Рецидив

      Тэхён смотрит на открытый диалог с отправленным минут сорок назад сообщением. Усмехается себе под нос и тянется за сигаретой. Чонгук даже не прочитал…       Он действительно его обидел. Чон ведь ничего плохого не желал, только помочь хотел искренне и переживал за него тоже искренне, а Тэхён вновь выпустил иголки и стал защищаться, ведь его застали в уязвимом состоянии. Его видели разрушенным, слабым.       Ким оставляет сигарету в пепельнице и поднимается, чтобы налить чай. Прошлый остыл, и он по неосторожности стряхнул в кружку пепел.       В дверь звонят. Тэхён замирает у раковины. Выключает воду и прислушивается, но звук повторяется. Он как маленький выглядывает в прихожую, гипнотизируя взглядом дверь. Где-то на подкорке возникает желание громко объявить, что взрослых нет дома, и он усмехается с собственной глупости.       Открывает дверь и отступает на шаг, оглядывая широко раскрытыми глазами Чонгука. Он тяжело дышит, словно бежал сюда со всех ног, и бегает глазами по лицу Тэхёна, пытаясь найти в нём что-то, какую-то эмоцию.       — При…       Чонгук делает шаг и прижимает его к себе. Ким изображает статую с минуту, пытаясь осознать происходящее, и обнимает в ответ, ныряя руками под расстёгнутую куртку.       — Прости меня, — выдыхает Чонгук, стискивая его в руках сильнее.       — Я тоже должен извиниться. Я повёл себя очень грубо.       — Я понимаю почему. Я тоже… повёл себя неправильно. Не должен был лезть не в своё дело.       — Ты просто волновался… — Тэхён отстраняется и несколько секунд просто смотрит на него. — Чай, кофе?       — Чай, — улыбается Чонгук и снимает с себя куртку.       Тэхён домывает свою кружку и достаёт из шкафа ещё одну с чёрным котом. Вытаскивает чайные пакетики и даже находит овсяное печенье.       Чонгук заходит на кухню. Находит глазами Тэхёна у столешницы — худого, ссутулившегося. В старом кардигане.       Сердце сжимается, потому что теперь Чон знает, чей это кардиган. Подходит ближе, тихо, обнимает со спины, уткнувшись в копну чёрных кудряшек, и вдыхает аромат яблочного шампуня.       — Ты чего?       Тэхён поворачивается в кольце рук, наталкиваясь на печально-нежный взгляд.       — Хосок и Юнги всё мне рассказали.       Ким моргает. Решает, что ему послышалось.       Они не могли. Это слишком больное, слишком личное. Юнги и Хосок ни за что бы так не поступили…       Однако во всей гамме чувств, плещущихся в глазах Чонгука, Тэхён понимает, что он действительно знает всё.       — Не смей…       — Это не жалость, — обрывает его парень. — Я лишь… хочу тебя поддержать.       Тэхён смотрит на него недоверчивым испуганным зверьком.       Чонгук чувствует необходимость сказать это, признаться. Открыться, наконец. Явить то, что скрывал в себе столько лет. Даже если Тэхён не примет, даже если откажется от него. Щёлкает чайник. Ким хочет обернуться и залить кипятком пакетики чая, но Чонгук огорошивает его:       — Ты мне нравишься.       Он замирает в полуобороте, только поворачивает к нему голову.       — Что? — Ким не замечает, как спрашивает вслух, тихо.       — Я влюблён в тебя, — раскрывает душу Чонгук. — Года… три уже. Думал, переболело, забылось, но когда ты вернулся…       Тэхён теряется. В пространстве и времени, в веренице событий и фраз, что услышал за последние полчаса, во всей куче вещей, которые предстоит осознать, принять и разложить в голове по полочкам.       Чонгук? Влюблён в него?       Хочется усмехнуться, мол: как же, Чон, да в такого, как он? Но… Анализируя его действия, Тэхён может в это поверить. Во взглядах, в жестах, в действиях этого парня всегда было что-то такое непонятное, неизвестное, но явное. Что-то выходящее за рамки дружбы, что-то намного теплее, ласковее, нежнее.       — Прости, я вывалил на тебя всё это, — сразу отступает Чонгук. — Я знаю, что тебе не нравятся парни, и всякие влюблённости тебе сейчас не нужны, я просто…       — Нравятся.       Чон закрывает рот так резко, что клацают зубы. Смотрит на него большими глазами, не может осознать, что действительно это услышал.       — Но ведь… — «…ты встречался с Юной», — хочет сказать, но Тэхён его обрывает:       — Я бисексуал.       Чонгук не понимает, какая из эмоций сильнее: шок или радость. Что-то внутри искрится, разрастается и вот-вот взорвётся фейерверком. У него есть шанс.       Он делает ещё один шаг навстречу, хочет обнять, но в последний момент кладёт ладони на столешницу, вынуждая Тэхёна упереться в неё поясницей. Смотрит в глаза, но взгляд то и дело спускается к пухлым губам.       — Я не жду, что ты ответишь мне взаимностью, — произносит тихо, а Тэхён ловит каждое слово. — Просто… разреши мне быть рядом с тобой. Быть другом, поддержкой, человеком, которому ты можешь позвонить посреди ночи и рассказать обо всём, что тебя тревожит…       Он тараторит и тараторит. Тэхён слушает вполуха, рассматривает его лицо, пытается поймать неуверенный взгляд. Чонгук нервничает, и скорее не просит, а умоляет подпустить ближе.       Тэхён не знает, правильно ли поступает, и не хочет сейчас анализировать и думать. Просто отпускает ситуацию, поддаётся мелькнувшему желанию. Холодные ладони ложатся на щёки Чона, а искусанные губы накрывают его, обветренные.       Чонгук замирает, широко распахнув глаза.       Тэхён целует его первый.       Руки охватывает мелкая дрожь, он ныряет под кардиган, сжимает талию, притягивает ещё ближе, словно впитать себе под кожу хочет. Сердце неугомонной птичкой трепыхается в груди, сходит с ума от нахлынувших волной чувств. Чонгук забирается под ткань домашней футболки, оглаживает спину, целует напористее, просто не в силах с собой совладать. Сколько ночей он мечтал об этом моменте? Сколько раз представлял, как это будет? Что тогда испытывал — неважно, в реальности всё происходит ярче, чувственнее, нежнее. Он готов верным псом лечь у ног Тэхёна, горы свернуть, достать с неба звезду, если тот только захочет, сделать что угодно, чтобы Ким понял, насколько сильны его чувства.       Тэхён отстраняется, собираясь напомнить о чае, но Чонгук целует его снова, снова и снова. Секунды, минуты, может, даже часы — неизвестно, сколько времени они обмениваются нежностью в полутьме кухни, но, когда губы начинают гореть, Тэхён отстраняется первый. Снова.       — Чайник остынет, — напоминает парень, отворачиваясь и наконец разливая в кружки кипяток.       А Чонгуку до этого чая дела нет. Перед глазами только Тэхён.       Они оставят кружки на столе и выйдут на балкон, чтобы скурить сигарету на двоих, и целоваться между затяжками. Будут крошить печенье на стол, разговаривать долго, касаясь коленками под столом и руками на. Тэхён проводит его в комнату, предоставив возможность рассмотреть статуэтки, книги, фоторамки и плюшевые игрушки, рассказывая маленькую историю про каждую вещь. И Чонгук ещё не раз прервёт его поцелуем, потому что дорвался, потому что теперь может делать это свободно и при любой возможности.

***

      Третий будильник нарушает утреннюю тишину комнаты, и Юнги, раздражаясь от мерзкого звона, что вырывает его из сна который раз, пихает Хосока в плечо, чтобы выключил наконец и проснулся.       Чон мычит что-то нечленораздельное, смахивает по экрану и смотрит на время, откладывая телефон на тумбочку.       — Если эта хрень прозвенит ещё раз, я придушу тебя, — бормочет в подушку Юнги, отворачиваясь от него, и натягивает одеяло.       Хосок улыбается. Они спали сегодня вместе. И хотя Юнги ворчал вечером, угрожая, что скинет его с кровати, если Чон станет закидывать на него конечности и стискивать во сне, как плюшевую игрушку, в итоге же сам жался к его боку, переплетая под одеялом ноги и дыша в шею.       Он поворачивается на бок. Кладёт ладонь на спину Мина, поглаживает, подбираясь к шее и стаскивая одеяло вниз. Юнги, провалившийся в дремоту, только плечами дёргает от ощущения зябкости. Хосок вдыхает аромат цитрусового шампуня с мятных пушистых волос и оставляет лёгкий поцелуй на спине. Затем ещё один, и ещё, и ещё, подбираясь к плечу. Рука под одеялом скользит на живот, прижимает ближе.       — Хватит меня облизывать, — ворчит Юнги, под мягким натиском переворачиваясь на спину. Хосок тихо усмехается. Ему открываются ключицы, шея и грудь. Он согревает их поцелуями ласковыми, нависает над Юнги. — Ты опоздаешь на пары, — произносит, стараясь игнорировать поцелуи, ползущие вниз по животу.       — У меня есть ещё минут десять, — облизывается Хосок, цепляя резинку его белья. Тянет ткань вниз, высвобождая возбуждённую плоть. Юнги распахивает глаза и хочет сесть, но вздрагивает от ощущения горячей влажности на члене и валится обратно на подушку.       — Блядь, — постанывает, закрывая глаза рукой. Хочет отпихнуть его от себя, упирается ногой в грудь, но Хосок перехватывает его голень и закидывает ногу на своё плечо. Скользит ладонями по бёдрам, подбирается к тазовым косточкам и оглаживает их большими пальцами. Юнги тянется к его рукам, желая убрать от себя, чтобы вернуть себе контроль, но хитрый Чон лишь переплетает их пальцы и берёт глубже. Юнги выгибается, не сдерживая стонов, и мелко дрожит. — Хосок, — шепчет, намекая, что вот-вот кончит, и сильнее сжимает его руки. Чон насаживается максимально, как только способен. Мин вздрагивает, невольно пытается колени свести и кончает с громким стоном. Обмякает, чувствуя мелкую дрожь в теле и растекающуюся волну тепла.       Хосок глотает и вытирает белёсые капли с губ ухмыляясь.       — Позавтракал, получается.       — Какой же ты придурок, — Юнги закрывает лицо руками.       — Не говори, что тебе не понравилось, — усмехается и ловит его за щиколотку, прежде чем ступня врежется в его плечо.       — Вали на учёбу.       — Ты такой ворчливый дед, — целует коленку, — но я всё равно тебя люблю.       Юнги отнимает руки от лица и смотрит на него.       — Верни мне одеяло, извращенец.       Хосок возвращает и возвращается сам, укладываясь рядом, закидывает на себя чужое бедро и поглаживает ягодицу, сжимая.       — Не смей меня целовать после этого.       — Как я пойду на пары, когда тут ты такой котёночный в тёплой постели? — улыбается, любуясь недовольно-сонным лицом.       — Хосок, ты и так дохрена пропустил. Ноги в руки и марш в университет.       Чон строит грустную моську, но эффекта это никакого не оказывает. Тогда, вредничая, он шлёпает Юнги по заднице, тут же получая толчок в плечо, и сваливается на пол смеясь. Мин кутается в одеяло, как в кокон, только глаза и мятные волосы торчат.       — Всё, ухожу. Досыпай. — Целует в макушку и выходит из комнаты.       Юнги слышит, как закрывается дверь в комнату, и улыбается.

***

      Хосок забегает в университет за несколько минут до начала пары и встречает в коридоре Намджуна и Чимина. Пак с шопером на плече, из которого торчит шарф и шапка, что-то говорит, кажется, волнуясь, потому что Джун успокаивающе гладит его по голове и целует в лоб.       Чимин только здоровается с ним и уходит по коридору.       — Что-то случилось? — Хосок впервые, кажется, видит Намджуна таким… расшатанным, что ли. Ким обычно собран и удивительно спокоен, а тут встревожен чем-то.       — В выходные мы идём на ужин к моим родителям.       Чон присвистывает.       — Чимин, наверное, переживает. — Они не спеша шагают по коридору, словно пара не началась, и за опоздание ругать не будут.       — Я, если честно, тоже.       Хосок понимает.       Госпожа Ким сына любит безумно, как любит и его друзей как своих. И ориентацию Намджуна, пусть поначалу и с трудом, но приняла, войдя в правильную (по мнению Хосока) позицию: лишь бы сын был счастлив.       А вот его отец… Господину Киму принять ориентацию и вкусы сына тяжело до сих пор. Он нет-нет, да и скажет что-нибудь, вроде «нашёл бы себе нормальную девушку и не страдал ерундой». Потому что девушки Намджуна тоже привлекают, и его отец очень надеется, что чашу весов перевесит именно в пользу прекрасного пола.       Потому неизвестно, как он поведёт себя на ужине-знакомстве с Чимином. Будет ли просто хмурым и неприветливым, молчаливым, или всё-таки скажет что-нибудь обидное?       — Думаю, твоя мама проведёт с ним беседу. Или уже, раз они вас пригласили.       — Надеюсь.       На большом перерыве они пересекаются с Чонгуком, и все вместе шагают в столовую. Чон не отрывается от телефона, написывая кому-то сообщения, и выглядит в целом довольным. Он сбежал от них с Юнги так быстро, что они мало что поняли. Вернее, ничего не поняли. Но, судя по сообщениям Тэхёна и вполне радостному виду Чонгука сейчас, что бы там ни случилось, это было хорошо.       — Чего такой довольный? — любопытствует всё-таки Хосок, садясь за столик.       — Я ему признался.       Намджун резко поворачивает голову, а старший Чон, так и не донеся палочки до рта, роняет рис на стол.       — Кому?       — Тэхёну, — улыбается, вновь отвлекаясь на пришедшее сообщение.       — И-и?       — Всё хорошо, — в подробности не вдаётся, тапая по экрану и отправляя линию смайликов.       В тот вечер они целовались неприлично много. И разговаривали искренне, полушёпотом, о больном, радостном, волнующем, прошлом и будущем. Чонгук задержался и домой не поехал. Тэхён предложил остаться, а он и не думал отказываться.       Они начали смотреть «Ходячий замок», но Ким стал засыпать на половине, и просмотр был отложен. Тэхён прижимался к нему котёнком, закидывал руки и ноги, облеплял как коала, а Чонгук только обнимал крепче, рассыпал по лицу поцелуи и умирал от счастья раз за разом, не в силах осознать полностью, что Тэхён здесь, рядом, спит на его груди, в его руках.       Утром вместе приготовили сэндвичи по попавшемуся в интернете видеорецепту, пили кофе и досматривали шедевр Миядзаки. Снова скурили одну на двоих, целуясь между затяжками. И очень долго прощались у дверей. Чонгук прощался и целовал, снова прощался и снова целовал, не желая покидать уютную квартиру и любимого человека.       — Ну а ты? — Намджун кивает Хосоку.       — У меня было чудеснейшее утро, — улыбается и показательно вытирает уголки губ. Чонгук хмурится, не понимая, а Джун кривится. — Чего кривишься-то? Чимина небось уже всего облизал, как леденец.       — Ещё нет, — бросает в ответ, делая глоток чая. Чонгук, сообразив о теме разговора, ловит себя на мысли, что был бы очень даже не против облизать как леденец Тэхёна…       — Только частично? — смеётся Хосок.       Намджун закатывает глаза и машет рукой Чимину, вошедшему в столовую. Старший Чон всё ещё хохочет, вызывая непонимание у Пака, и друг кидает в него скомканной салфеткой, призывая заткнуться.       Завязывается какой-то разговор, но Чонгук слишком увлечён отправкой Тэхёну коротких видеороликов с медвежатами и подписью «на тебя похожи».

***

      Чимин теребит нитки на своём шарфе, поглядывая в окно. Стучит носком ботинка по резиновому коврику, кусает губы и периодически тяжко вздыхает. Намджун, отрываясь от дороги, накрывает его руки своей ладонью, мягко сжимая.       Оба нервничают.       Намджун вынес маме мозг, кажется, спрашивая, в каком настроении отец и стоит ли ждать от него сюрпризов во время ужина. Она заверяла, что провела с ним не одну воспитательную беседу, и сын может быть спокоен, но, признаться честно, звучало это не слишком уверено. Автомобиль останавливается у частного дома. Чимин оглядывает забор и поворачивается к своему парню.       На пороге их тут же встречает госпожа Ким. Она обнимает Намджуна, целуя поочерёдно в щёки, и с улыбкой пожимает руку Паку.       — Проходите, всё уже готово, — улыбается женщина, уходя в столовую.       Из комнаты выбегает небольшая белая собака. Крутится в ногах, обнюхивает и тявкает.       — Это Мони, — улыбается Намджун.       Чимин присаживается на корточки и чешет Мони за ухом, приходясь собаке по душе.       В столовой уже сидит господин Ким. Парень чувствует, как сжимается всё в грудной клетке от нарастающей нервозности, как потеют ладошки, и начинают подрагивать пальцы. Он знает, что отец Намджуна человек строгий, занимает высокую должность в крупной фирме и к предпочтениям сына относится, мягко говоря, не очень хорошо.       — Здравствуйте, — здоровается Чимин, присаживаясь на стул, что отодвинул для него Намджун.       Его отец, наблюдая за этим, едва заметно кривится. Пак делает глубокий вдох. Ужин пройдёт напряжённо.       Госпожа Ким приносит последние блюда с закусками и усаживается наконец за стол. Намджун накладывает еду в тарелку своему парню, подаёт то, что просит, кладёт салфетки рядом, а его отец так и распространяет негативную ауру, раздражаясь всё больше.       За девушками ухаживать так надо, а не за сопляками всякими. Тьфу.       — Вы учитесь в одном университете, верно? — улыбается мама Намджуна.       — Да, я учусь на факультете дизайна, — старается улыбнуться Чимин, но сжимается под прожигающим взглядом.       — Работаешь?       — Подрабатываю в кофейне.       Он смотрит на господина Кима и не может понять степень его одобрения или же неодобрения сказанного.       Кусок в горло не лезет, он ковыряется в тарелке палочками, испытывая неловкость перед мамой Намджуна. Она ведь старалась, готовила и может подумать, что Пак нос воротит, но ведь это не так.       Разговор продолжается об учёбе, планах на будущее, о знакомстве парней, и на этом моменте лицо мужчины искажается в неприкрытом презрении. Госпожа Ким пытается привнести позитив и спокойствие, но сын и отец прожигают друг друга взглядами, а бедный Чимин сжимается в комочек.       Господин Ким не выдерживает и бросает палочки в тарелку.       — Я не собираюсь делать вид, что это нормально, — он указывает пальцем на Чимина. — Не мог себе девку нормальную найти? Притащил в дом непонятно кого!       — Отец, — цедит Намджун сквозь стиснутые зубы.       — Мне надоел этот цирк. Воспитали непонятно кого!..       Господин Ким завёлся не на шутку.       Паку становится почти физически больно и обидно и за себя, и за Намджуна. Он чувствует себя лишним, поводом для ссоры, главной проблемой. Глаза начинает щипать от накатывающих жгучих слёз. Он отодвигается на стуле.       — Простите. Спасибо за ужин, госпожа Ким, всё было очень, — голос оседает, — вкусно.       Чимин поднимается на ноги и уходит в прихожую. Мони бежит следом.       — Чимин, — подрывается Намджун.       — Пусть идёт, — бросает отец, и это становится последней каплей терпения Джуна и отправной точкой большого конфликта.       Женщина подскакивает и спешит остановить и успокоить Пака, но он уже накинул на себя шарф и открывает дверь.       — Чимин, милый, постой, — окликает его уже на крыльце.       — Простите, госпожа Ким, — вдруг всхлипывает парень. — Простите, что испортил ужин. Я не хотел, правда. — Он утирает рукавом щеки и включает телефон, чтобы вызвать такси. — Я поеду домой. Передайте Намджуну, что со мной всё в порядке.       И спешит по дорожке к забору.       — Чимин!       — Простите, пожалуйста. — Оборачивается в последний раз и скрывается за железной калиткой.       Из столовой в это время доносятся крики. И звон разбивающейся посуды.