Рецидив

      Губы касаются фильтра. Бумага мокнет от скатившейся на неё слёзы. Он затягивается глубоко, никотин дерёт больное горло и оседает в лёгких. Кашляет, смаргивает слёзы и стряхивает пепел в кружку с остатками чая.       Пищит кодовый замок и открывается дверь. Кто-то шуршит в прихожей, и Тэхёну плевать, кто именно. Если это грабитель, об одном молит — пусть прикончит его перед тем, как начнёт выносить из квартиры ценные вещи. Пусть дарует ему наконец этот блядский вечный покой, чтобы душа изнемождённая отдохнула, чтобы сердце больше не качало кровь зря, чтобы не болело.       — Господи!.. — Чонгук, судя по голосу, пугается. И что-то шуршащее падает на пол. Этим что-то являются два пакета: один из аптеки с лекарствами; второй, побольше, с продуктами. Чон оглядывает весь этот хаос на кухне: рассыпанные по полу осколки; капли крови; и размазанные окровавленные следы ног, ведущие на балкон. Хрустит тапочками по стеклу, влетает на балкон, находя там Тэхёна — бледного, с влажными от слёз щеками, опухшими глазами, с сигаретой в руке. Под его босыми ступнями разводы крови, костяшки стёсаны. Чону представить страшно, что стало причиной, и что творилось в квартире, пока он отсутствовал. — Тэхён-и, родной. — Присаживается перед ним на колени, касаясь лица и стирая со щёк слёзы. — Что случилось? — Ким смотрит куда-то сквозь него, медленно моргая. Он напоминает игрушку, у которой в этот самый момент садятся батарейки: движения замедляются, взгляд меркнет, словно он сейчас застынет плачущей скульптурой и больше никогда не взмахнёт ресницами, не вымолвит и слова. — Тэхён? — Чонгук чуть встряхивает его.       Ким моргает. Новая порция слёз выливается ручейками на бледные щёки, оставляя за собой влажные дорожки. Он потерянно оглядывает его лицо, словно понять не может, кто перед ним, осматривает балкон, свои сбитые костяшки, израненные ноги. Крутит головой, ища что-то, а Чонгук не торопит. Тэхён шлёпает ладошками по своим бёдрам, проверяя карманы шорт, по полу рядом с собой, нащупывая, наконец, телефон. Дрожащей рукой снимает блокировку и протягивает ему.       Первое, на что обращает внимание Чон — разбитый экран. Вглядывается в сетку растрескавшегося стекла, стараясь разглядеть искажённые буквы и текст сообщения. С трудом читает в первый раз, собирая прочитанное в какой-то смысл. Не верит. Читает ещё раз.       Отец: Тэхён, здравствуй. В последнее время у нас с тобой сложные отношения, и я знаю, что в этом есть моя вина… Но в моей жизни скоро случится важное событие, и я бы очень хотел, чтобы ты присутствовал.       Мы с Луизой женимся. Свадьба пройдёт в Хаттингене. В июле. Я сообщу тебя точную дату немного позже.       Я буду очень рад, если ты прилетишь. Я оплачу все расходы за билеты и проживание твоё и твоих друзей…       Последние строчки не разглядеть из-за трещин, но даже этого кусочка Чонгуку хватает, чтобы осознать весь масштаб пиздеца и с ужасом представить, что творилось с его парнем, пока он в пух и прах разносил квартиру.       А Тэхён плохо помнит, что делал. Находясь в состоянии аффекта, он, кажется, запустил телефон в стенку, скинул со стола посуду, но успокоить разгорающуюся злость, что бушевала внутри, так и не смог. Он не помнит, как поранил ноги, как разбил костяшки на руках, как оказался на балконе.       Даже сейчас, сидя на холодной плитке, не чувствуя пальцев ног и рук то ли от холода, то ли от нервного онемения, он не совсем понимает, почему Чонгук так обеспокоен, почему зовёт его без конца, почему трясёт. Тушит сигарету в уцелевшей кружке с остатками чая, достаёт из пачки следующую. Чонгук замечает, что в картонной коробочке осталось всего две штуки.       — Родной, — зовёт, мягко забирая сигарету из пальцев, — ты замёрз. Пойдём в комнату. — Чонгука потряхивает просто от осознания, что же может твориться внутри Кима сейчас. — Нет, я… я сейчас принесу тебе плед. Обработаем раны, и я уберу на кухне, — бормочет себе под нос, теряясь и не понимая, что же ему делать.       Уходит в комнату, хрустя осколками под ногами, а Тэхён поджигает сигарету и затягивается, наплевав на мерзкую тошноту.       Шок и гнев медленно спадают, подобно вуали. Сквозь туман в голове и боль проклёвываются эмоции.       Отец женится…       Хихикает, закашливаясь от дыма. Спустя минуту это перерастает в истерический смех до жгучих слёз. Тэхён хохочет, словно вмиг лишился рассудка, запрокидывает назад голову, его плечи содрогаются, а по вискам ручьями бегут слёзы.       Женится. Этот ублюдок женится на ней.       Ещё и зовёт его понаблюдать за их блядским счастьем.       А как же мама? Как же память о ней, хотя бы минимальное, сука, уважение?! Он возьмёт в супруги ту, кто лечила его жену, улыбалась ей в глаза, обещая, что той станет обязательно лучше, а выходя из палаты, прыгала на член её мужа, наплевав на всякую врачебную этику и не имея ни грамма совести.       Сколько прошло времени со дня смерти мамы? Полгода? Немногим больше?       Тэхён помнит, как отец выбежал из кабинета этой Луизы, застёгивая ширинку, потому что услышал о вызове реанимационной бригады в палату мамы. Помнит, как, запыхавшись, спросил «что случилось?», застёгивая ремень. И как Тэхён набросился на него, нанося удар за ударом.       Отец вообще скорбел? Была ли в его глазах хоть капля сожаления и грусти, когда они провожали взглядом каталку с телом, накрытым белой простыней?       Нет, не было.       Пока Тэхён кидался на санитаров, крича как умалишённый, требуя вернуть каталку в палату и снять с мамы эту треклятую простынь, потому что они ошиблись, и она жива, отец просил суетящихся медсестёр остановить ему бегущую из носа кровь, ведь та пачкала белую водолазку.       Он был равнодушен, когда Тэхён дрожащими руками принимал урну с прахом самого дорого сердцу человека. Луиза, стоящая рядом, тогда подошла к нему, положила руку на плечо и сказала что-то вроде «мне жаль, прими мои соболезнования», и Тэхён сорвался во второй раз. Кинулся к ней, хватая за воротник белого халата, толкнул к стене и действительно готов был её придушить. Отец с трудом его оттащил, и вместо того, чтобы оказать хоть какую-то поддержку и успокоить, стал орать и требовал медсестёр вколоть сыну успокоительного.       Тэхёна под руки увели в ординаторскую, и как бы ни упрашивали, урну из рук он не выпустил. Медсёстры успокаивали его, отпаивали горячим чаем и разрешили поспать на диванчике.       Отец после заявил, что хочет продать их дом и остаться в Германии. Попросил Тэхёна вывезти всё ценное в квартиру, вещи жены собрать и отдать в приюты и сообщить, когда дом будет готов к продаже. Ким несколько дней собирался с мыслями, чтобы войти в их спальню, и даже когда вытащил коробки для вещей, всё, что мог — лежать на постели, сжимая в руках мамин свитер, и рыдать.       Это не укладывается в его голове — мозг просто отказывается это воспринимать. Как можно?.. Так быстро…       Они оба отвратительны, и Тэхёну вдруг думается, что со всей своей мерзостью они идеально друг другу подходят.       Смех медленно затихает. Он икает, чувствуя, как из желудка поднимается мерзкий ком тошноты. Роняет сигарету на плитку, подскакивает и бежит в ванную, наплевав на осколки под ногами. Падает на колени возле унитаза, хватается за бортики, пока его выворачивает наизнанку недавним завтраком.       Кашляет, сплёвывая слюну вместе с желчью, и всхлипывает.       — Иди ко мне. — Чонгук садится рядом, обнимает, прижимает к своей груди, покачивая как маленького ребёнка.       Он не знает, что ему сказать, чтобы поддержать. Не знает, как облегчить боль. Как спасти его. Всё, что может — обнимать, показывая тем самым, что он рядом.

***

      Тэхён молчит. Лежит на кровати, завернувшись в плед, и с самого утра не проронил больше ни слова.       Чонгук убрал весь беспорядок на кухне и обработал его раны: костяшки рук теперь перевязаны бинтами, а на стопах пластыри и вязаные носки. Их вязала ещё мама, подарила ему на Рождество. Тэхён сам попросил достать их из ящика комода, натянул на себя её старый кардиган и лёг, прижав к груди вязанного Тигрулю.       Он окружал себя её вещами, и Чон мог лишь предположить, что так он пытается создать себе своеобразную безопасную среду.       Сейчас же Чонгука не было в квартире. Ушёл куда-то.       «Задолбался», — думает с горечью Тэхён, прикрывая воспалённые глаза. Ушёл, бросил его, отказался. Оставил.       Ким всё понимает. Не удивительно, что его парень вдруг решил сбежать. Тэхён разнёс кухню, заляпал пол своей кровью, скурил пачку сигарет почти полностью, а потом блевал и рыдал, порой начиная истерически хохотать. Предстал перед Чонгуком в своём самом дерьмовом виде и состоянии.       У него голова болит, и ужасно хочется спать, но он не может заснуть. Просто лежит, глядя в стену.       Со слезами вышли все эмоции. Он опустел. Больше нет сил.       Впадает в дремоту, когда слышит писк кодового замка и звук открывающейся входной двери. Даже не дёргается, не открывает глаз. Из прихожей слышится копошение, шорохи и тихий шёпот:       — Ну подожди, куда спешишь?       Через пару минут шаги приближаются. Чонгук входит в комнату. Тэхён чувствует, как прогибается под его весом постель. Через мгновение ему в затылок упирается что-то маленькое и холодное, уха касается что-то влажное. Он съёживается и поворачивает голову. На постели сидит Бам. Виляет маленьким хвостиком, поднимается на лапки и тычется моськой ему в лицо, облизывая щёки. Тэхён садится, и щенок забирается на колени. Гладит холодными руками по маленькой спинке, а губа нижняя опять дрожит.       Чонгук вернулся. И привёз с собой своего щенка.       Тэхён поднимает на Чона влажный взгляд. Он улыбается ласково, садится ближе и целует его в лоб, затем в одну щеку, в другую, в родинку на кончике носа и уголок губ. Гладит по щекам большими пальцами, дарит нежность и поддержку так, как может.       — Пойдём покушаем? Я купил токпокки. — Бам звонко тявкает. — Ты-то первый кушать, конечно, — усмехается Чонгук, треплет щенка за ушами и смотрит на своего парня.       Ким кивает.       Бам спрыгивает на пол и бежит в сторону кухни. Тэхён двигается к краю постели, но Чонгук поднимает его на руки, следуя за щенком. Сажает его за стол, принимаясь открывать упаковку с токпокки, а маленький Бам суетится в ногах.       Через пару минут доберман хрустит кормом, а Чонгук нарезает кимпаб, поглядывая на Тэхёна. Он ест плохо, больше палочками ковыряется, пережёвывая медленно. Вкуса не чувствует. Только температуру и консистенцию.       С появлением в квартире Бама, Тэхён кажется чуть бодрее. Сидит на пушистом ковре, кидает щенку мячик, наблюдая, как он неуклюже бежит следом, и губы еле-еле растягиваются в улыбке. Но он по-прежнему бледен и заторможен. Дышит, двигается, но кажется каким-то неживым.

***

      Ноги разъезжаются на влажной плитке, руки соскальзывают со стены, и он упирается в неё лбом, хватаясь за чужие запястья. Струи тёплой воды разбиваются о плечи, стекают под двум возбуждённым телам.       Чимин хнычет, чувствуя, как головка члена в который раз проезжается по простате, и вцепляется в руки Намджуна, обнимающие его, потому что боится упасть. Джун целует его в мокрое плечо, сильнее прижимая спиной к своей груди, и толкается резче.       Громкий стон отскакивает от кафельных стен, белые капли пачкают плитку. Пак тяжело дышит, сплёвывает воду, попавшую в рот, и откидывается на крепкую грудь своего парня. Ким выскальзывает из него, мягко разворачивает и шагает, толкая под душ.       — Мне кажется, мы опаздываем, — выдыхает Чимин, прикрывая глаза от мягких поглаживаний мыльных рук по спине. Джун ласково втирает фруктовый гель для душа в его плечи.       — Ничего страшного, — отвечает, касаясь пальцами подбородка, оставляя на коже пену, и целует пухлые губы.       Они выбираются из душа спустя десять минут, большую часть из которых целовались. Чимин наспех вытирается полотенцем, завязывает его на бёдрах и выскакивает из ванной, оставляя на полу влажные следы ступней.       — Первая пара уже началась! — кричит из комнаты и, шлёпая босыми ногами, возвращается в ванную.       Намджун посмеивается, но совершенно не спешит. Скорее мешается под ногами, обнимая, целуя, поглаживая. Чимин ворчит на него, выпихивая из ванной, иначе так и не сможет уложить волосы.       Машину Намджун ведёт спокойно и не то чтобы торопится. Пак же нервно стучит носком кроссовка по резиновому коврику, кусая нижнюю губу. Он никогда не опаздывал так! Киму же, кажется, плевать. У него было прекрасное утро, начавшееся с секса и продолжившееся им же в душе. Да, позавтракать не успели, да, опоздали на первую пару, ну и что?       Зайдя в университет, Пак быстро целует его и убегает по лестнице на второй этаж. Намджун опирается спиной на подоконник, спокойно дожидаясь конца первой пары, чтобы пересечься с другом и уже вместе отправиться в следующую аудиторию.       — Ты чего? Проспал, что ли? — Хосок пожимает ему руку в качестве приветствия и поправляет сползающую лямку рюкзака.       — Нет, мы с Чимином увлеклись и не уследили за временем.       — У-у, — присвистывает Чон посмеиваясь.       Они вливаются в поток студентов, двигаясь на третий этаж.       На большом перерыве встречаются в холле первого этажа и всей троицей идут на всё то же место — за здание университета к старенькой лавочке. Хосок неустанно трещит про сериал, который они начали смотреть вчера с Юнги, и совсем не фильтрует свои впечатления, выдавая спойлер за спойлером. Намджун вздыхает. И смысл теперь смотреть? Друг уже всё растрепал.       У лавочки замечают Чонгука. Он выглядит каким-то отрешённым. Ходит вдоль лавки туда-сюда, зажав меж пальцев сигарету, и разговаривает с кем-то по телефону. Тэхёна с ним рядом нет.       — Да, да, — кивает затягиваясь. — Спасибо большое, пап. Ты очень выручил нас. — Останавливается, потирая лоб подушечкой большого пальца. — Я заберу справку завтра. Спасибо ещё раз.       Кладёт трубку, выдыхает сизый дым и быстро набирает сообщение кому-то.       — Салют! — Хосок с хлопком кладёт ладони на его плечи. — Чего такой хмурый? Случилось чего? — Чонгук поднимает на него уставший печальный взгляд, оглядывает Намджуна с Чимином и кивает здороваясь. — Малой? Что произошло? — Чон внимательного взгляда с него не сводит, вытаскивая из переднего кармана зажигалку.       — Тэхён… Точнее… — вздыхает тяжело, не в силах собрать мысли в кучу, и потирает глаза основаниями ладоней. Взгляды друзей становятся обеспокоенными. — Юнги сегодня работает? — вдруг спрашивает Хосока.       — Да. У него сегодня несколько клиентов.       — Мы сможем зайти к нему после пар? Не хочу пересказывать несколько раз, — затягивается, уводя взгляд в сторону.       — Да, конечно.       — Чонгук, с Тэхёном всё хорошо?       Чон в ответ лишь качает головой, поджимая губы.       Он пишет Тэхёну смски каждые десять минут, кажется. С абсолютно глупыми вопросами: как себя чувствует, пил ли таблетки, а как там Бам, не натворил ли чего. Ким отвечает кратко:       нормально       пил       Бам спит, ничего не натворил       В последнем смс он прислал ему фотографию: щенок спит у него на груди, забавно сложив лапки.       Чонгук с трудом заставил себя выйти на учёбу сегодня, несмотря на все уговоры и заверения Кима, что с ним всё будет хорошо. Он оставил Тэхёна одного в квартире и теперь не может найти себе места. Не в его силах заглянуть внутрь, в самую душу, и узнать, что скрывается внутри любимого человека, понять, помочь. Он до дрожи боится, что Тэхён может с собой что-нибудь сделать.       Мысль резкая, как иголочка, укалывает в самое сердце, и он снова лезет в карман за телефоном, набирая сообщение:       Чонгук-и: Ты кушал?       Любимый: Я не голодный       Губы поджимает. Пишет в ответ просьбу всё же поесть, аргументируя это тем, что таблетки на голодный желудок принимать вредно, и делает последнюю, глубокую затяжку. Они не разговаривают. Курят молча, обмениваясь встревоженными взглядами.

***

      Юнги поднимает голову, оборачиваясь к двери. В студию заходит Хосок, за ним Чонгук и Чимин, и весь этот стройный ряд замыкает Намджун. Тэхёна среди них он не видит, зато замечает встревоженность на лицах и чувствует, как она охватывает и его.       — Вы чего все припёрлись-то? — усмехается нервозно.       — Надо поговорить, — сообщает Чонгук, и по одному взгляду Мин понимает: разговор будет серьёзный.       — Подождите минут двадцать. — Он заканчивает с татуировкой, фотографирует для своего портфолио, наклеивает заживляющую плёнку и, получив оплату, отпускает клиента. Снимает с рук перчатки, морщась от неприятных ощущений липкости после латекса, и подходит к друзьям. — Выкладывайте, что стряслось.       — Несколько дней назад Тэхён получил смс от отца…       Чонгук рассказывает, иногда замолкая на мгновение, чтобы справиться с мыслями и продолжить. Рассказывает обо всём. Как приготовил завтрак и ушёл в аптеку утром, а Тэхён остался спать, и ничего не предвещало беды. Как вернулся, застав погром на кухне и окровавленные следы на полу. В каком состоянии нашёл Тэхёна на балконе, как пытался достучаться до него, как прочитал смс. На этом моменте он не сдерживается, добавляя пару неласковых и нецензурных слов к личности отца Тэхёна. Говорит и о том, как Ким то хохотал, то плакал, как скурил пачку сигарет, и его неоднократно выворачивало наизнанку. Как рыдал, и всё, что мог сделать Чонгук — обнять.       Чувство вины поднимает голову и дёргает ушами. Чону всё ещё кажется, что он мог и может сделать гораздо больше, протянуть руку, подставить своё плечо, дать необходимое тепло, но он совершенно не понимает, как это сделать. Внутри Тэхёна мрак и холод, отчаяние и жгучая злость, боль, дробящая кости в крошку, и уставшая душа, желающая обрести наконец покой.       Он ужасно боится за него. Чонгук не знает, чем обернётся и во что выльется эта новость, как отразится на состоянии Тэхёна, куда его толкнёт. На что.       Друзья сидят в молчаливом шоке. Юнги закрывает лицо ладонями, выдыхая сквозь пальцы, зарывается ими в мятные волосы и массирует кожу головы, словно уложить это всё не в состоянии, а, может, сдерживается таким образом.       — Ублюдок… — шепчет тихо, отнимая руки от лица и сжимая челюсти.       — Извините, — подаёт голос до этого молчавший Чимин, — что случилось с мамой Тэхёна?       Только сейчас ребята понимают, что крошка Пак ничего не знает. Мин, перебив Чонгука, рассказывает кратко и титанических усилий ему стоит не называть Бёнчхоля грязными словами и не ругаться.       Пак бледнеет с каждый сказанным словом и чувствует, как его сердце заполняет боль за друга, а глаза пощипывает от слёз. Он вспоминает, как спрашивал Тэхёна про родителей, и чувствует укол вины.       — Тэхён что-то говорил об этом?       — Он молчит, — печально отвечает Чонгук. — Отвечает на вопросы только. И то кратко.       — Он дома один? — спохватывается Хосок.       — Я привёз к нему Бама…       И замолкает, смотря на друга. Все в этой комнате понимают: Бам сможет его растормошить, но если Тэхён соберётся совершить глупость, щенок ничего не сделает.       — Поезжай к нему, — говорит Юнги. — Дадим ему время. Не спрашивайте об этом, не заводите разговоров. Ему нужно это переварить.       Все понятливо кивают. Чонгук собирается и уходит попрощавшись. Вслед за ним уходят и Чимин с Намджуном.       Юнги потирает переносицу выдыхая. Только не делай глупостей, Тэхён…       Хосок подбирается ближе, садится перед креслом на колени, берёт его руки в свои. Заглядывает в глаза, стараясь улыбнуться ободряюще.       — Всё будет хорошо, — шепчет, прикладывая чужие ладошки к своим щекам, Хосок. — Ты же мне веришь?       — Верю, — вяло отвечает Юнги, поглаживая его щеки большими пальцами. — У меня человек через полчаса. Хочу успеть поесть.       Он поднимается на ноги и уходит в маленькую комнатку. Роется в вещах, достаёт контейнер и банку колы, возвращаясь на диван.       На какое-то время воцаряется тишина. Юнги ест, Хосок изредка таскает у него кусочки кимпаба, читая что-то в телефоне. Время медленно утекает, и вот в студии появляется парень, совсем молодой, даже юный, с неловкостью топчется на пороге, ожидая, когда Юнги пригласит его лечь на кушетку, и выглядит поистине взбудораженным предстоящим процессом.       Жужжит тату-машинка. Паренёк переговаривается с Юнги, посмеивается тихо, в разговор даже вступает Хосок, когда телефон Мина настойчиво вибрирует. Раз, затихает, второй, затихает, третий. Кто-то обрывает ему телефон, показывая всю срочность, и очень ждёт, когда Юнги, наконец, возьмет трубку.       Хосок отвечает и прижимает телефон к уху своего парня.       — Да, Чонгук? Что такое?       — Хён, Тэхёна нет дома. Он ничего не написал, не оставил записки. Трубку не берёт. Я не знаю, где он.       Чонгук в панике.

***

      Здесь так тихо.       Он сжимает в руке маленький букетик белых гипсофил, и упаковочная бумага похрустывает в ладони. Людей нет, и это вызывает какое-то облегчение. Он проходит к ячейкам, выискивает ту самую, со светлой урной и фотографией в рамке.       Мамочка.       Молодая, счастливая и такая живая. Она улыбается ему с фотографии, смотрит своими необычайно красивыми карамельными глазами. Женщина держит в руках большой букет белых роз, который, судя по виду, держать тяжело, но так приятно. Отец подарил. Это был её день рождения. Следующий она уже встретила в больничных стенах.       Он помнит этот день. Они с отцом приготовили маме завтрак. Это были вафли с шоколадом и клубникой. Уделали всю кухню, измазались сами, и вафли чуть пригорели, но они так старались сделать ей приятно. Стояли потом вдвоём, улыбались глупо, принеся завтрак ей в постель. Мама не скривилась, не сморщила нос, пробуя вафли, и с самой искренней улыбкой обнимала их благодаря. День был чудесен. Они провели его вместе. Поужинали в ресторане, подарили подарки.       Тогда никто и представить не мог, что через несколько месяцев у неё случится инсульт, и она попадёт в больницу.       Нижняя губа дрожит, он больно прикусывает её, открывая стеклянную дверцу и возлагая рядом с фоторамкой букетик. Гладит пальцами фоторамку, надавливает так, что стекло вот-вот треснет, оставляет разводы. Хочет вцепиться пальцами в фотографию, вцепиться в маму, как в тот самый спасательный круг, что способен вытащить его из холодного моря тоски.       Он хочет коснуться её нежных рук, хочет, как раньше, лечь ей на колени, ронять слёзы на ткань лёгкого платья в маленький цветочек, чувствуя, как она ласково перебирает его тёмные кудряшки. Хочет возвращаться с учёбы, кидать рюкзак в прихожую и нестись в гостиную, чтобы крепко обнять её, пока она сидит на кресле у окна и вяжет тёплые носочки. Хочет просыпаться утром с улыбкой и лёгкостью, обнимать её со спины на кухне, пока она печёт блинчики, утащить шкодливо один и убежать в ванную. Хочет прятать под одеялом телефон, изображать, будто спит, и слышать, как она тихонько заходит к нему в комнату и тихо усмехается, как поправляет одеяло, целует в лоб и шепчет: «знаю же, что не спишь, негодник». Он бы улыбнулся ребячески, засмеялся и обнял её, пожелав спокойной ночи. Крутился бы около неё, пока готовит, запоминая, помогая, учась. Рассказывал бы о шалостях с Намджуном и Хосоком, как прогуляли пару, чтобы успеть на сеанс в кинотеатр, как он выиграл их в боулинг, как они играли в компьютерном клубе, как… Он бы рассказывал ей обо всём. Мама бы слушала с улыбкой, звала ребят в гости и встречала их наивкуснейшим малиновым пирогом.       Она была не только родителем. Она была лучшим другом, опорой, поддержкой. Мама никогда не шла против него, всегда защищала: перед учителями, перед негодяями, что дразнили его в младшей школе, перед отцом, когда ругался. Мама всегда была на его стороне, всегда протягивала руку, давала понять: несмотря ни на что, она всегда будет рядом с ним.       Закрывает себе рот ладонью, чтобы хоть немного заглушить собственный вой зверя раненого. Оседает на пол, на колени. Содрогается, кашляет, рыдает совершенно некрасиво, размазывая по лицу слёзы и шмыгая сопливым носом. Разрушается. Осыпается пеплом.       — Прости, мам, — шепчет задыхаясь, — прости…       Не знает, за что именно извиняется.       Может быть, за отца, за его измену, за его наглое враньё о любви и преданности, за его фальшивое беспокойство. За то, как легко он продал их дом, как остался в Германии, не желая даже увести её прах обратно в Корею. За его отношения с её лечащим врачом. За грядущую свадьбу. За их испорченные отношения.       Может быть, за самого себя. За то, что не был с ней рядом в момент того самого последнего вздоха. За то, что не смог попрощаться, не смог сказать последнее «люблю».       Он хочет закончиться, исчезнуть, обратиться в пыль. Прямо здесь, у ячейки с её прахом. Он хочет к ней. Хочет туда, в спокойствие и тишину, где нет боли и сжирающей душу тоски. Ему ничего не надо. Только дайте возможность ещё раз согреться в её объятиях, самых ласковых, самых искренних, самых любящих. Дайте поговорить в последний раз, извиниться за всё и сказать то самое «люблю».       Его скулёж отскакивает эхом от стен. Он зарывается пальцами в волосы, оттягивает у корней и упирается лбом в кафельный пол.       Чьи-то тихие шаги раздаются за спиной. Если это охранник, или любой другой человек, желающий выгнать его — не получится. Он не сдвинется с места.       Кто-то опускается рядом с ним, ладонь ложится на спину, ободряюще поглаживая.       — Малыш.       Тэхён узнает голос Юнги. Поднимается, садится ровно, оборачиваясь на друга. Мин поджимает губы, раскрывает руки, и Ким падает в его объятия.       Юнги гладит его по спине, позволяя заливать слезами своё плечо, и молчит. Поднимает глаза на открытую ячейку со свежим букетом гипсофил, и прикрывает глаза. У него сердце разрывается за младшего, а он помочь не знает как.       Тэхён вскоре затихает. Дышит отрывисто, носом шмыгает, икает.       — Поехали домой? Чонгук там с ума сходит.       Ким нехотя отстраняется и кивает. Голова болит от пролитых слёз и очень хочется спать. Они выходят на улицу. Юнги вызывает такси и протягивает Тэхёну раскрытую пачку сигарет. Ким курит, глядя под ноги, затягивается глубоко. Приложение пишет, что машина приедет через пару минут. Мин смотрит на дорогу, выглядывая их такси, когда Тэхён вдруг заявляет:       — Я поеду на эту свадьбу.