твой домашний кот.

Киёми не бросает. Она приходит в себя через полторы недели. Кашляет, бредит и зовет его. Ни маму, ни сестру, а его.  Шота склоняется к ее лицу, тычется лбом в висок и сжимает женскую ладонь в своих. Ее руки покрыты бинтами, под ними, он уверен, новые шрамы и пальцы, изящные пальцы Киёми, переломаны. Она успокаивается, стоит ему упасть на колени рядом с койкой и глухо шептать обещания.  Айзава обещает быть рядом всегда: и в горе, и в радости. Он слепо обещает то, что давно хотел сказать. Киёми глухо хрипит его имя, приоткрывает свои глазки и начинает плакать, тут же теряя сознание. Айзава подскочил на ноги, второй рукой касаясь женской щеки, и прижимается лицом к её виску, роняя на белую наволочку, пропитанную запахом лекарств, слезы. У любимой бледная кожа, на мягких губах не заботливая улыбка, а на щеках нет притягивающего румянца. Волосы сальные, хаотично раскиданные по подушке и отрезанные по плечи — ухаживать за длинными локонами, мягкими на ощупь, тут, в больнице, никто не собирался. — Айзава-сенсей, как она? Иида Тенья ловит его у автоматов с кофе и разными снэками. Шота стирает с глаз слезы, поворачивается в сторону ученика и проходит мимо, садясь на больничную лавочку. Сальные волосы закрывают его лицо. — пришла в себя один раз, и то бредила, — хрипло отзывается он и подтягивает пластиковый стаканчик к губам. Тенья оборачивается к нему. — как остальные? И даже сейчас он волнуется о других: о Киёми, об учениках, но ни о себе. Иида хмурится, присаживаясь рядом с ним, аккуратно упирает костыль в запачканный грящной обувью кафель и не смотрит на него. Шота и правда выглядит отвратно. — подумайте о себе, Айзава-сенсей. Вы из больницы не вылазите. Разве такого хотела сенсей? Она бы вас отругала. Айзава сглатывает последний кофе с дна(крупицы неприятно оседают на корне языка), жмурится и пытается прогнать боль. — не сыпь соль на раны, Тенья. Иди на процедуры, или куда тебе там. Отдыхай. И, поднявшись с скрипнувшей лавочки, уходит. По пути кидает в мусорку пластиковый стаканчик, шаркает ногами по кафелю и сует руки в карманы. Второй раз Киёми пришла в сознание через пару дней. Она даже пыталась говорить, но получалось лишь кивать на вопросы врача. Она смотрела на Шоту слезящимися глазами, растягивала сухие губы в усталой улыбке и, он по лицу видит, хотела, чтобы врач ушел скорее. А Айзава стоит у неё в ногах, ковыряет заусенец на большом пальце и дождаться не может, пока прикоснется к ней. Врач уходит скоро. Бросает на него странный взгляд, тихо закрывает седзе за собой и качает головой. Айзава бросился к Киёми, теряя на ходу белый халат, упал на колени и аккуратно, словно касаясь фарфоровой куклы, провел кончиками пальцев по её щеке. Киёми смотрела в его глаза с нежностью. так же, как и делала это раньше. Для Айзавы Киёми - куколка, которую он не сберег. — я так боялся, Киёми, я так боялся…  Мужчина утыкается лбом в женское плечо, правой рукой сжимает её пальцы и пытается успокоиться. Киёми вздохнула, чуть наклоняя голову к нему, и прикрыла глаза. Шота поднял голову, наклонился к женскому лицу и прижался губами к её. У неё губя сухие, колючие, с металлическим привкусом крови, но до ужаса любимые и приятные. Девушка ему отвечает, и их поцелуй пропитан нежностью. Она отвечает слабо, еле шевеля губами, и слегка сжимает его пальцы в своих. *** В следующий раз, стоит ему прийти к ней, Киёми уже ругалась:слабо хрипела на пришедших к ней учеников(они и правда волновались. Киёми-сенсей, за что ты так?), но продолжала обнимать плачущую Джиро.  — о, ты помыл голову, — подкалывает, зараза. — у меня бы есть, что мыть. Она закатила глаза и провела взглядом по букету белых лилий, протягивая к нему руку. Шота наклонился, коротко целуя ее в сухие губы(потом он обязательно принесет её любимое масло для губ с вкусом дыни), и выпрямился, покрываясь мурашками от слабо царапнувших по шее ногтей. — урод, — цокает она. — я твое гнездо отрежу скоро. Шота разворачивается, делая три шага к стулу. — не завидуй, — скрипнув стулом по полу, Айзава развернулся к ней. — чему завидовать то? Смотри, как бы вши не завелись. Выселю. Бакуго Кацуки протянул ей забинтованную ладонь, намекая на «пять», и гадко ухмыльнулся. Киеми стукнула ему по ладони своей, слегка улыбнулась и взглянула на подозрительно притихшую Джиро. Айзава сел на стул, бросая взгляд на учеников, и нахмурился. — ты при параде сегодня, — сказала Киёми, обводя его взглядом. — что-то случилось? — по родителям ездить. Киеми протянула руку к нему и зарылась пальцами в волосы, смотря с сожалением. — прекрати так на меня смотреть, — он щекой льнет к женской руке и прикрывает глаза. — ты не виновата. Киёми ничего не отвечает. — главное, что вы в порядке, сенсеи! — воскликнула заплакавшая Урарака и принялась вытирать слезы. Изуку, стоя рядом, обнимает девчонку за плечи. — не думаю, Айзава-сенсей, что родители будут кричать, — отозвалась Хагакурэ. — ну, мои уж точно… — ага, кричать не будут, — Киёми кивнула. — просто разревутся и начнут бить тебе лицо. Знаешь, будет лучше, если такие родители попадутся тебе первыми – побьют, хоть дальше ездить не придется. Девушка слабо улыбнулась. — почему именно ты этим занимаешься? Не Всемогущий там, или Ямада…