Сорок девятый

– Моя очередь задавать вопросы, – говорит Лави, когда Тики Микк опять часами бездельничает в его компании. – Да? Ну давай, – легко соглашается Ной. – У тебя есть темная ипостась, есть светлая, но они оба – это один и тот же ты? – Я. – И они никогда не были в конфликте? – Никогда, – задумчиво отвечает ему Тики. – Это даже удивительно, насколько гармонично я уживаюсь с самим собой. – Значит, ты все же можешь держать баланс? – задумчиво уточняет Лави. – Где-то должна быть середина между двумя твоими крайностями. – Ты забыл, что я – удовольствие Ноя? Какое удовольствие в полутонах? – Не знаю. Попробуй не убить кого-нибудь и проверить, получишь ли ты удовольствие от этого. – Я уже пробовал. Я не убил малыша тогда, в первый раз. – Это скорее случайность, чем желаемый тобой факт.  – Я не стал убивать «второго» экзорциста, когда он вмешался в наше с тобой сражение в Эдо. – Да ты просто не смог одолеть Юу, – фыркает Лави. – Я не убил тебя. Ни тогда, ни сейчас. Здесь Лави крыть нечем. Это правда, отчего-то там давно в Эдо Тики Микк решил его не убивать, иначе Лави не мог объяснить их почти игрушечный бой, когда он, истощенный и доведенный до предела бесчисленными сражениями с акума, потерял голову настолько, что бросил вызов Ною.  …За время войны экзорцистов с Тысячелетним Графом Лави терял голову несколько раз. Когда по пути в Эдо на корабле было больше живых мертвецов, чем выживших в сражении с полчищем акума. Когда Линали улетела в открытое море сражаться с третьим уровнем в одиночку и чуть не погибла. Когда он, ведомый гневом за смерть Аллена, ввязался в безнадежный неравный бой с Тики Микком.   Но хуже всего был тот раз, когда он связал собственную священную кровь книгочея с Чистой Силой экзорциста. Навсегда. И отделить одно от другого не представлялось возможным. За все свое путешествие длиною больше сотни лет они со стариком никогда не говорили друг с другом подобным образом. Изведенный собственными тревогами и угрызениями совести Лави срывается на повышенные тона:   – Ты сам говорил, это другая война, раньше мы не записывали ничего подобного! Им нужна наша помощь! Мир рухнет во тьму, если мы так и останемся в стороне! И когда старый Книгочей отвечает ему, слышно, как трещит по швам спокойствие в его тоне: – Мир рухнет, Лави, если ты возомнишь себя Богом и начнешь вершить чужие судьбы! – Да при чем тут это?! – не выдерживает Лави. – О чем ты вообще говоришь? Одна жизнь – это не так много. – Не тебе взвешивать жизни! Ты лишь ведешь записи.   Они молчат несколько минут, оба раздосадованные друг на друга. Старый Книгочей достает из рукава трубку и прикуривает. В воздухе рассеиваются тонкая бледная струйка дыма и горький запах табака и разочарования. – Это произошло из-за мальчика-экзорциста? – спрашивает старик, и пусть его голос звучит ровно, Лави находится с ним слишком долго, чтобы не разобрать в нем отголоски глубокой тревоги и настоящей печали. Мальчик-экзорцист – это Канда Юу, с которым Лави вот уже три года опасно балансировал в погранично-человеческих отношениях. Но Лави связал свою кровь с Чистой Силой не из-за Канды. Он сделал это, потому что не смог иначе. – Нет, – честно отвечает он. – Только не лги мне о таком, – не приказывает, как обычно, а просит старик. – Я не лгу. Книгочей смотрит на него пристально, и на секунду Лави кажется, что тот заглядывает ему в голову. Это ощущение посещает его только на мгновение, но Лави все равно очень хочет оправдаться. – Мы разошлись. – Почему? – Потому что с самого начала одним из главных условий того, что происходило между нами, было то, что я значился книгочеем. – А сейчас ты кем себя считаешь? – Ничего я не считаю, – защитно огрызается Лави, а потом признается в своем главном страхе: – Я не знаю, считаюсь ли я по-прежнему твоим учеником и следующим книгочеем после того, что сделал. Старик молчит, обдумывая заданный вопрос, а потом вздыхает и отвечает: – Дуралей, сосредоточься на решении проблем, которые ты создал, а не на бесполезных переживаниях о них. И Лави чувствует такое облегчение, какое невозможно выразить словами. – Столько лет учу, и все без толку, – ворчит Книгочей, но ворчит по-хорошему, совсем как раньше. И пусть между ними снова воцаряется мир, Лави знает, что он сломался. И даже точно знает, в какой момент это произошло. Интересно, а знает ли то же самое старик, который все это время был так сосредоточен на его отношениях с «мальчиком-экзорцистом» и пропустил то, что действительно разрушило его ученика? Линали. Они становятся друзьям не сразу. Сначала она его напрягает, потому что она ведет себя не так, как ожидает Лави от девчонки, и потому что одновременно с этим она – идеальная девчонка. Она само совершенство: красивая, нежная, мягкая, честная и очень добрая. Встреть он ее где-то случайно, вне работы, он непременно потерял бы голову. – Я знаю, что мой брат специально не отправлял нас на общие миссии, – говорит она. – Прости за это, мы уже серьезно с ним обсудили его поведение. Они много разговаривают, она расспрашивает Лави о его путешествиях, он рассказывает о них так, словно в каждом из них находился в отпуске, а не записывал полную смертей войну. Им встречаются акума, и она разбивает их одним ударом черного сапога еще до того, как Лави успевает достать собственный молот. Она идет на каблуках по неровной насыпной дороге под палящим солнцем в длинном черном дорожном платье, но ни разу не вздыхает и не жалуется на усталость. Минует пара часов, прежде чем Лави, любующемуся ею весь путь, приходит в голову предложить: – Линали! Давай сделаем привал? Они сидят в высокой траве в тени деревьев, подстелив его куртку, и ждут, пока полуденное пекло спадет и температура воздуха опустится хоть немного ниже. – Я так рада, что вы с книгочеем присоединились к Черному Ордену, это случилось так вовремя. Нам, как никогда, нужна была поддержка. А тут ты. – А тут я, – эхом повторяет Лави, он срывает травинку и прикусывает ее сочную светло-зеленую часть, но спохватывается и добавляет. – Я тоже рад присоединиться к вам. Но больше не говорит ничего, хотя мог бы легко найти еще пару ярких восторженных фраз для установления контакта. Лави остерегается лгать ей слишком много. Ему кажется, что своими большими глазами она точно способна разглядеть его безучастность за масками дружелюбия, разоблачить ложь. Но она почему-то этого не делает. Вместо этого она продолжает смотреть на него, и ее взгляд наполнен такой необъяснимой верой в светлое будущее, в дружбу и в человечество, что Лави не хочет это омрачать. Она – его противоположность. Потому что за сотню лет войны Лави полностью разочаровался в человечестве, никогда не имел друзей и даже не устанавливал близких связей. В Лави практически нет веры ни в свет, ни в тьму, ни во что-либо еще, ведь для того чтобы писать Историю беспристрастно, нельзя отдавать предпочтение одной из сторон. Но глаза Линали почему-то также полны веры и в Лави. Не слепого доверия, а именно веры. Лави, ты такой начитанный, сразу видно, будущий книгочей. Лави, оставь меня, не хочу быть тебе обузой. Лави, спасибо, что сражался за меня до конца. Лави, мне нужна твоя помощь. Считывая собственную ценность в глазах Линали, Лави сам не замечает, какой ценной она становится для него самого. Не замечает, что выступает из раза в раз в ее защиту интуитивно, как встает щитом между ней и острыми поворотами судьбы, несмотря на то, что Линали в состоянии сама держать удар. Не замечает, что Роад, пытаясь подавить его сознание в битве в Ковчеге, кладёт именно ее тело в первый воображаемый гроб. Не замечает, что ставит ее необходимость оплакать смерть Аллена выше, чем приказ начальства о немедленном возвращении. Не замечает, что кричит на нее, потому что не может смотреть на ее боль, впервые в жизни эмпатично перенимая чужие эмоции на себя и не справляясь с ними. Не замечает, что ставит под удар собственную жизнь, улетая на молоте с корабля в поисках ее обессиленного схваткой тела, одержимый единственной мыслью – вернуть обратно. Не замечает, что называет ее принцессой, и того, как в его тоне сквозят нежность и решимость продолжать ее волю. Не замечает, как впервые в жизни становится чьим-то другом. Не летописцем войны, не временным приятелем, не случайным любовником, а настоящим другом. И именно это основательно надламывает в нем книгочея. Он покидает воспоминание о Линали и оказывается в библиотечной комнате Черного Ордена – отправной комнате, содержащей в себе все воспоминания и записи войны с Тысячелетним Графом. Он некоторое время бродит вдоль стеллажей, осматривает полки с записями, как вдруг Лави чудится посторонний, не принадлежащий его пространству шум. Еле уловимый шаг, вторящий его собственным шагам. Лави прислушивается внимательней, он идет вперед, и эхо идет вперед вместе с ним, он останавливается, и эхо останавливается тоже. Лави напряженно оглядывает пространство, но вокруг слишком много полок с книгами – его воспоминаний, в любом из которых можно легко спрятаться. Так у него ничего не выйдет. Он снова делает шаг, а когда кажется, что он слышит вторящий ему, библиотека исчезает, Лави и Эхо вместе шагают в недружелюбный мрачный и пустой коридор. Здесь только лента времени и двери. Здесь прятаться негде. Он оборачивается и обнаруживает перед собой Роад Камелот – девятого апостола, «Мечту» семьи Ноя. Лави застывает на месте. – Поймал, – говорит она с улыбкой на лице. Роад Камелот уже однажды врывалась в его сознание, сочиняла для него кошмары, рылась в его воспоминаниях и била в самые болевые точки и слабые места. Она чуть не лишила его рассудка, чуть не убила его друзей его собственными руками и заставила его пожелать сжечь заживо собственное тело, чтобы остановить это. Встреча с Роад вселяет в него ужас. – Зачем ты пришла? – Мне было очень скучно, я решила заглянуть к тебе в гости. – А со мной, значит, весело? – с сомнением и сарказмом спрашивает ее Лави. – Мы отлично проводили время в Ковчеге, – смеется она. – Ты, – поправляет ее Лави. – Это ты проводила время отлично. – Но ведь в итоге ты был тем, кто выиграл нашу игру. Они молчат, глядя друг на друга, и наконец она произносит: – Я не хочу ссориться, я просто хочу веселиться. – Как в прошлый раз? – спрашивает он, предполагающий худшее. – Нет, – улыбается Роад. – В прошлый раз Аллен почти убил Тики. Я была так зла на вас всех, что хотела уничтожить тебя просто из чувства мести. Аллен должен был понять, как это – терять близкого человека. – А в этот раз? – А в этот раз я добрая, а ты у нас в плену! Давай просто погуляем? – Где погуляем? – в замешательстве спрашивает ее Лави. – Глупый, – смеется Роад. – По твоим воспоминаниям, конечно. Коридор дверей недружелюбно мрачен, он тянется вперед лентой кинофильмов, как большая бобина без конца и края, склеивая предыдущие жизни Лави между собой в один фильм. Двери – одинаково безликие пронумерованные кадры. Один, два, три, пять, семь, двенадцать… – Здесь мрачно, – говорит Роад. – Сделай ярче! Или хочешь, я сама украшу пространство?  – Не надо, – отвечает Лави. Он быстро воображает, как именно Роад Камелот может украсить стены, и думает, что не хотел бы обнаружить сотню портретов Аллена, развешанных тут и там. По его желанию на стенах вдоль всего коридора вспыхивает линия рождественских гирлянд. Они веселые, цветные, они прогоняют темноту и жизнерадостно перемигиваются между собой. Комнатам на их пути не видно конца: двадцать, тридцать, сорок, сорок пять. Из щели над полом сорок восьмой тянется едкий запах пороха и крови. – Чья эта дверь? – Дика. Дуганское восстание. – С Диком мы знакомы, – радуется Роад. – Хочешь зайти поздороваться? – иронично-недоверчиво уточняет Лави. – Нет, лучше покажи свою комнату. Комната Лави последняя. За ней тянется просто пустой коридор, и мерцающие лампочки вдоль стен делают его похожим на сказочный тоннель в никуда. – Выглядит странно. Зачем делать коридор, в котором больше нет ни одной двери?  – Затем, что лента времени бесконечна, и однажды моя дверь тоже станет предпоследней, а потом и вовсе одной из номеров в цепи событий. Роад оглядывается на сорок восемь дверей, оставшихся за их спинами, на каждой из них – свой серебряный номер от единицы до сорока восьми. Лави думает, что будь тут Линали, она бы точно посчитала этот коридор дверей жутковатым и пугающим. Но не Роад.  – Вы ходите друг к другу в гости? – спрашивает девушка. – Что? – Вы общаетесь между собой? – Нет, почти нет. – Почему? – удивляется она и весело продолжает. – Ведь можно устроить целый праздничный карнавал из Лави, которые на самом деле не Лави. Я могла бы быть приглашенной гостьей. Я и Вайзли! Лави задумывается об этом впервые. Ни ему и, он ручается, ни одному из его множества версий никогда не приходила в голову подобная мысль. – Почему вы никогда не делали ничего такого? – Я думаю, никто из нас не додумался до этого, потому что в основе концепции карнавала лежит желание разделить с кем-то время. Если не считать старика, то каждый из нас прожил свою войну в одиночестве, но лишенный этого чувства. Ни у кого из нас никогда не было близких людей. – Но у тебя есть! У тебя есть «второй» экзорцист, Аллен и ваша эта Линали, и смешной экзорцист-вампир. У тебя есть я! Я тоже могу быть твоим другом, мне нравится проводить с тобой время. – У меня есть, – подтверждает Лави, несмотря на почти детский восторг и энтузиазм Роад, его голос звучит мрачно. Роад замечает это, она надувает щеки, но обижается недолго.   – Пойдем в твою комнату, раз в коридоре больше нет ничего интересного. Лави кивает и поворачивает ручку двери. Комната, в которую они попадают, выглядит точь-в-точь как библиотека в Черном Ордене. – Мы снова здесь? Похоже на школу, – разочарованно тянет Роад, она смешно морщит нос, пока оглядывает помещение. – Тут есть что-то про меня? Нет, нет, давай лучше про Аллена! – Есть, – Лави снимает с полки книгу и протягивает ее Роад. Она отказывается. – Ну уж нет, читать я не люблю, и я уже закончила с домашним заданием на этой неделе. – Можно не читать.    Из открытой книги дует весенний ветер, он вырывается на свободу, принося в комнату рой желтых и рыжих сухих листьев, запах дождя, печеной тыквы и спелых яблок, облитых сладкой карамелью. Библиотека Черного Ордена медленно исчезает, тает и растворяется в пространстве, и теперь каблучки Роад стучат по мостовой небольшого городка. Они идут несколько минут вдоль улицы и останавливаются на площади посреди толпы людей, веселящихся на ярмарке. Солнце уже опустилось довольно низко, и теперь над городом нависает малиново-пурпурное небо, затянутое облаками. В воздухе слышен насыщенный запах жженого сахара для леденцов, и цветные бумажные флажки шумно шуршат над их головами. – Не похоже на войну, – говорит Роад, когда оглядывает лотки с жареным арахисом, уличных актеров с расписанными лицами и выставку круглобоких оранжевых тыкв. Она провожает взглядом продавца-цветочника, который бродит по площади, предлагая состоятельным и хорошо одетым господам купить для своей дамы яркий желтый подсолнух. – У войны много лиц, – отвечает Лави. – Иногда это городская ярмарка с тыквами и сладкой ватой. Кстати, вон Аллен, ты повредила ему глаз свечой, и теперь он временно не может видеть души акума, но он слишком привык полагаться на эту способность. Роад оборачивается, чтобы увидеть предмет своей симпатии – невысокого седоволосого молодого человека в униформе экзорциста. Аллен Уолкер стоит, наклонившись к ребенку – маленькой девочке с букетом цветов. И Роад уже собирается завизжать от восторга, когда Лави продолжает:  – А ребенок, который предлагает Аллену цветы, – на самом деле акума, через секунду она попытается его убить. В оригинальном воспоминании я успеваю вовремя, чтобы устранить угрозу, но, может, в этот раз ты хочешь спасти Аллена сама? От предложения Лави глаза Роад блестят восторгом и азартом. Она бросается вперед, когда лицо ребенка искажается в жуткие ломаные формы, кожа облезает, обнажая железо, нос вытягивается, образуя дуло демонического пистолета. Лави слышит выстрел, но он уверен, Роад успела вовремя, чтобы спасти своего «возлюбленного». Но даже если и нет, это всего лишь его память. Его воспоминание перестает быть воспоминанием и становится их общей творческой фантазией. Лави наблюдает, как смеющаяся Роад Камелот увлекает Аллена Уолкера в круг танцующих пар посреди городского фестиваля, как медленно катится за горизонт оранжевое солнце, как в сумерках тыквы воспаряют с выставочных лавок в воздух, открывают глаза и загораются жёлтыми провалами. Над ним повисает огромная белая щербатая луна и висит настолько низко, что Лави может коснуться ее рукой. Роад Камелот манит его пальцем, и когда он наклоняется к ней, поднимается на носочки и шепчет доверительно и сокровенно: – Это мой самый лучший сон, – она говорит с ним так, будто доверяет секрет. – Аллен в нем такой настоящий, ведь он полностью создан из твоих воспоминаний о нем. – Наслаждайся, – отвечает ей Лави. – У меня их полно, я легко могу взять тебя даже на вечеринку в Черный Орден. – Это так невероятно! – восклицает девушка. Небо, которое черным покрывалом застилает их фантазию, светит яркими крупными звездами, как электрическими фонарями. – Но это все равно не настоящий Аллен, – напоминает он. – Я знаю, Лави. Но я же Мечта Ноя, сладкие фантазии – моя суть. Звезды открывают глаза. Что-то падает с неба. Бесформенная масса с влажным звуком шлепается о мостовую, нарушая их идиллию, затем еще и еще. Роад подставляет ладони, ловит в свои руки червеобразное глазное яблоко, оно извивается и дергается. – Что это? – хмурится Роад и брезгливо сбрасывает паразита на землю. Над ее головой возникает живой розовый зонт – Лерро. Он тут же начинает верещать что-то о госпоже и о Графе, но Лави не вслушивается. Над его собственной головой и головой Аллена тоже возникают плывущие в воздухе молчаливые зонты, которые защищают их от гнилостного дождя. – Это проделки вашей семьи, – мрачно отвечает ей Лави. – Это не акума. – Нет, – подтверждает он. – Это не они. Это вирус Фиддлера, который поражает мои тело и разум. Не знал, что они подошли так близко. Роад наступает своим небольшим каблучком на одно глазное яблоко и высоко ойкает, когда оно лопается и пачкает ей туфлю. – А Тики знает, что тебе настолько плохо? – задумчиво спрашивает его Роад. – Уверен, он будет только рад. Роад не переубеждает его и не соглашается. Но смотрит своими большими золотыми глазами весьма укоризненно. – Отойди, пожалуйста, в сторону, – говорит ей Лави и призывает молот. Его запястья вспарывают линии, складываясь в форму креста, алая горячая кровь покидает его вены и рисует улучшенную, более мощную форму его оружия против акума – безразмерный молот. Лави обхватывает его рукоять обеими ладонями и формирует огненную печать. Молот ударяет о землю, и огромный столп пламени вырывается вверх, становясь огненным змеем. Он складывается кольцами, шипит всполохами, раскрывает свою огромную пасть и пожирает паразитов. – Чувствуешь себя лучше? – заинтересованно спрашивает она, оглядывая горы полуживых угольков, оставшихся после атаки Лави на червей Фиддлера. Лави прислушивается к себе, прежде чем отвечает: – Совсем немного. Истребить мне их таким образом не удастся, только сдержать количество. Я… Лави внезапно хватается за горло и тянет рыжий шарф с шеи. – Я почему-то задыхаюсь, – с долей испуга произносит он. – Какого… Огромная луна и звездное небо гаснут, мир его сознания меркнет, улыбка Роад Камелот – последнее, что он видит, оказываясь в темноте. Лави приходит в себя, потому что чувствует, что его телу не хватает воздуха. Он задыхается, гребаное дежавю посещает его. Лави открывает глаза и видит причину своего недостатка кислорода – Роад сидит у него прямо на груди. – Ух ты! Это было так весело! – смеется она и скатывается на кровать. – В конце мне так не показалось, – отзывается Лави, стараясь одновременно отдышаться и принять сидячее положение. Его тело с каждым днем слушается все хуже и хуже. Ему нужно найти способ сохранить память и вырваться из плена врага как можно скорее, а не гулять по воспоминаниям со своим врагом. Его враг Роад Камелот обнимает его, ее руки обвились вокруг его плеч, а макушка упирается в подбородок. – Лави, – нежно звучит ее голос. – Оставайся с нами. Мы с Тики будем так счастливы.