе отсидел. – Это настоящая дата? – спрашивает Канда, не обращая внимания на его болтовню.   – Что? – Дата рождения, которую ты назвал Линали, настоящая? – А, нет, конечно, нет, – отзывается, почти отмахивается от темы Лави. – Откуда у меня настоящая. – Тогда что это за день? – День, когда я пришел в Орден. Канда кивает. Он думает, что это вполне логичный выбор даты для того, у кого с каждой новой войной начинается новая жизнь, и они не возвращаются к этому вопросу. Никто больше не спрашивает Лави о его дне рождения, и все же десятого августа на него сваливается банкет-сюрприз. Канда, догадывающийся, что Линали не оставит такую информацию в тайне от остальных орденцев, сначала хочет предупредить Лави о надвигающейся социальной буре. Но потом передумывает, в конце концов, Лави сможет справиться с этим сам. Обеденный зал штаба украшен бумажными флажками, и при ближайшем рассмотрении кажется, что все они вырезаны из бесконечных документов из кабинета Комуи. Здесь играет музыка, а столы, в качестве исключения покрытые белыми скатертями, ломятся от закусок, напитков и блюд. На Лави обрушиваются улыбки и объятия, поздравления и пожелания, Линали торжественно вешает ему на шею длинный ярко-оранжевый шарф. Канда присутствует на празднике около часа, выжимая из себя свой социальный максимум, а потом сбегает в спасительную тишину собственной темной комнаты. Лави заявляется к нему на порог только шесть часов спустя, когда на дворе уже глубокая ночь. Он без форменной куртки и банданы, но в оранжевом шарфе. – Я не слишком сильно действовал тебе на нервы? – спрашивает его Лави, когда садится рядом с ним на его кровать. – Нет. – Нет, не слишком? – Нет, не действовал. Просто я не люблю долго находиться в таком шуме. –  Я думал, ты по-прежнему бесишься, когда я слишком громко шучу и паясничаю с ребятами. Улыбка у Лави мягкая и красивая, в его рыжих волосах застряли цветные глянцевые конфетти, они мерцают при свете настольной лампы. Канда протягивает руку, чтобы вытащить несколько, но его пальцы путаются в прядях Лави, и его ладонь остается там. – Я ненавижу, когда ты фальшивишь, а не когда тебе весело, – поправляет его Канда. Лави целует его, рука Канды в рыжих волосах приходится очень к месту. И пусть Лави – тот, кто начинает их поцелуй, Канда – тот, кто задает ему мягкий, нежный и лишенный соперничества темп. Это могло бы быть частью поздравления с днем рождения, если бы праздничная дата Лави не была бы насквозь фальшивой. Но, возможно, думает Канда, когда тянет Лави на себя за рыжий шарф, это единственная фальшь, которую он готов потерпеть.  Ученик книгочея Лави превращается из каменного голема в живого человека спустя год пребывания в Черном Ордене.   А еще через два все катится к жирному дьяволу в белом пальто и цилиндре с цветами и фруктами. Пощечина, которую получает Лави от старого Книгочея, звенит на весь холл Черного Ордена. Это не обычный тычок-тумак, который учитель привык давать своему ученику в назидание. Это глубокое осуждение, которое Лави принимает с чувством вины на ссутуленных плечах. – Как ты мог. – Прости. В стороне Линали замирает и зажимает себе рот руками, а из ее больших глаз в тишине катятся крупные слезы. Свидетелями этой сцены становятся не только Линали и Канда, но и Комуи, Аллен, Чаоджи и добрая половина Ордена, явившаяся в холл, чтобы встретить экзорцистов, вернувшихся с задания. Потому что вернуться они должны были почти десять дней назад. Когда пошла вторая неделя без связи, Комуи уже был взвинчен до предела, и весь Орден ходил перед ним на цыпочках. Старый Книгочей утверждал, что Лави жив, говорил, что он может чувствовать такие вещи. Но его слова не слишком обнадеживали смотрителя Комуи, потому что Лави – в первую очередь ученик историка и должен выступать в битвах больше поддерживающей силой, а по уставу и вовсе может покинуть любое безнадежное сражение ради сохранения собственной жизни. Сигнальные ворота оповестили о возвращении обоих экзорцистов, и Орден как с ума сошел, сотрудники побросали свои места и бросились навстречу. Канда не хотел идти, думал, зачем, если Лави сам его найдет позже, когда шум и гам улягутся, а потом подумал, что младшему книгочею было бы, наверное, приятно, и все же пошел. Канда жалеет, что не остался в своей комнате. На запястьях Лави – потемневшая запекшаяся кровь от стигматов, на бедре – пустая кобура от молота. На глазах у всего штаба – непримиримый конфликт интересов ученика и учителя. – Акума окружили нас, так что отбиться было практически невозможно, – рассказывает ему Лави позже, когда они сидят на полу друг напротив друга в комнате Канды. – Нам удалось ненадолго оторваться и укрыться в развалинах одной церкви, там мы держали оборону, но Линали практически иссякла. Она просила, чтобы я ушел. Я должен был оставить ее там, они бы растерзали ее, забрали Чистую Силу, потому что все думают, что именно она – сердце, и за это время у меня был бы шанс уйти живым. Я уже собирался это сделать, а потом посмотрел на нее и понял, что не смогу. Где-то в этот момент молот преобразовался в жидкий кристалл. Дальше я уже не помню, что думал, просто действовал… Лави замолкает на мгновение. – Когда мы выбрались, я потом все просчитал и так и сяк крутил эту ситуацию в голове, Юу. Но пришел к выводу, что иначе не вышло бы. Мой молот был наш единственный шанс выбраться оттуда вдвоем. С синхронизацией на крови он гораздо мощнее, быстрее, и дистанция полета его просто огромна. Кристаллическая Чистая Сила смешалась с моей кровью. Теперь я не «как бы экзорцист», теперь я совсем экзорцист, вот старик и взбесился. Но я его понимаю, он за дело. Я должен был оставить Линали там. – Жалеешь? – спрашивает Канда. – Нет. В том-то и дело, что нет, поэтому старик в ярости. – Ватикан не отпустит Чистую Силу из Ордена. – Я тоже так думаю, – соглашается Лави. – Найдет себе другого ученика. Младший книгочей улыбается несчастно и вымученно. – Чтобы найти нового, старый должен умереть, Юу. Подвел я его. Сильно подвел. И тебя тоже. – Меня-то почему? – Потому что раз я пренебрегаю Историей настолько, что меняю ход событий, то книгочеем мне уже не быть. А значит, с этого момента я существую как Лави – экзорцист Черного Ордена с собственным именем и собственными решениями. Канда не отвечает. Лави тоже молчит. Вязкая тишина удушающим покрывалом ночи опускается на их головы с потолка маленькой комнаты. И пусть никто из них говорит об этом вслух, они оба понимают, что стоит за фразой Лави о его существовании. Их хрупкая ширма начинает крошиться и сыпаться. Над Кандой висит обещание, данное другому человеку в другой жизни. Лави к горлу приставлено острие его собственного выбора, с которым теперь нужно считаться. Канда всегда знал, что этот момент произойдет, но никогда не думал, что он произойдет вот так. Не потому что Лави уйдет из Ордена навсегда, не потому что он сам наконец найдет того человека, перед которым должен сдержать свое обещание. Он никогда не думал, что им придется расстаться, потому что Лави станет совсем живым для него, для всех остальных, но самое главное – для самого себя. – Человеком быть сложно. Записывать Историю гораздо легче, – говорит ему Лави.