Спасательный круг

Беговая дорожка автоматически «сбавила обороты», и я перешел на шаг. Размеренно идя по бегущему под ногами полотну, я посмотрел на секундомер. Десять минут… Жданов, какие-то десять жалких минут, и ты уже выдохся. Были времена, когда я бегал по часу, почти не сбивая дыхание и без того, чтобы пульс зашкаливал до величин, которые стопорят агрегат. — Говорила мама, курить вредно, — пробормотал я и выключил тренажер. Какое-то время побродил около приоткрытого окна, в который струился свежий весенний ветерок, восстанавливая дыхание. На улице стояла чудесная погода: еще не было адской жары, и в тоже время стояло приятное тепло, в самый раз, чтобы не включать кондиционер в помещении. Давненько я уже не был в зале. Но сейчас я терзал свое тело, испытывая какую-то сладостную боль. Вроде все накопившееся напряжение уходило вместе с этой пыткой. Перед этим я около часа ворочал штанги с разным весом, а теперь снова влез на тренажер, на этот раз уже для пресса. Не знаю, почему мне взбрело в голову сюда прийти, уже все готово к продаже акций отцу, а значит, моему отъезду. Завтра я подпишу бумаги, и буду свободен, как ветер. Новые машины уже в работе, персонал обучен. Зорькин так впечатлился новой техникой, что немедленно отвалил сумму, необходимую на замену всех машин. Полянский сделал хорошую скидку, мы заключили договор и производительность труда выросла чуть ли не втрое. Зималетто постепенно расплачивалось с долгами, и Зорькин работал последний месяц, о чем честно предупредил заранее. Мне было даже жаль, что он уходил, хороший оказался парень. В конце концов, мы нашли с ним общий язык. Натаскавшись вдоволь «железа», я принял душ и с наслаждением окунулся в бассейн. Вода приятно омывала прохладой каждую горевшую мышцу в теле. Проплыв несколько сотен метров, я лег на воду отдохнуть. Когда я закрыл глаза, передо мной снова возникло лицо этой девушки, помощницы Полянского. Такое лицо, мимо которого пройти нельзя, чем-то оно цепляло. Тогда и врезалось мне оно в память, еще на выставке. Что-то до боли знакомое было в этих высоких скулах и изгибе полных губ. У нее очень короткая стрижка, что чрезвычайно сексуально… Мне не нравились женщины с короткими стрижками, но этой девушке очень идет… Хочется взять в ладони этот стриженый затылок… Так, стоп! Достаточно, остановись! Мне довелось увидеть ее снова. Полянский взял ее на заключение сделки в ресторан. Стройная фигура, строгий светлый брючный костюм, терпкий, едва уловимый запах духов и эти темные дымчатые очки. Весь обед во мне горело дикое желание заглянуть под них. Во время нашей беседы она молчала, говорил один Полянский. Я украдкой поглядывал на нее, но лицо ее оставалось непроницаемым, как маска. Герман называл ее, кажется, Ульяной… Или Юлией. Я уже забыл. Я повернулся, сделал кульбит в воде и поплыл на спине. Во время переговоров Герман посматривал то на меня, то на девушку. Меня еще тогда удивил этот интерес — Полянский подписал контракт, практически не вникая в написанное, чем крайне меня удивил, с его-то буквоедством. Она только подала нам бумаги. Зачем он ее брал с собой? Похвастаться, что у него такая загадочная помощница? Мои размышления прервал звонок мобильного. Я подплыл к бортику и взял мокрой рукой трубку. Мама… Господи, я устал ей уже объяснять, что своих решений я не меняю. Наверняка она снова будет меня уговаривать остаться. — Алло? Я слушаю тебя, мама. Я слышал шум в трубке, как будто мама была за рулем. — Андрюша, послушай меня, пожалуйста. Ты совершаешь большую ошибку! Не делай то, что ты задумал, умоляю тебя! — О, старая песня, мама. Сегодня даже без прелюдии. — Сынок, ну пожалуйста! Как ты не понимаешь, что ломаешь себе жизнь? — Мама, ну почему ты так решила? — фыркнул я в трубку. — Почему ломаю? Я наоборот, строить жизнь свою еду! Мама тяжело вздохнула и выложила последний козырь: — Сынок, я разыскала Пушкареву. Ее зовут сейчас Ульяна Цветкова, и она работает у Полянского. Я даже адрес ее могу тебе дать. От неожиданности я чуть камнем не пошел на дно. — Что? Что ты сказала? Откуда ты знаешь, что это именно Пушкарева? — Я была у нее дома, мы разговаривали. — Мама, ну ты даешь! О чем же вы разговаривали? — Буду откровенна с тобой до конца, сынок. Я просила ее повлиять на тебя, чтобы ты никуда не уезжал. — Господи, мама! Сколько раз тебе говорить, что уговаривать меня бесполезно! Когда ты у нее была? — Так… Дай вспомнить. Я как раз была в салоне и по пути домой решила заскочить к ней поговорить. Это было несколько дней назад. — Но как ты ее нашла? Ну ты и разведчик! Мама вздохнула. — Долго рассказывать… Да и неважно это. Ты поговоришь с ней, сынок? — Не знаю, мам! А она что сказала? — Примерно то же, что и ты. Но это совершенно неважно, что она сказала! Главное — что скажешь ты! — Ну вот видишь… Мам, ты за рулем? — Да, я еду домой. Ты поговоришь с ней, Андрей? — Я не знаю, говорю же тебе! Алло! Черт, что за связь! Звонок прервался. Я стал снова набирать маму, но она была уже вне зоны действия сети. Наверное, кончился заряд. Ничего, позже перезвоню… Положив телефон на бортик, я истерически захохотал, стараясь не особо привлекать к себе внимание. Из глаз потекли слезы. Пушкарева — это Цветкова, и наоборот. Гениально! Так вот она кого мне напоминает! Паззл сложился. Эти полные губы, узкий подбородок и овальное личико с высокими скулами я недавно любил без памяти. Конечно же, забыть их трудно, если не сказать невозможно! Она коротко постриглась, надела дымчатые очки, и вуаля! Ульяна Цветкова собственной персоной! Недаром говорят, хочешь хорошо спрятать — спрячь под носом. Она была у меня под носом все это время, а я чуть Землю не перевернул, ища ее! Но Герман хорош! Ни словом не обмолвился, что моя Катька у него работает! «Она была с мужчиной… И, похоже, там все серьезно»… «У него странное имя, то ли Роберт, то ли Рудольф»… — Полянский, ты в курсе, что у тебя странное имя? — обратился я к воображаемому оппоненту. Вдоволь насмеявшись, я вылез из воды, вытерся полотенцем и пошел в раздевалку. В теле была необычайная легкость, в голове тоже. Когда я высушил голову феном, в раздевалку вошел Полянский собственной персоной со спортивной сумкой на плече. Увидев меня, обрадовался: — О! Андрей! Сколько лет, сколько зим! Ты пришел или ушел? Мы поздоровались за руку. — Привет! Я уже почти ушел. — Да? Жаль… Я думал, мы разомнемся на ринге, раз ты уже здесь. — А ничего! — сказал я, ставя свою сумку назад в шкафчик. — Сегодня я не тороплюсь. Лицо Германа просветлело. — Да? Отлично. Тогда я разогреюсь, и мы начнем. Пока Полянский разминался, я готовился к бою. Под ложечкой даже защекотало, вроде мне предстоял какой-то реальный бой с настоящим спортсменом. Перебросившись ничего не значащими фразами с администратором клуба, которая с милой улыбкой выдала мне две пары перчаток, и я попросил эластичные бинты для себя, зафиксировать запястья. Когда все было готово, я влез на ринг и стал молотить грушу. Через какое-то время ко мне поднялся Герман. — Ну, поехали. Мы поприветствовали друг друга ударом в перчатки, и я стал наносить ему удары, сначала легкие, а потом все сильней и сильней, целясь ему в скулу. Герман это почувствовал, и когда я пропустил парочку болезненных ударов от него, я разозлился окончательно. Сильный хук слева и снизу отбросил его в угол. — Жданов, ты озверел? — крикнул он, вскакивая на ноги. — Что ты творишь? Но кровь уже ударила мне в голову, и пелена ярости застилала глаза. Удары посыпались градом на Полянского. Он тоже разозлился. — Ну, держись! Он сначала защищался, потом перешел в атаку. Затем резким и точным движением съездил мне в глаз. В голове что-то взорвалось, я упал, не понимая, где нахожусь. Перед глазами все поплыло. — Так, брек, Андрей! — крикнул он. — Хватит на сегодня! Я, кажется, рассек тебе бровь! Очнулся я, сидя на стуле с мешком льда на брови. Голова моя подпирала стенку, а Полянский держал пузырек с перекисью, видимо, взятым в клубной аптечке, и окровавленным куском ваты. Я посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев горели. Кто-то стянул с меня перчатки, наверное, тоже он. — Объясни мне, что на тебя нашло? — донесся его голос, как сквозь вату. — Чего ты так озверел? Я отстранил его руку и попытался открыть глаз. Глаз заплыл и не открывался. Полянский дрожащими пальцами пытался налепить пластырь. — Блин, сочится! Пластырь отваливается. Видимо, нужно накладывать швы. Поехали, отвезу тебя в травмпункт. Дай мне ключи, поедем на твоей машине. Я бросил ему ключи. Он забрал свою сумку и мою, забросил обе в багажник машины, я устроился на переднем сиденье полулежа, размазывая сочащуюся кровь кулаком по виску. Герман спросил: — У тебя салфетки есть? Инфекцию занесешь… — Были где-то. Я порылся в бардачке, но салфеток не нашел, только тряпку для протирки стекла. — Лучше уже рукавом вытираться, чем грязной тряпкой, — изрек Полянский. Он завел двигатель моей машины и тронулся с места. Я взял лед и прислонился головой к дверке. — Ты себя нормально чувствуешь? — озабочено спросил друг, искоса бросая на меня взгляды.— Извини, я не хотел. Ты разозлил меня и вынудил защищаться. — Ладно, проехали, — буркнул я. — Сам виноват. Нечего было переть на рожон… — А что это было вообще? — Забудь, говорю… Герман пожал плечами и дальше мы ехали молча. В травмпункте мне наложили два шва и обработали рану. У меня даже получилось слегка разлепить глаз. — Здорово вас угораздило, — сказал доктор, протягивая мне рецепт на «болтушку». — Помимо примочек, советую вам пару дней отлежаться. У вас легкое сотрясение мозга. И продолжайте сегодня прикладывать лед, только осторожно, не простудитесь. — Два идиота, — сказал я. — Меры не чувствуем. — Всего хорошего, — улыбнулся доктор. Мы попрощались и вышли. — Я отвезу тебя домой, — сказал Герман. Мы снова сели в машину. До моего дома было недалеко. — Нравиться мне твоя тачка… Очень мягкий ход. Андрей, извини, что настаиваю, но что на тебя нашло сегодня? Ты никогда не отмачивал такие коленца. — Я знаю, что у тебя работает Катька. — Какая Катька? — Моя бывшая… секретарша. — Ах, Катька! — Герман провел тыльной стороной кисти по лбу. — Да, работает. Только ее Ульяна зовут. — Здорово! — ехидно протянул я. — Спелись, за моей спиной… А мне можно было сказать? — Это ты из-за этого нервный такой? — Считай, что да! Герман немного помолчал, потом сказал: — Наверное, ты прав. На твоем месте я бы вел себя точно также. Только это было ее желание — скрыть свое настоящее имя и место работы. — Это ты ее переманил к себе? — Неправильная постановка вопроса, Андрей. Я не переманил, а предложил. А она согласилась. Я хмыкнул: — Согласилась! Как у тебя все просто! А то, что я землю рыл, разыскивая ее, тебе фиолетово! Ты спрятал ее у меня под носом и корчишь теперь из себя святошу! Герман помолчал немного, затем сказал: — У меня был свой, шкурный интерес в этом тоже. Она нравится мне, и я хотел, чтобы она поскорей тебя забыла. Я был бы счастлив, если это так и было… — Продолжай! — Но она все еще любит тебя, и я ничего с этим сделать не смог… Повисла пауза. Герман притормозил около моего дома. — Ты себя хорошо чувствуешь? — Да нормально. Жить буду! И спасибо, что подвез. — Не за что. Для чего нужны друзья? — Герман… Прости меня. — Да ладно, Андрей! Проехали. А насчет Екатерины не переживай. Она сама обязательно примет какое-то решение… Впрочем, я, кажется, знаю, что это будет за решение. — Поднимешься ко мне? Пропустим по стаканчику… Ты же теперь не на колесах. — Да, пожалуй. Нужно немного встряхнуться. Мы поднялись ко мне. В коридоре я посмотрел на себя в зеркало. Прямо над глазом красовалась красно-буро-фиолетовая шишка, а вместо глаза была узкая щелочка. — Мдя, красавчик, — сказал я себе. — Ничего, шрамы украшают, — сказал Герман. — Где у тебя стаканы? — Там, поищи в баре. Я снял испачканную кровью одежду и переоделся в чистое. На столе стояла бутылка виски, найденная Германом в баре и два стакана. Я плеснул немного в оба, мы чокнулись и выпили. — Блин, печет! — Полянский схватился за губу. — Где-то ссадина есть. — Ты любишь ее? — спросил я. — Кого? Екатерину? Не вижу смысла теперь это скрывать… Да. — У вас что-то было? — Нет, успокойся. Ничего у нас не было. Она хотела однажды… Ну, ты понимаешь. Но я не разрешил. Про себя я вздохнул с облегчением. Честно, не знаю, как бы я отреагировал, узнав, что она могла принадлежать другому. Я разлил по стаканам еще немного виски. — Когда ты уезжаешь? — помолчав, спросил Герман. — Я хотел продать акции, и уехать как можно скорее. Но теперь я хочу поговорить с Екатериной, и тогда принять решение. Все равно я не могу завтра в таком виде появиться перед отцом и юристом. Нужно, кстати позвонить ему, отменить встречу. Я потянулся за телефоном, но дисплей зажегся у меня в руке. Входящий от отца. — О, как раз папа звонит, — сказал я и принял звонок. — Привет, па! Хорошо, что ты позвонил. Я не смогу завтра подписать бумаги. Ты можешь отменить встречу с юристом? — Андрей, выслушай меня, — сказал отец. Его голос дрожал, от чего у меня пошел мороз по коже. — Мама попала в аварию! Она в больнице, ее готовят к операции. Запиши адрес… Я схватил ручку и салфетку, записал адрес и нажал «сброс». Рука повисла под тяжестью телефона. — Что случилось, Андрей? На тебе лица нет! — Мама попала в аварию, — сказал я внезапно осипшим голосом. — Ее готовят к операции. — Господи, кошмар какой! Поехали! Мы вскочили опять в машину, и Герман на большой скорости погнал в больницу. На посту я спросил, в какой палате находится мама. Нам показали, и мы с Германом подошли туда. В большом окне я увидел бледную маму и сидевшего рядом с кроватью отца в халате, накинутом на плечи. Он держал ее за руку. — Вы родственники? — услышал я за спиной. Обернувшись, я увидел доктора, который вскользь посмотрел на мою шишку над глазом. — Я — сын, — сказал я. А это мой друг. Как она, доктор? — У нее был сильный удар в живот, разрыв селезенки и, как следствие, сильное внутреннее кровотечение. Уже готовят операционную. Это самое проблематичное. Остальное — пустяк: ссадины, царапины. Переломов нет. — Слава богу! Вам что-то нужно? Лекарства там? — Нет, только кровь, причем очень срочно. Ей требуется вливание. — Отлично, — сказал я, — возьмите у нас. — Какая группа? — спросил доктор. — Вторая положительная. — У меня третья положительная, — сказал Герман. Врач качнул головой. — У вашей матери крайне редкая группа крови, четвертая отрицательная. Вы ей не подойдете. Ваш отец пообещал достать кровь, но на это нужно время. А нам нужно очень срочно. — Что же делать? — спросил я. — Неужели нельзя влить другую группу? — Этой группе можно вливать только такую же кровь, в крайнем случае, группу другую, но обязательно с отрицательным резусом. Но такой крови должно быть гораздо меньше. Мы взяли кровь у одной барышни, приехавшей с Павлом Олеговичем. У нее третья отрицательная. Этого как раз хватит, чтобы дотянуть до того момента, пока не найдут нужную группу. — Где она, эта барышня? Я могу ее поблагодарить? — Конечно, можете, — сказал доктор. — Она в ординаторской. Ей немного стало дурно после сдачи крови, я пустил ее отдохнуть. Мне захотелось отблагодарить эту девушку. Я пошел по коридору, читая таблички на дверях и ища кабинет докторов. Дошел до окна в конце коридора, но ординаторской не было. Я спросил у сестры на посту, оказалось, что я шел не в ту сторону и развернулся обратно. Телефонный звонок разорвал тишину больничных коридоров. Идиот! Забыл поставить трубку на беззвучный режим. Это звонила Надежда. — Привет, Андрей! Как я рада тебя слышать! Как ты? — Привет! Неважно… Мама попала в аварию, сейчас в операционной. Поговорив немного о мамином состоянии, я собрался с духом и сказал: — Надюш, прости, я не смогу к тебе приехать. На том конце молчание. Я уже хотел спросить, слышат ли меня. Наконец, Надежда спросила: — Это из-за мамы? — Нет, вообще не могу. Мое место здесь. Надь… прости меня, я не смогу тебя сделать счастливой и не буду портить тебе жизнь. Надя помолчала. — Ты так и не разлюбил ее? — Нет, не разлюбил. — Ты нашел ее? Поговорил с ней? — Нет, не нашел пока. Но дело не в этом! Она здесь совсем не при чем. Просто я считаю, что так будет лучше для нас обоих. Я думал, что смогу, но, как видишь, — плохо старался. Ты простишь меня? — Я постараюсь, Андрей. Будь счастлив, и пока! Нотки обиды звучали в ее голосе. — Подожди, Надя… Я не хочу, чтобы мы вот так распрощались. Мы же останемся друзьями? Снова пауза. — Хорошо, Андрей, прости мой тон, пожалуйста. Ты всегда можешь мне позвонить, или приехать, в любое время. — Это ты меня прости, если сможешь. Буду иметь ввиду. Пока, Наденька. — Пока… Скорейшего выздоровления твоей маме. — Спасибо… Я нажал «отбой». На душе кошки скребли. Многократно расставаясь с женщинами, никогда не жалел об этом, но не сейчас… Старею, наверное. Надеюсь, что со временем она поймет и простит меня. Я снова начал искать эту чертову ординаторскую. Сестра сказала, что мне нужно повернуть налево. «Налево» вылилось в еще один длиннющий коридор, от которого отходил еще один. Как они сами ориентируются в этих лабиринтах? Повернув за угол, я увидел Полянского. Он говорил с какой-то девушкой. Присмотрелся — девушка была похожа на его помощницу — худенькая стройная фигурка в темных очках, и короткая стрижка. Теперь-то я уже знал, что это Катерина! Я на всех парах помчался к ним, забыв даже о том, что я хотел сообщить Герману, что кровь для мамы нашлась. Но Катя вдруг увидела меня и стала быстро удаляться. — Андрей! Полянский перехватил меня за руку. — Андрей, постой! Куда ты так торопишься? Скажи — как Маргарита Рудольфовна? — Все нормально, — сказал я ему, смотря вслед Катерине, которой и след простыл. — Отец нашел кровь, маму готовят к операции. Гер, я спешу! — Куда ты так торопишься? Сцепив зубы, я прижал его к стенке. Мне снова очень хотелось набить ему морду. — У меня сейчас мало времени… Мы потом поговорим. Герман отвел глаза. — Прости, повторю ещё раз, но это было ее желание — не выдавать себя. Она и мне разрешала себя по имени называть, только Ульяна. Внезапно весь мой порыв испарился, я сдулся, как воздушный шар. Я убрал руки. — Как она здесь очутилась? — Приехала с Павлом Олеговичем… — Все понятно… Значит, это она отдала свою кровь для мамы. Прости, Гер. Потом поговорим! И я нырнул в тот же коридор, в котором исчезла Катя. Но, естественно, что никого я там не обнаружил. Одна из дверей вела на лестницу, которая вела в какой-то хозблок. Спустившись на первый этаж, я очутился около черного хода. Обычно такие двери закрыты на замок, но мне не могло повезти в тот день. Дверь была открыта. Она снова ушла от меня! Саданув в железную дверь кулаком, я побрел через больничный двор в холл. Поднимусь к матери, а затем возьмусь за Германа. Он мне точно выложит где и как мне ее разыскать, иначе нашей дружбе конец. Лифтовая дверь распахнулась на седьмом этаже — и я замер. Передо мной стояла Екатерина собственной персоной. У меня судорожно сжималось горло, я не мог выдавить ни слова. Сколько раз я представлял себе эту встречу, сколько слов я подобрал, чтобы начать разговор… Но сейчас, мы просто стояли и смотрели друг на друга. Я протянул руки и снял эти чёртовы очки. Такие знакомые и любимые глаза смотрели на меня. Катя протянула руку, и едва дотронулась до разбитой брови. — Что с тобой? Ты снова дрался? Я схватил ее в объятия. — Катька, любимая! Да, я дрался! За тебя! Наконец-то я тебя нашел! Глаза моментально увлажнились: — А я тебя! Мы слились в долгом поцелуе. Долгом, черт возьми, бесконечном поцелуе, который я ждал столько времени! Она не отталкивала меня, наоборот, не выпускала из объятий, пока не закончился вдох. Мы остановились, тяжело дыша. — Как мама? Что-то уже известно? Кровь привезли? Как прошла операция? — Не знаю, их нет в палате. Ни мамы, ни отца. Наверное, она в операционной. — С кем подрался? — С Полянским! это его рук дело. Увидев, что она хотела что-то возразил, накрыл ее губы своей ладонью: — Но! Это был честный бой, на ринге. Я проиграл. — Ты выиграл, наоборот! Глупый… — Я знаю… Спасибо тебе за кровь, за маму. Ты спасла ей жизнь. — Разве я могла поступить иначе? Снова объятия, поцелуи… Не знаю, сколько времени прошло. Даже не задумывался о том, почему около лифта вдруг не было людей. Я уткнулся ей в шею: — Почему ты вернулась? — Забыла свою сумочку в ординаторской. — Очень удачно ты ее забыла. — Да, наверное. Андрюша, отвези меня домой, пожалуйста! Здесь мне неуютно, обстановка такая, сам понимаешь… Я подхватил ее на руки: — Конечно, понимаю! Отвезу, прямо домой! К нам домой! Донорам нужен отдых и усиленное питание! Я вызвал лифт. Голова любимой лежала на моем плече, а я боялся пошевелиться, мне казалось, что это видение, сон. Вот сейчас я разожму руки и она исчезнет. Удобно устроив ее на заднем сидении, повез к себе, где так же на руках донес до квартиры и уложил, как ребенка, на диване в гостиной, укрыв хорошенько пледом: — Удобно? — Очень! Лучше места не пожелаешь! — Хорошо, лежи, а я в магазин. Донорам нужно пить красное вино, чтобы восстановить запасы крови. Ну и закуски там куплю какой-то. А ты отдыхай и не думай вставать! Она слегка улыбнулась и кивнула, а я пулей вылетел в магазин, откуда притащил два огромных пакета с едой, позвонив отцу, чтобы узнать как мама. Кровь отец привез, операция прошла успешно. Папа сказал, чтобы я приезжал завтра, а сегодня с мамой побудет он. Пока я занимался приготовлением еды, Екатерина уснула. Я не будил ее до самого вечера, а откупорив бутылку вина, сидел, держа в руке бокал с вином рядом, и любовался на знакомые черты. Похудев, она приобрела совершенное обаяние, от которого было тесно в груди. Наконец она открыла свои бездонные глаза, улыбнулась. — Выспалась? — спросил я. — А теперь есть. Налив немного вина по бокалам, взял свой и сказал: — За то, чтобы нам больше никогда не расставаться. — Никогда-никогда? Я улыбнулся: — Никогда-никогда! Уже совсем стемнело. Мы лежим, обнявшись, и я боюсь ее выпустить даже на минуту, чтобы она снова не исчезла из моей жизни. Ее палец выписывает легкие кренделя на моей груди, периодически задевая цепочку, ее подарок, которая тихонько позвякивает в тишине. — Поразительно, — говорит она. — Никогда не думала, что ты будешь носить мое кольцо. — Ну, а как иначе? Я же люблю тебя, и все время любил, несмотря ни на что! Я поднимаю голову, расстегиваю цепочку. Кольцо занимает свое место. — Велико стало, надо же, — смеется она. — Снова придется нести к ювелиру. Кончиками пальцев она поглаживает мою грудь. Я любуюсь кольцом, на котором таинственно блестит в сумерках комнаты черный камень. Ее ладонь замирает немного левее. — Ого, как сильно оно бьется! — Я, наверное, схожу с ума! Боюсь, что ты потеряешься снова. — Не потеряюсь… Обещаю. Она помолчала, моя рука легла на ее руку. — Ты простишь меня? — За что? — За то, что сомневалась в тебе! За то, что сменила имя! За то, что исчезла! — Ну, конечно, прощу! Уже простил! Я всегда буду тебя любить, будь ты хоть Катя, хоть Ульяна. А Катей мы дочку назовем. — Знаешь, Андрей… У нас должен был быть ребенок, но на почве стресса… У меня была замершая беременность, так сказал врач. Не было никаких шансов на сохранение. Я напрягаюсь, затем нежно целую ее в лоб, слегка сжимаю руку: — Ничего… У нас еще будут дети, Катюша! Много… Два мальчика, и… — Две девочки! — выпалила она, и мы вдвоем смеемся. — Кать? — М? — А как ты оказалась с отцом в больнице? — Я приехала поговорить с тобой, поднялась предварительно к Кольке. Павел Олегович был как раз у него. А тут ему позвонили из больницы… Я попросилась поехать с ним. Надеялась, что ты приедешь тоже… — Не продолжай… Я все понял. Повернувшись к ней, снова коснулся ее мягких губ, а бархатистость кожи обнаженной груди и едва уловимый запах её сводили с ума… Позже она лежала на моей груди, слушая глухие и тяжелые удары моего сердца, пока не уснула, а я еще долго не спал, боялся шевельнуться и потревожить ее. Я все не мог поверить, что она здесь, со мной, мы снова вместе. Надеюсь, уже навсегда!