ACE

      Шим думал, что это будет простой игрой, из которой он выйдет сухим из воды. Шим думал, что был на вершине, обвёл других вокруг пальца и оказался умнее остальных. Возможно, это в самом деле было так, и уровень его интеллекта был выше среднего. Однако значения это не имело, когда перед ним стоял парень с этой нахальной победной улыбкой на губах, а джеюновы руки были связаны за деревянным стулом.       И даже сейчас Шим Джеюн до сих пор убеждал себя, что не влип по-полному.       Он возвращал парню такой же нахальный взгляд, а на собственных губах играла издевательская улыбка, потому что он думал, что получит по лицу и на этом всё закончится. И всё же у Хисына перед ним были иные планы.       Раскручивая ножик в своих руках, он упирался в небольшой столик за его спиной, вдыхал сырой, пропитанный чем-то гниющим воздух заброшенного помещения и наслаждался тем, как белый свет навесной лампы под потолком делал лицо парня перед ним ещё бледнее. Ему думалось, что это добавляло антуража всей картине перед его глазами, потому что именно так и должно это было выглядеть.       Шим Джеюну пришло время расплачиваться с долгами.       На самом деле, джеюново безрассудство (и никак не высокий интеллект) и хисынова расчётливость — всё это вело их к этому моменту. И всё же до этого не было ни одного случая, чтобы сам Ли выбивал дурь из людей (в случае Шима такая формулировка была как-никак кстати), не поручив это кому-то другому. Его людям не важно было знать, что он был заинтригован — единственное, что получилось у Джеюна, но никак не обман.       Джеюн думал, что если свяжется с плохими людьми, то выстроит таким способом защиту своему бизнесу. Впрочем, он не прогадал. Однако всё стоило денег, а когда их катастрофически нахватает, в счетах долгов нули в конце чисел появляются ежесекундно. Джеюн не был глупцом, чтобы думать, раз он связался с картелем, то легко разберётся с проблемами, однако был достаточно наивен, раз думал, что хорошо умел прятаться.       Может, Шим в самом деле хорошо убегал, но проблема была лишь в том, что Хисын находил что-то необычайно заманчивое в том, чтобы преследовать парня, заставлять вены наполнятся чистейшим страхом, а потом догонять только для того, чтобы ослабить хватку контроля и отпустить юношу вновь. И дальше всё по кругу. Стоило только Шиму подумать, что он скрылся, как Хисын находил его вновь, давая всё меньше времени на то, чтобы хорошенько спрятаться.       Когда Шим впервые обратился к «бизнесу» Ли, он точно знал о последствиях, и всё же баснословные суммы, обещанные его же дядей, туманили разум сильнее дорогого алкоголя. Джеюн не был хорошим человеком и уж точно не захочет им называться, однако Ли Хисын перед ним был пороком во плоти — во всех возможных смыслах.       Возможно, Шим Джеюн не рассчитывал получить сегодня только по лицу. Быть может, он всё-таки смог переиграть их всех. Может, у него всё ещё был туз в рукаве.       В этот раз у него было лишь двое суток. Хисын схватил его на границе с полными мешками контрабанды и блеском в тёмных глазах. Когда мужчина в форме с его паспортом отдал карту червового туза, Шим подумал, что это было совпадением, но циничная улыбка на пожилом лице и дуло пистолета, приставленное к его голове, стали отличным подтверждением реальности. И всё же, даже если в этой глупой голове и были мысли, что Ли отпустит его, как делал всегда, то они мигом растворились, стоило вдохнуть снотворное, а после свалиться прямо в лапы зверю, слушая тихое рычание «я всегда буду на шаг впереди» над собственным ухом.       Джеюн получил своё последнее предупреждение в дряхлом мотеле, слушая надрывные наигранные стоны проститутки за стеной. Он вышел из душа, был обмотан в одно полотенце, так низко висевшее на бёдрах, когда глаза обнаружили приколотую ножом к деревянному столу карту червового туза и не до конца дотлевшую сигарету рядом в пепельнице. И Джеюн почти с предвкушением ожидал увидеть её снова — зовите его ненормальным, он согласится. Потому что каждый раз, когда Хисын догонял (а Шим представлял эту блядскую улыбку на его губах), он оставлял карту, и Джеюн срывался дальше, чувствуя вкус адреналина и собственного страха на языке.       Хисын хотел свои деньги (как и парня, если не сильнее), которые Шим не смог бы ему отдать, а юноша был в самом деле глупцом, раз подумал, что Ли позволит ему пересечь границу.       Шим обнаружил себя привязанным к стулу спустя несколько часов и просидел ещё столько же, глядя тупым взглядом перед собой, желая игнорировать предвкушение (стоит ли уточнять, что попытки были тщетны?) и прогнать возбуждение, нарастающее с каждым ударом сердца и тиканьем часов на шатающемся столе. Джеюн ненавидел ожидание в той же мере, как не переносил чужой страх.       И всё же почти не смог сдержать своего удивления вперемешку с удовлетворением, когда Ли, одетый в эти дорогие одежды (костюм сидел на нём так хорошо, облегая рельефные мышцы, узкую талию и мощные бёдра, что стоило задуматься, не был ли тот сшит по личным меркам) и стуча плоскими каблуками своих лаковых туфель с красной подошвой — Джеюн почти уверен, что те были именно таковыми — оказался перед ним. Пришлось придушить бабочек в лёгких, что мешали нормально вдохнуть и держать зубы сцепленными, чтобы не позволить удовлетворённому вздоху сорваться с губ. И плевать Джеюну на достоинство, хотелось лишь приберечь эти вздохи для более подходящего момента, например, когда Ли будет вытрахивать собственное имя с пухлых губ — тогда эти вздохи будут подходящими, думалось Шиму.       Тем не менее до сего момента парень не произнёс ни слова. Лишь стоял под той белой лампой, упирался обтянутым костюмными штанами задом в стол за ним и завороженно глядел то на нож в собственных руках, упирая кончик в подушечку указательного пальца (не достаточно сильно, чтобы проступила кровь), другой вертя лезвие за деревянную вычурную ручку, такую знакомую Шиму. Именно этот нож был в том чёртовом мотеле, протыкая сердце на бумаге чётко по средине, прежде чем сам парень сорвался в бега вновь. Именно эта вычурная ручка торчала из его стола, и не было сомнений (словно они раньше всплывали в сознании Шима), кому та принадлежала.       Джеюн стучал кроссовком по бетонному полу, глядя в упор на парня перед собой, уже почти и не надеясь на то, что тот заговорит. Однако Ли слишком — слишком! — нравилось не угождать джеюновым мечтам, так что он залепетал:       — Милый маленький принц, — Хисын растягивал гласные, точно пробовал слова на вкус, а эта насмешливая превосходная улыбка застыла на его губах, взывая к чему-то безрассудному (точно всё это не было истинным безрассудством!) внутри Шима.       — Ещё бы принцесской величал бы! — выплюнул парень, запрокидывая голову и наиграно хохоча. Ли сделал вид — к общему изумлению, вполне удачно — что этот звук не отдался внутри его головы прекрасной мелодией, которой место на одной из его виниловых пластинок в коллекции.       Шим Джеюну было место в его коллекции!       — Я люблю свои игрушки и не стану проявлять неуважение к ним, — шёпот лизнул слух, почти заставляя прикрыть глаза и судорожно выдохнуть, проигрывая борьбу желанию.       Джеюн точно не знал, как относился к тому, что в этой небольшой, заброшенной и почти разваленной комнатке никого не было. С одной стороны, стоило гордиться собой, что охрана Ли думала, что парень не представлял угрозы (Хисын был того же мнения), но в то же время с другой — горевать. Эти грозные парни в костюмах пропустят такое прекрасное шоу, а Джеюн упустит удовольствие от направленных на него глаз.       Ли продолжил, не двигаясь с места:       — Зови меня Королём, — звучало так надменно, что хотелось сжать бёдра, лишь бы угомонить разыгравшуюся фантазию. Пришлось шумно сглотнуть и закатить глаза, сведя колени вместе. Хисын лишь сделал вид, что не обратил внимания.       — У тебя проблемы, хм? — Шим зажал пухлую губу меж зубами, а после провёл языком по трещинкам на крае, чувствуя, как оттуда просочилась кровь. Что ж, это не в первый раз, когда проступит кровь. И не только джеюнова. — Ну, с головой, я думаю, — будь его руки свободны, покрутил бы пальцем у виска для полноты картины.       — А кто я такой, чтобы это отрицать? — Хисын с беззаботным смехом и с таким противоречивым льдом в глазах резким движением вогнал нож в стол рядом, вызывая приятную дрожь по джеюновому позвоночнику. Он дёрнулся в плечах, вдавил пальцы в ладони, оставляя красные следы-полумесяцы на них, и старательно игнорировал пробирающий тело жар.       Джеюн не должен был так реагировать на страх, не должен был чувствовать на языке приторное на вкус желание, не должен был хотеть Ли Хисына перед ним, представляя, что и как тот мог с ним сделать. Возможно, потому, что у Шима были специфические вкусы. Возможно, потому, что ему хотелось, чтобы его поймали и хорошенько оттрахали, приставив к виску холодное дуло пистолета. Быть может, у Шима в самом деле не все дома. Он бы с охотой согласился.       — И всё же, кажется, ты не выучил своего урока, маленький принц? — в его голосе не скрытая издёвка. Хисын склонил голову, прошёлся языком по пересохшим губам и закрутил меж пальцев колечко в крыле носа, с хищным прищуром глядя на юношу перед собой.       В самом деле. Шим Джеюн не учился на собственных ошибках. То ли от того, что ему нравилось, до дрожи в коленках и жжении в груди нравилось, когда его ловили, то ли потому, что, как утверждал сам Хисын, он был глупцом. Чувствуя собственное возбуждение и витающую в воздухе угрозу, Шим согласился бы со всеми утверждениями без разбора.       На самом деле, стоило признаться, что всё происходившее уже было.       Погоня, связанные руки и хисыново имя на губах, пока движения сзади выбивали весь кислород. Оттого всё происходившее сейчас ощущалось с большим предвкушением. Потому что Джеюн знал, насколько хорош был Ли, однако никогда не знал, как далеко тот позволит им зайти. Так же, как никогда не узнает, какой раз станет ему последним.       В тот раз Хисын словил его посреди улицы, заволок в отель, а после трахал до беспамятства и саднящего от криков горла, чтобы наутро продолжить игру, где Шим отчаянно убегает, пока адреналин кипит в крови, а Ли с особым рвением ловит его, словно это было само собой разумеющееся. Точно Шим Джеюн убегал лишь для того, чтобы Хисын его догнал. Словно для этого был создан.       В тот раз, два месяца назад, Ли заставил Шима желать большего и продолжать отчаянно врать самому себе, что он убегал, опасаясь за свою жизнь, а не потому, что ему это нравилось — играть с Хисыном, со своими чувствами. В тот вечер Хисын приказал Шиму прятаться усерднее, лучше заметать следы и бороться за свою жизнь, а Джеюн делал всё с точностью наоборот, приближая неизбежное, потому что хотел этого.       У Джеюна в самом деле проблемы с головой. Но это не имело значения. По крайней мере, для самого Хисына.       Парень шумно с протяжным стоном выдохнул, прикусывая язык и старательно игнорируя дрожь по телу, стоило только металу лязнуть о деревянную поверхность, когда ножик был вытащен из дерева так, словно для этого не требовалось усилие. Джеюну нравилось чувствовать хват этих сильных рук на своей коже, на ягодицах, на груди и вокруг горла, пока звёздочки не запляшут перед глазами.       Шим выплюнул слова в то же мгновение, когда Ли, не скрывая нетерпение, сделал шаг навстречу, держа руки в замке перед собой, разминая кисти, раскручивая ими из стороны в сторону:       — Кто знает, возможно, у меня выработалась новая зависимость?       Хисын заломил бровь, проглотив смешок, когда на губах парня появилась деланная ухмылка. Шим Джеюн до чего хорошо знал, что не он вёл игру, и всё же упорно убеждал себя в другом.       — От чего же ты зависишь? — вопрос звенел в спёртом воздухе небольшой комнаты, касаясь джеюнового сознания и отдаваясь эхом внутри головы.       Руки там, где верёвка касалась кожи, жгло. Однако это не шло ни в какое сравнение с тем, какой жар полыхал внутри его тела, выпаливая остатки здравого смысла, превращая серое вещество в голове в какую-то кашицу. Всё, чего желал Шим, — чтобы парень подошёл поближе, а он смог вцепиться в такую ненужную сейчас одежду на нём: она прятала такое прекрасное тело, а это парню не нравилось.       Джеюн отказался от упрёков здравого смысла ровно в тот момент, когда выпалил:       — Попробуй догадаться, — в его тоне нескрываемый вызов с намёком на усмешку. Словно Шим в самом деле был настолько глупым и не знал, что кидать Ли вызов было подобно игре со смертью: переборщишь — и станешь истекать кровью. И всё же парень сильно любил играть с огнём, и не боялся обжечься.       И Хисын не собирался гадать.       Рывком добравшись до ёрзавшего на деревянном стуле Джеюна, он схватил его за челюсть, вдавливая пальцы в кожу на его щеках и сжимая так сильно, что Шим готов поклясться, что буквально слышал, как под натиском затрещали собственные кости. А потом таким же резким движением прильнул к манящим губам, вдавливая свои в джеюновы, ведя языком по контуру, слизывая алую кровь. Хисын сминал губы, а Джеюн ничего не собирался с собой делать, когда с рвением утопающего, нуждающегося в кислороде, ответил на поцелуй, который не сквозил теплом и добротой. Хисынов поцелуй отражал его намерения, был груб и желанен.       Джеюн с блеском в глазах, чувствуя, как рука, ещё мгновением ранее ощущавшаяся клеймом на его лице, змеёй обвила шею, втянул в себя хисынову нижнюю губу только для того, чтобы сильно прикусить и ощутить вибрацию на собственных губах, улавливая стон Ли, вырвавшийся откуда-то из груди. Шиму потребовалось всё своё самообладание, чтобы удержаться от победной улыбки и протяжного стона. А потом хисыновы тонкие холодные пальцы, оставляющие словно ожоги на его коже, обернулась вокруг джеюновой шеи, перекрывая воздух.       И Шим не узнает себя, если заявит, что ему не нравилась эта грубость. Потому что это заставляло его чувствовать себя на грани, и он ничего не мог поделать с тем, что донельзя любил риск. А Хисын не станет осуждать, потому что в чём-то они всё же были схожи.       Джеюн впивался в губы парня перед собой с рвением тонущего в спасательный круг, сипя и стараясь наполнить лёгкие необходимым ему кислородом, чувствуя, как краснело лицо, как что-то пульсировало за глазами, и сердце в панике заходилось бешеным темпом. С причмокиванием и ниточкой тянущейся слюны, Ли отстранился, ослабляя хватку, чувствуя под пальцами проступившие желваки, только для того, чтобы дать юноше втянуть полные груди воздуха, а после прильнуть к покрасневшим устам с новой силой и желанием.       Жар стал зарождаться где-то внизу живота, вызывая приятное жжение и ледяные мурашки вдоль позвоночника, стоило Хисыну проскользнуть языком меж клацающих зубов и сцепиться с джеюновым, подталкивая лицо парня навстречу своему, путаясь пальцами в тёмных волосах, скребя кожу на чужом затылке кольцом на тонком указательном. Их поцелуй отдавал жгучим алкоголем на кончике языка и чем-то сладким, и юноше потребовалось все остатки самообладания, чтобы не застонать. Не стоило больше скрывать ни своего желания, ни явного возбуждения. Джеюн не станет, и всё же его желания больше не играли никакой роли: Ли Хисын будет тем, кто решит, когда войдёт в него, когда тому можно будет перестать давиться собственными стонами, как бы сильно они ему не нравились, будет решать и то, когда парень сможет кончить (позволит ли вообще?), потому что Джеюн был в его руках, и он собирался играть с этим податливым телом и джеюновым разумом до тех пор, пока ему не надоест.       Скребя пальцами кожу на затылке парня, Ли был тем, кто отстранился с коварной ухмылкой на губах. Он точно представлял, как проведёт этот вечер, и не собирался клясться, что он станет последним.       Джеюн с сипением, часто, но поверхностно дыша, глядел на парня перед ним, наблюдая за каждым его движением, словно если бы он не был согласен, то смог бы что-то предпринять. Шим находил что-то невероятно завораживающее сознание то, как Хисын медленно стягивал рукава пиджака. Словно завороженный глядел, как парень закатывал рукава белой рубашки, открывая взору узор из паутины вздувшихся вен на бледной коже, и громко сглатывал накопившуюся во рту вязкую слюну, когда Ли опустил руки на прозрачную пуговицу на штанах.       Шим провёл языком по губам, заведомо зная, как это выглядело со стороны.       Больше не было ни смысла, ни сил скрывать собственное желание. Не осталось сил притворяться жертвой ситуации. Не было желания тушить тот жар, появившийся вместе с появлением чёртового Ли Хисына в его жизни.       Джеюн вдавил пальцы до колючей боли в ладонь, когда такая бесполезная сейчас ткань наконец сползла по длинным ногам и осталась там, на бетоном полу ненужной вещью. Хисын сделал шаг вперёд, хватая в грубом движении за волосы и подталкивая идеальное лицо к своему возбуждённому члену, упираясь головкой в щёку. Джеюн шумно втянул воздух, чуть прикрывая глаза.       — Не говори только, что мне нужно объяснять, что тебе делать, — выплёвывая каждое слово, сказал Хисын с опасным азартным блеском в тёмных глазах. Джеюн знал этот отблеск — Ли Хисын был заинтригован.       Джеюн помотал головой, удерживая себя, чтобы не закатить глаза, когда, шумно втянув воздух через раздувшиеся ноздри, прильнул к розовой головке, ведя по ней языком, надавливая на уретру и, дразня, отстраняясь. С причмокиванием и улыбкой на губах, парень оставил пару лёгких поцелуев на возбуждённой плоти, буквально чувствуя в хисыновом хвате на своих волосах его нетерпение. Но Джеюн верил, что он довольно сильный, чтобы противостоять Ли, оттого торопиться не стал, ведя слюнявую дорожку по всей длине, изредка нарочно царапая зубами вздувшиеся венки, чтобы вновь вернуться к головке и, надавив губами, взять в рот. Из хисынового горла вырвался протяжный стон, ласкающий джеюнов слух, и парень продолжил, стараясь точно уделить внимание каждому сантиметру возбуждённой плоти, обводя языком каждый участок и медленно беря глубже.       Но Хисын признается: он ничерта не терпелив, и таковым не станет. А поэтому, когда желание разрядки стало больше наслаждения, он дёрнул за волосы, что оказались в его кулаке, заставляя отстраниться на мгновение, набрать полные лёгкие воздуха, а потом вновь оказаться у хисынового члена, отличие было лишь в том, что больше Ли не было дела до джеюновых прелюдий. Он трахал рот Шима, закатывая глаза и кусая губы, пока парень игнорировал рвотные позывы и жжение в стенках горла, всё думая, окажется ли чёртов ножичек в его лбу, если вдруг он посмеет обнажить зубы. Что ж, Джеюн впервые принял правильное решение.       Ли вдалбливался в джеюнову глотку, чувствуя обволакивающую орган теплоту и подкрадывающуюся желанную разрядку. Его движения стали резче, напор джеюнового языка и стенок — сильнее, и Хисын растворился в этом чувстве, словно переставая чувствовать связь с реальностью. Его ощущения и нервы натянулись, подобно струне, когда оргазм пронзил тело, пуская электричество по нему в виде маленьких мурашек. Ли кончил, но не чувствовал удовлетворения. Потому что знал, что это блядское тело перед ним может дать ему больше.       Тем не менее, удерживая парня за подбородок и щёки, он заставил проглотить всё семя, не оставляя и капли, а стоило Шиму покорно это сделать, нагло ухмыляясь, как Ли готов был сорваться и потерять во всём этом себя.       Джеюн заёрзал на месте, чувствуя, как верёвки на запястьях раздирают кожу до капель крови и синих пятен, глотая собственные слова и топя мысли, потому что он ни о чём не станет просить Ли Хисына — одна просьба и без того теперь висит многомиллионным долгом на его счету. И всё же не стоило уточнения, что у самого парня были другие планы.       — Хочешь, чтобы я развязал? — он заломил бровь, ведя языком по припухшими губам, порхал пальцами в воздухе, подобно бабочкам в джеюновом животе, и сдерживал собственное веселье.       Шим охотно кивнул, клацая зубами и сцепляя челюсти, не позволяя мольбе сорваться с губ раньше, чем Ли всё-таки заставит его это сделать. И всё же к большому джеюновому удивлению, Хисын ничего не сказал, а лишь обошёл его, оказался за спиной и коснулся острым лезвием верёвок, перерезая одну за другой, пока джеюновы конечности не стали свободны. На самом деле, парень не проявлял акт добродетели и уж точно не слушался джеюновых немых просьб. Ли Хисын давал отчётливо понять: даже со свободными руками, Шим ему не ровня, он его не одолеет, сколько не старайся, не убежит вновь, потому что отныне парень не отпустит. Но Шим слишком увлечён моментом, чтобы осознать это. Пройдёт ещё много времени, прежде чем парень в самом деле поймёт, что это значило, а сейчас для него правда не имела значения.       Стул был откинут в тот же момент, когда Шим вскочил на ноги, даже не думая о том, чтобы шагнуть к двери на выход, и дело было вовсе не в охране, которая там точно стояла (Шим станет стонать погромче, чтобы они всё слышали), а в собственном возбуждении между ног, которое требовало хисынового внимания. Джеюн вцепился в напряжённые хисыновы плечи только для того, чтобы закинуть руки ему за шею, а после притянуть это блядски прекрасное лицо к своему и впиться губами в его. И Хисын позволил ему сделать так, как тот хотел. Опустил ладони, пускающие табун холодных мурашек по спине, на поясницу, задирая футболку, собираясь разорвать её в клочья, стоит парню отстраниться, и грубо целовал в ответ, царапая зубами губы и ведя по новым трещинкам языком, слизывая кровь.       Они протанцевали по всему заброшенному помещению, с причмокиванием отстранялись друг от друга только ради того, чтобы вновь соединиться в поцелуе, а потом джеюнова поясница упёрлась в край стола, и он почти не заметил, как стал сидеть на нём, сминая чужие губы и пытаясь удержаться за остатки самоконтроля и здравого смысла (хотя, кажется, со вторым было покончено ещё тогда, когда его словили на границе).       Тяжело дыша, Шим отстранился, шумно сглотнул, а после вновь подался вперёд, опуская влажные от смешавшиеся их обоих слюны губы на место напряжённых мышц шеи, на выступающую венку и ниже, по ключицам к груди, пока не остановился у горошин сосков. Парень поднял хищный взгляд только для того, чтобы увидеть застывшее в блаженстве хисыново лицо, а после, продолжая так же наблюдать из-под лба и падавших на него волос, втянул сосок в рот, оставляя влажный след. Джеюн повторил это снова и снова, поднимая ладонь и зажимая вторую розовую горошину меж пальцев только для того, чтобы скрутить её, лаская языком вторую, а после осторожно осыпать нежными поцелуями. Шим целовал рельефный пресс, проходился языком по красноватым местам (ему нравилось, как хисынова кожа поддавалась ему; это возвращало ему мнимый контроль над происходившим), и с нахальной улыбкой дул на ещё блестяще от его слюны соски, пуская дрожь и мурашки по телу, выбивая из часто вздымающейся хисыновой груди краткие стоны и долгие мычания.       Шим не заметил, как парень стянул с него футболку, как расстегнул узкие штаны и спустил их вниз по ногам, не беспокоясь, насколько неудобно было самому юноше. Не обратил внимание, когда он вовлёк его в новый влажный поцелуй, пропитанный искрившемся желанием, до этого прокричав куда-то в пустоту «принесите всё необходимое». Джеюн пришёл в себя только тогда, когда оголённая спина коснулась твёрдой поверхности стола, выбивая из груди весь кислород, а ноги задрожали в воздухе, не чувствуя опоры. Он с громким ахом выдохнул, когда до этого запертая дверь отворилась, и в комнату — к ним совершенно голым! (не то что бы это то, что смутило бы парня) — вошёл мужчина в костюме только для того, чтобы, отдав в руки Ли бутылку смазки и пачку презервативов, вновь оказаться за хиленькой дверью.       Коробка с латексом полетела на пол сразу же, когда хисыновы глаза на неё наткнулись. Латекс портил ощущения (в хисыновом случае ещё и настроение), и не имел никакого смысла, если когда в теле партнёра будет зиять пулевое отверстие.       Потребовалось мгновение, чтобы перевернуть парня лицом в дерево, а после ещё столько же, чтобы просунуть руку между его телом и поверхностью и заставить держаться на носочках с этой блядски прекрасной задницей прямо перед хисыновыми глазами. Шим не видел, но отчётливо представил, как парень за его спиной облизал губы, причмокивая — Джеюна дважды не проси, его воображение играло с ним в злые игры, и сейчас парень был не против. Тепло чужого тела, ощущавшееся так близко, но в то же время так далеко, отдавалось ощущением жара внизу живота и подрагивающим членом, так и просящим стимуляции.       А потом Ли наклонился, касаясь своим горящим телом джеюнового, пока не оказался на уровне красного уха, почти что шипя в него.       — Ни звука, маленький принц. Не сможешь держать свой рот на замке — я не дам тебе кончить, — Хисын не ставил ультиматумов. Ли был лишь тем, кто выставлял правила, а Джеюну оставалось принять решение, согласен ли он играть по ним.       — Но, — шлепок по бледной чувствительной коже и прилив возбуждения к и без того эрегированной плоти стали лучшими предупреждениями. Пришлось прикусить язык, чтобы не простонать порочное имя, и потребовались все оставшиеся силы, чтобы удержать вес собственного тела на обмякших ногах, упираясь носочками в пол, приподнимая задницу навстречу хисыновым движениям.       Молчание для Джеюна было сродни пытки.       Локти неприятно тёрлись о неровную деревянную поверхность, и Шим почти уверен, что останутся кровавые отметины как на его коже, так и на коричневом покрытии этого стола в заброшенном здании.       Послышался щелчок пластиковой крышки, и парень отчётливо представил, как прозрачная смазка течёт по этим тонким пальцам и кольцам, а потом поджал губы и шумно втягивал воздух, лишь бы стон растворился где-то внутри груди. Потому что Джеюн отчаянно нуждался в этом треклятом члене в себе, и неважно, как неправильно это было. Шим был не в своём уме, он сможет это принять когда-нибудь потом.       А когда парень запорхал пальцами над порозовевшей кожей джеюновых ягодиц, когда провёл дорожку кончиками по внутренней стороне бедра и наконец коснулся комка мышц, Шим взмолился, чтобы щупальца жара, охватившие его тело, растворили его к чертям собачьим. Будь у парня возможность вымолвить хоть слово, прокричал бы, как прекрасно это было, сплёвывал бы чужое имя каждый раз, когда влажные пальцы проникали внутрь, а большой вырисовывал круги у кольца мышц. Но Хисын устанавливал правила, и неважно, как Джеюн их ненавидел.       Он давился стонами, желая, чтобы они растворялись там же, где и зарождались, пока Ли вводил и с хлюпаньем выводил длинный средний палец, чтобы через мгновение добавить ещё один, а после, не давая привыкнуть, и третий. Шим не заметил, как прикусил язык. Опомнился только тогда, когда кровь наполнила рот, смешиваясь со слюной, и всё же не издал и звука.       — Мне думается, что эта блядская задница только и создана для того, чтобы её трахали. В конечном итоге только это я и собираюсь делать.       И Джеюн был не против! Только не мог сказать, что желает, чтобы этот момент наконец наступил, и на замену тонким пальцам пришёлся хисынов член, что прекрасным образом заставит парня забыться во всём происходившем.       И всё же Ли словно специально медлил, дразнил джеюнову дырочку, проталкиваясь глубже, сгибал пальцы один за другим, в попытках найти комочек простаты, а после так же медленно выводил только для того, чтобы повторить. И Шим не был глуп, чтобы повестись на этот обман: Хисын не будет нежным, стоит только розовой голове коснуться его входа. Хисын не будет медлить и уж точно не станет беспокоиться, что чувствует сам парень. Они уже это проходили. И всё же именно в этом, казалось, Шим так сильно нуждался, что с каждым толчком пальцев внутрь, его коленки подкашивались всё сильнее, пока тело просило о разрядке и желанном наслаждении.       А потом Хисын с хлюпаньем из-за обилия смазки (должен ли был парень поблагодарить его за это?) и цоканьем языка, дёрнулся назад, а после, приставив головку ко входу, впиваясь пальцами в нежную кожу джеюновых боков, вошёл полностью, проталкиваясь на всю длину, а по комнате, эхом разносясь и отпечатываясь в сознании Шима, прозвучали такие пошлые шлепки их соприкасающихся тел. Парень шумно втянул воздух через раздувшиеся ноздри, когда мычание сорвалось с губ, грозясь прозвучать стоном. И шлепок по ягодицам, такой резкий и сильный, отрезвляющий разум, не заставил себя долго ждать. Ли шикнул в предупреждение, вдавил ногти в поддающуюся его движениям кожу, и заставлял парня под ним сильнее вцепляться в край стола, словно от этого зависела его жизнь.       Опустившиеся на его спину губы Ли стали неожиданностью, стоившей парню ещё одного шумного выдоха и потери контроля над самим собой. Хисыновы действия были противоречивы. А Джеюну нравились противоречия. Эти мягкие губы, ведущие влажную дорожку по линии его позвоночника и грубые резкие движения сзади были прекрасным сочетанием, туманящим сознание и забирающим остатки здравого смысла. Толчки парня стали резче, вынуждая джеюнов член задрожать в воздухе, а парня — почти что взмолиться всем возможным богам и самому Ли, чтобы тот обхватил своимм тонкими пальцами его эрегированную плоть, размазывающую предсемя по деревянной поверхности, и стал стимулировать не только сзади, но и спереди. Однако он должен был следовать правилам, чтобы получить хоть какое-то внимание, потому что Ли любил, когда его слушались.       Оставалось лишь глотать раскрывшимся в идеальном «О» ртом воздух, поверхностно дыша, и продолжать давиться собственными стонами в противовес своему желанию заставить охрану за дверьми слышать какофонию их вскриков и протяжных стонов, а не довольствоваться только хисыновыми (словно он имел на них хоть какое-то право). Хисыновы чувства натянулись, подобно струне, когда щупальца пробирающегося оргазма вцепились в кожу. Он не останавливался в движениях, вдалбливался внутрь джеюновой дырочки, чувствуя, как его стенки самым прекрасным из возможных способов обхватывали его набухающий член, вёл зубами по коже на юношеской спине, оставляя синие отметины, так и кричавшие о собственничестве. А потом внутри Ли словно что-то оборвалось. Словно узел, так прочно связавшись внутри живота, вдруг перестал выдерживать давления и готов был вот-вот и оборваться.       Тогда с его губ сорвалось протяжным рыком раньше, чем он сумел бы об этом подумать:       — Кто я? — то, как слова вырвались изо рта, было сродни отборному ругательству. И всё же парень нуждался в ответе.       Шиму потребовалось время, чтобы прийти в себя, перестав акцентировать собственное внимание на члене внутри и своём, нуждающемся в стимуляции, а после ответить:       — Ли Хисын, — не сомневаясь, выпалил Шим, чувствуя жгучий след от вдавленных пальцев на молочной коже ягодиц.       Шлепок хисыновой ладони о его задницу отдался эхом внутри головы, сигнализируя, что ответ неверный.       — Спрошу ещё раз, — выплёвывая каждое слово, сквозь стиснутые зубы цедил парень. — Кто я?       Ли просунул руку меж их телами, обвил, словно змея, тонкую талию и приподнял джеюново тело чуть вверх, входя под новым углом, выбивая из груди Шима скрипящий стон, раздирающий и без того саднившее горло.       — Мой Король, — Джеюн больше не медлил. Хисыну нравились статусы, но ещё больше — игральные карты, и он ничерта не станет делать с этим.       Входя с новой силой и под новым углом, Ли почти что терял себя, а комнату — наконец! — заполнили пошлые шлепки двух тел и звенящие в тишине голоса.       — Верно, — тяжело сбивчиво дыша, начал парень, — я твой Король.       И накрыл джеюнов член ладонью, оттягивая у основания, а после возвращаясь к головке, чтобы надавить на неё большим пальцем, и юноша вдруг ощутил, что собирался кончить только от этого незначительного движения. Ли стимулировал и спереди, и сзади, как о том мечтал Шим, когда оргазм волной накрыл хисыново тело, и парень с рыком стал вдалбливаться ещё глубже, ощущая, как сжимались мышцы Джеюна вокруг его плоти, пока он обильно кончал и не переставал надрачивать Шиму, выбивая из груди удовлетворённые стоны и просьбы о большем.       Юноша обильно излился следом, пачкая хисынову ладонь, стол под ними и, возможно, осеменяя бетонное покрытие где-то рядом, но это не имело никакого значения. Особенно тогда, когда хисынов член заменился тонкими пальцами, не позволяя пролиться и капле, а Шим тяжело дышал, чувствуя, как почти теряет сознания от накатившего удовольствия.       — Эта блядская задница была создана для такого порочного секса, — прошипел парень, поддаваясь так близко к красному уху и такой же алой щеке, что его дыхание обожгло кожу, казалось, буквально оставив на ней клеймо.       И всё же Джеюн не станет отрицать сказанного.       Однако Шим никогда не назовёт это любовью. Потому что не собирался обманывать ни себя, ни остальных. Никогда не скажет, что влюбился в Ли Хисына, потому что это не было правдой. Правдой было то, что ему нравился секс. Правдой было то, что хисыново тело могло его удовлетворить. Вот, что было правдой, которую Джеюн собирался заголосить на весь мир, если потребуется. Но Шим не любил опасного Хисына. Так же как Хисын не любил его.       У каждого из них были потребности: у Джеюна — в адреналине, потому что тот был его личным наркотиком, у Хисына — в свободе действий, и Шим был прекрасной игрушкой для этого.       У Шим Джеюна слишком большой долг, чтобы закончить всё сейчас. И снова, только Ли будет решать, когда и как всё закончится.       А пока, он собирался наиграться вдоволь.