Как мелкое неудобство превратилось в серьёзный профессиональный риск

Им всем доводилось бывать в борделях и других злачных местах, но такого развития событий они не могли ни предвидеть, ни пожелать. Геральт без труда читал это в наполненных беспокойством и смущением лицах своих спутников. Несмотря на заверения, что он прекрасно справится сам, они втиснулись втроём в комнатку, отделённую от покоев новобрачных всего лишь стеной, и теперь пытались скоротать время, старательно делая вид, что неловкость ситуации ничуть их не заботит. Изображать невозмутимость лучше всего выходило у Йеннифэр; она улеглась на длинной скамье у окна и читала книгу, позаимствованную в библиотеке. Лютик устроился на табурете в углу и пытался бесшумно поменять струны на лютне; выражение недоумения и замешательства не сходило с его нахмуренного лица. Геральт сидел на полу у двери, водил оселком по одному из мечей и тоже хмурился. — Как бы я хотела, чтобы они перестали тянуть и занялись уже делом, — вполголоса пожаловалась Йеннифэр, не отрываясь от книги. — В их возрасте, между прочим, кровь кипит так, что всё получается само собой. — А если они стесняются? — зашептал в ответ Лютик. — Я бы стеснялся, если б знал, что кто-то сидит под дверью и с нетерпением ждёт результата моих стараний. — Что ж, мальчик нам попался, безусловно, робкий, — признала Йеннифэр. — Но я уверена, что новоиспечённая жёнушка возьмёт всё в свои руки. Их разговор прервал глухой стук и возбуждённый шёпот, донёсшийся из-за стены. — Ну, хоть что-то она сегодня в руку точно возьмёт, — съязвил Геральт, оторвав взгляд от меча. По комнатке разнёсся неуверенный смех Лютика. — По звукам уж очень смахивает на мой первый раз. Словно вторя ему, Йеннифэр сухо рассмеялась. — И не только твой. — Я удивлён, что ты ещё что-то помнишь, Йен. Это ж сколько десятилетий прошло? Чародейка издала ещё один тихий смешок. — Первый раз никогда не забывается. Верно, Геральт? — Верно, хотя иногда хотелось бы, — угрюмо отозвался тот, пытаясь отогнать всплывшие воспоминания о дрянном борделе, в который затащили его в далёкой юности братья-ведьмаки. — Ха, сдаётся мне, это одна из тех историй, что мы непременно должны услышать, — произнёс Лютик с незлой усмешкой. — Ну-ка, выкладывай. Геральт уже собирался сказать, чтобы его оставили в покое, но тут из-за стены донеслась ещё одна череда приглушённых стуков. Медальон предательски заплясал на груди, и Геральт, отбросив оселок, вскочил на ноги. Серебряный меч он крепко сжимал в руке. — Может, в другой раз. Йеннифэр отложила книгу и задумчиво посмотрела на дверь. — В затруднительном положении мы оказались, не находите? Если мы их побеспокоим, проклятие может и не разрушиться, но если чудовища появятся прямо в спальне… — Уже не появятся! — крикнул Лютик, указывая в окно. Воздух над садом разрезала неровная воронка, по краям которой плясали язычки холодного пламени, давно уже ничего, кроме ненависти, у Геральта не вызывавшие. Из портала, сталкиваясь и мешая друг другу, сыпались эндриаги — твари, внешне напоминающие пауков и покрытые прочным хитиновым панцирем. Геральт повернулся к Йеннифэр. — Стереги новобрачных. Портал должен будет закрыться, и я думаю, что это напрямую зависит от их… успехов. Йеннифэр смиренно вздохнула. — Принеси мне хотя бы голову королевы. А ты, Лютик, подсчитай, сколько всего тварей появится. Лютик кивнул и повернулся к двери, но Геральт преградил ему путь, положив ладонь на грудь. — Ты куда это собрался? — Помогать, куда ж ещё. Мне частенько приходит в голову что-нибудь стоящее. — Там в буквальном смысле будет месиво, — сказал Геральт, доставая из сумки склянку с эликсиром. — Я буду их не только рубить, но и жечь огнём. Тебе лучше не высовываться. — Шевелитесь! — крикнула Йеннифэр. — Иначе мне придётся поместить молодых за звуконепроницаемый барьер. Геральт и Лютик выскочили в коридор и заспешили к выходу. — Лютик, тебе правда лучше оставаться в безопасном месте, — предупредил Геральт. — Почему ты всякий раз думаешь, что я буду обузой?! — огрызнулся Лютик. — Я… — с каждым шагом, приближавшим их ко входу в сад, щёлканье клешней становилось всё отчётливее. — Почему ты думаешь, что со мной нельзя показаться в городе? Лютик возмущённо вскинул голову. — Это ещё что за чушь? Геральт опрокинул в рот порцию Ласточки. — Для тебя ведь Оксенфурт как дом родной? Неужели ты не хочешь навестить старых друзей? Или тебе не хочется объяснять им, кто я такой, и потому ты проводишь все дни, выступая в тавернах? Они наконец добрались до сада. Эндриаги медленно расползались в разные стороны, уничтожая кусты и клумбы. Разлом в Хаосе всё ещё не исчез. — Твои волосы, — произнёс Лютик. Геральт обнажил меч, пытаясь одновременно следить за эндриагами и не выпустить из поля зрения Лютика. — Да что ты заладил? Мы же уже обсудили… — он резко оборвал сам себя и потянулся свободной рукой к кожаной ленте, которой волосы были привычно собраны в тугой хвост. Пальцы коснулись холодного металла, на котором было что-то выгравировано. Геральт сглотнул. — Это подарок, — сказал Лютик, широко разведя руки в стороны. — Ведь кто ещё дарит тебе подарки, ничего не прося в ответ, — его взгляд скользнул мимо Геральта. — Я насчитал уже шесть тварей, а портал и не думает закрываться. Геральт кивнул. — Я вернусь, и мы договорим, — резко развернувшись, он бросился в бой. Трём эндриагам Геральт подсёк лапы и тяжёлыми ударами сапога перевернул их на спины. Пока они беспомощно извивались на земле, он мог сосредоточиться на остальных. Четвёртую Геральт обезглавил, а пятой метко угодил клинком в глазницу. Из всех боёв, что ему доводилось вести с крупными стаями чудовищ, этот был пока не самым сложным, но тонкий слой масла, нанесённого на меч, постепенно исчезал. Глаза Геральта шарили в темноте сгустившейся ночи в поисках шестой эндриаги, взгляд метался из стороны в сторону. Она явно не могла уползти далеко — щёлканье клешней было ещё довольно громким. Геральт на мгновение прикрыл глаза, позволяя другим органам чувств обостриться. Когда он сообразил, в какую сторону убежала тварь, нутро неприятно скрутило. Именно там Геральт оставил Лютика. Он бросился бежать и не останавливался, пока ноги сами, словно обретя волю, не подняли его сначала на перевёрнутую телегу, а с неё — на низкую крышу сарая. Тварь заметила его слишком поздно: как только она начала поворачиваться, Геральт спрыгнул с крыши и вонзил меч ей в макушку. — Лютик? — позвал он, выдёргивая меч. — Ты цел? Ответа не последовало. Взгляд Геральта снова заметался. Ничего. Ничего, кроме свиста ветра и рёва открытого портала, к которым вдруг снова примешалось пощёлкивание клешней и насекомий стрёкот. Последний звук заставил мысли замедлиться. Геральт обернулся через плечо. Из портала в сад вываливались новые эндриаги. На этот раз их было больше десятка. — Зараза, — прошипел Геральт. Что ж, зато хоть меч наточить успел. Он чувствовал, что действие эликсира близится к концу, и сомневался, хватит ли ему сил так же, почти играючи, разобраться с ордой чудищ. Он не хотел бросать поиски Лютика, но когда эндриаги начали приближаться, понял, что выбора у него нет. Единственным утешением служило знание, что Лютику, несмотря на свойственное ему безрассудство, как правило, хватало и ума — оградить себя от очевидной опасности. Очистив, как мог, меч от слизи и крови, Геральт решительно двинулся к порталу. Три эндриаги бросились навстречу, но остановились в нескольких шагах. Геральт поднял меч, готовясь сразить любую тварь, которой хватит смелости напасть первой. Эндриага, покачивавшаяся на лапах слева от него, видимо, решила принести себя в жертву, и Геральт крепче сжал эфес меча, но тут, перекрывая гул, раздался голос. — Геральт, закрой уши! — крикнул Лютик. На мгновение эндриаги отвлеклись на шум, но у Геральта не было времени, чтобы обернуться. У него даже не было времени, чтобы задать вопрос. Твари подобрались слишком близко, и ему оставалось только два пути: атаковать или довериться Лютику. Он сделал выбор: бросил меч на землю и упал на колени. Он сунул пальцы как можно глубже в уши, и окружающие звуки смолкли. Стало тихо. Геральт не сводил глаз с эндриаг и наблюдал, как те растерянно озираются по сторонам, но подобраться ближе ни одна не решилась. А потом их головы начали клониться всё ниже, лапы подкосились, и вскоре все до единой твари неподвижно лежали на земле. Кто-то мягко коснулся его плеча, и Геральт поднял глаза. Рядом с ним стоял Лютик, и на лице его сияла самодовольная торжествующая улыбка. В руках он держал лютню, на которой совсем недавно поменял струны. Лютик рассмеялся. — Вот это я понимаю — начало супружеской жизни, да? — он обернулся на уснувших эндриаг. — Неплохо было бы покончить с ними, как думаешь? Геральт кивнул. — Будь готов продолжить концерт. На всякий случай. Прежде чем подойти к первой из спящих тварей, он вытер серебряный меч о траву. До чего же просто было теперь просунуть лезвие между пластинами защитного панциря и пронзить мягкую плоть. Шурх! — Йеннифэр избавила бы меня от стольких хлопот, если б одарила тебя этими чарами много лет назад. Он резким движением выдернул меч, и с лезвия полетели капли чёрной слизи. Испачкаться ещё сильнее Геральт не боялся — он уже решил, что после такой ночки ему придётся долго отмокать в кипятке. А вот Лютик оставался чист и свеж. Разве что волосы в суматохе растрепались, да и то, придав ему ещё более озорной и игривый вид. — Может, Йеннифэр хотела, чтобы ты навыки не растерял? — предположил Лютик и последовал за Геральтом, когда тот подобрался к следующей спящей эндриаге. — Хотя не стану притворяться: я понятия не имею, что у неё на уме. Шурх! — А ведь она ещё не самая загадочная из моих знакомых, — проворчал Геральт и шагнул дальше. — Ты на меня намекаешь? Тогда на себя сначала посмотри, — ступать между отсечённых конечностей и луж слизи приходилось осторожно, но Лютик упрямо шёл следом. — Если я правильно понял, ты думаешь, что я тебя стыжусь, и ничего безумнее я в жизни не слышал. Шурх! — Не понимаю, о чём ты. Вот почему ведьмакам следует думать только о чудовищах, рассудил Геральт. Разговоры всегда давались ему с трудом. Шурх! — Ой, ну хватит, а, — Лютик поморщился. — Геральт, я уехал из Оксенфурта не просто так. Да, здесь я кутил в своё удовольствие и нарывался на неприятности, пока не надоело. — Шурх! — Я даже попробовал себя на преподавательском поприще, когда профессора, немало натерпевшись от моей бестолковости и необязательности, приняли у меня экзамен. — Шурх! — А потом, в один прекрасный день, я читал лекцию и вдруг понял, что ничегошеньки не знаю о том, в чём, по своим же заверениям, являюсь авторитетом. Я понял, что прятался за надёжными стенами всю свою жизнь, а скрасить её пытался чужими историями, к которым не имел никакого отношения. Плечи у Геральта ныли от усталости, и, воспользовавшись тем, что твари лежат неподвижно, он воткнул меч в землю и сложил на крестовине руки. — А я, стало быть, неиссякаемый источник историй, к которым ты отношение имеешь? — спросил он, не сумев скрыть раздражения. Лютик открыл было рот, чтобы возразить, но потом вскинул в успокаивающем жесте руку и продолжил. — В юности я дружил с настоящими болванами, а свело нас вместе то, что я сам был таким же болваном. Поэтому-то, когда передо мной встал вопрос, чего я хочу сильнее: предстать перед тобой во всём своём прошлом великолепии или заработать немного на безделушку для волос, ответ был прост, понимаешь? Может, взглянешь наконец на свой подарок? Геральт нащупал пальцами ремешок, которым были стянуты волосы, и ловко развязал узел. Это была не привычная лента, а несколько кожаных шнурков, мягких, но довольно толстых, таких, что не порвутся от неосторожного движения. Они крепились с двух сторон к серебряной пластине, изогнутой и украшенной гравировкой; по краям шёл изящный орнамент, а в середине — короткая фраза на Старшей Речи. — Я нашёл эльфского оружейника, согласившегося взять заказ, — объяснил Лютик, глядя, как Геральт водит пальцем по выбитым в металле линиям. — Думаю, возвращение в Оксенфурт ненадолго пробудило во мне учёного. Знаешь, я ведь когда-то писал стихи на Hen Llinge, просто чтобы доказать самому себе, что могу. Поверь, выходило ужасно. Но это неважно, здесь написано… — Я знаю, что здесь написано, Лютик, — перебил его Геральт. Он не был готов услышать, как Лютик произнесёт эти слова вслух. Не сейчас. Сейчас это было бы невыносимо. Да и его глаза говорили лучше слов. И не менее громко. — Хорошо… да… — Лютик запнулся и отвёл взгляд. — Не буду тебе больше мешать. Расправляйся с чудищами. — Это было последним. — Да? И что теперь? Будем ждать сле… — он снова не успел договорить, но на этот раз потому, что его прервал громкий хлюпающий звук. Они разом повернулись в сторону портала и увидели, как разлом в воздухе начал затягиваться, становясь всё меньше и меньше, пока не превратился в светящуюся точку и не исчез с резким хлопком. Геральт выдернул меч из земли, поморщился, глядя на липкую слизь, покрывавшую лезвие. Позже он тщательно его почистит. — Похоже, мы закончили, — сказал Геральт, и его губы изогнулись в лукавой улыбке. — Дождались, как ты выразился, результата их стараний. Тихо рассмеявшись, Лютик толкнул Геральта в плечо рукой. Когда они вернулись в главный дом, Йеннифэр поджидала их у покоев новобрачных. Дверь мерцала синим — магический звуковой барьер Йеннифэр всё-таки наложила и пока не снимала. Заметив Геральта и Лютика, она взмахнула рукой, и чары тотчас исчезли. Она окинула ведьмака и барда цепким внимательным взглядом, отметив их по-разному растрёпанный вид. — Ты сохранил мне голову, как я просила? — спросила она, даже не потрудившись притвориться, что обеспокоена их самочувствием. У Геральта уже был готов резкий ответ, но Лютик его опередил: — Моя прекрасная госпожа может выбрать любую из восемнадцати, оставшихся лежать в саду, — он отмахнулся от Йеннифэр жестом пренебрежительным и при этом удивительно властным. — Что же до меня и Геральта, то нам, помнится, обещали удобную кровать и мягкие пуховые подушки, поэтому прошу великодушно нас простить.

***

Любезные хозяева не поскупились отправить в их комнаты по бадье с тёплой водой. Не тратя попусту время, Геральт скинул доспех и одежду и долго натирал кожу мочалкой. После, завернувшись в простыню, он прополоскал в воде завязку для волос и сел на кровать. Старшая Речь была языком изменчивым, а потому сложным для изучения. Предлоги, подчинительные связи — всё это зависело от контекста, поэтому если кто-то прибегал к Старшей Речи в гравировке украшений или оружия, то сокращал и стилизовал слова до такой степени, что тот, кто немного знал Старшую Речь, случайно увидев надпись, не смог бы уловить смысла всей фразы. А тот, кто свободно читал на Старшей Речи и понимал не только значение слов, но и их скрытые смыслы, не допустил бы типичных для новичков ошибок. Одним словом, если бы гравировку увидел учёный муж, он прочитал бы такие слова: «Даю обет следовать белой правде». Чёрный или белый, стальной или серебряный, свет или тьма, правда или ложь. Самая суть ведьмачества означала, что Геральт имел дело с абсолютными ценностями, поэтому никто бы не усомнился в его приверженности истине. Но Геральт слишком хорошо знал автора этой строчки. Лютик, может, и не был великим знатоком Старшей Речи, зато «Цветок Эттариэль» он помнил наизусть. Любить тебя — вот жизни цель, Бесспорная, как смерть, Прекрасная Эттариэль! Позволь же мне посметь В груди встревоженной нести Воспоминаний клад. От злого времени спасти Твой голос, жест и взгляд. И колдовской цветок, заклад Любви и наших встреч, Струящий сладкий аромат, Не запрещай сберечь! На нём крупинки серебра — Поблёскиванье рос. Мне тайна чудится, игра И откровенность слёз. А ещё Лютик очень хорошо помнил надпись на серебряном мече Геральта: «Мой блеск разрежет тьму, мой свет развеет мрак». И потому для Геральта слова на серебряной пластине значили намного больше. — Evellien a me aecaemm gwynaine, — прочитал он тихо, пока не находя в себе сил озвучить получившийся у него перевод и тем самым дать ему жизнь. За белым солнцем путь держать — вот жизни моей… …цель. Обет. Зарок. Заклад. В дверь негромко постучали, прервав его размышления. Геральт поднялся. — Входи. Лютик проскользнул в комнату. Он уже успел освежиться и переоделся в мягкие тёмные штаны и чистую нательную рубаху. Волосы у него ещё не высохли, но это не помешало ему раздобыть где-то два кубка вина. — Что скажешь на то, чтобы согреться ещё и изнутри? — спросил он. Геральт кивнул и указал на камин. — Пододвинь себе стул. Только тогда Лютик увидел серебряную пластину в его руке и с заметным напряжением сглотнул. Геральт не был уверен, что выбрал удачный момент для разговора, — в конце концов, он слишком устал, но раздумывать было бесполезно, а передумывать — уже поздно. Он отпил большой глоток вина, медленно подошёл к камину и поставил кубок на столик. Это дало ему лишь несколько коротких мгновений, чтобы собраться с мыслями. Опустив глаза, он рассеянно потёр покрытую гравировкой пластину. — С обетами я сталкиваюсь редко, — сказал он, и со стороны могло показаться, что говорит он не с Лютиком, а с кожей и серебром, искусно сплетёнными вместе. — С обещаниями — бывает, но они часто неубедительны, мимолетны и их легко нарушить, как обещание заплатить по десять крон за голову утопца. А клятвы дают, как мне всегда казалось, лишь горячие приверженцы культов и учений. Лютик сел за стол и провёл пальцем по краю кубка. — Обет — это славный родственник посулов и обещаний, более крепкий и непоколебимый. Уступает он разве что присягам и божбе. Их взгляды встретились, и внезапно слово «обет» показалось ничтожной попыткой описать то, что таилось в их глазах. Даже «зарок» не мог вместить в слишком узких границах пяти буковок что-то столь огромное и неосязаемое. Оно было шире. Глубже. Оно было непостижимо, ему было тесно в любых словах. И они оба это понимали. — Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы предстать передо мной тем человеком, каким ты когда-то был, — Геральт первым отвёл взгляд, чтобы снова отпить из кубка. — Подозреваю, что с твоим прошлым «я» мне уже доводилось мельком видеться. Лютик хохотнул, не отнимая кубка от губ; звук вышел глухим и слабым. — Боюсь, это было проявлением эгоизма с моей стороны, — признался он. — Я бы не хотел снова встретиться с собой прошлым. Мне больше нравится то, каким я стал. — Раз уж сравнить мне не с чем, я поверю тебе на слово. Лютик снова рассмеялся. Он перегнулся через столик и мимолётно коснулся руки Геральта. — Спасибо. Поднявшись, он взял свой опустевший кубок. Когда Геральт увидел, что Лютик направляется к двери, он поспешил за ним, схватил за запястье. Лютик обернулся; взгляд его широко раскрытых глаз был удивлённым. — Я… не мог бы ты… мои… волосы? — у Геральта никак не выходило подобрать нужные слова. — Пожалуйста, — неуверенно закончил он. К счастью, Лютик давным-давно научился понимать неловкие фразы и переводить выражения его лица в слова. Геральту было интересно, подтолкнуло ли к этому что-то конкретное или Лютик начал так делать со дня их знакомства. Возможно, когда-нибудь он спросит об этом. Но сегодня он вполне мог довольствоваться облегчением, затопившим тело, когда выражение лица Лютика смягчилось, а на губах появилась улыбка.

***

На следующий день за завтраком главы обоих уважаемых семейств настояли на том, чтобы Геральт и Лютик остались ещё на несколько дней — на традиционные и более скромные семейные гуляния. Геральт чуть было не отказался, но Йеннифэр сказала, что с радостью примет любезное приглашение. — Мне нужно время, чтобы обобщить выводы, — объяснила она Геральту, а потом, понизив голос, добавила: — И рассказать молодым, как на самом деле протекают беременность и роды. Я была свидетельницей немалого числа конфликтов, возникших из-за недопонимания по этому поводу. А ещё Раймон выразил желание поговорить с вами обоими, так что вы уж задержитесь немного. Новоиспечённого муженька они нашли в саду; тот сидел, сгорбившись, на скамье. От тел мёртвых эндриаг успели избавиться, но следы случившейся накануне битвы никуда не исчезли: поломанные кусты, примятые, покрытые чёрной слизью цветы и травы. — Прими наши искренние поздравления, друг мой, — сказал Лютик, когда они приблизились к Раймону. Тот поднял глаза и смущённо улыбнулся. Этот круглолицый широкоплечий молодой человек не должен был иметь столь угрюмый вид на следующий день после собственной свадьбы. Он поднялся им навстречу. — Огромное вам спасибо, добрые господа. Мой отец позаботится о том, чтобы вас щедро вознаградили перед отъездом, но я вынужден лично просить вас о помощи. — И в чём же, позволь узнать? — спросил Лютик. — Ты избавил свой род от древнего проклятия и получил в жёны не только красивую, но и бесстрашную женщину. Что тебя тревожит? Раймон покачал головой. — Всё, что к нашему браку прилагается. Я не дурак, господа. Лишь малая часть вражды наших семей связана с проклятием. Люди подвержены страсти и в то же время им свойственна глупость. Я сомневаюсь, что мои дядья и кузены способны не потворствовать первому и противостоять второму. Юлия, как и я, горит желанием принести мир в наши семьи, но иногда даже самого яркого огня хватает лишь на то, чтобы лёд начал таять. — К несчастью, нас нельзя назвать знатоками семейных устоев, — сказал Геральт. — Но вы оба умеете сохранять хладнокровие в любой ситуации, — возразил Раймон. — Стальные нервы. Господа, хоть меня и оградили от хаоса, творившегося здесь, но я видел свидетельства приключившейся бойни. Пока Юлия спала, я смотрел в окно и вдруг осознал, что самое трудное ещё впереди. Поэтому я прошу вас побыть моими советниками, всего на один день. Поделиться своей мудростью. Лютик похлопал Геральта по плечу. — Я и сам не прочь послушать, как наш славный ведьмак будет целый день распинаться о героизме. — Я жду уроков не только от Геральта, но и от тебя! — сказал Раймон. — Если уж знаменитая Сирена из таверны может сохранить самообладание и прикончить почти два десятка чудовищ, то и для меня ещё не всё потеряно. Лютик заметно побледнел, рука, которую он положил Геральту на плечо, застыла. — Г-где ты слышал это прозвище? — спросил он. Геральт приподнял бровь, с любопытством глядя на Лютика, потом перевёл взгляд на Раймона. — Да, где ты слышал это прозвище? Расскажи и, прошу тебя, не упусти ни единой детали. Раймон тихо рассмеялся. — Честно говоря, я тогда был слишком мал, чтобы расхаживать по корчмам и тавернам, но для своего возраста я был крупным, и мой кузен настоял, чтобы я отправился с ним. Лютик беседовал с какой-то молодой госпожой, они были почти одного роста и схожи фигурой, и Лютик сказал, что у него… более выдающаяся грудь, на что немедленно поступило предложение сперва примерить платье, а потом уже говорить. Лютик обхватил голову руками и застонал. — Продолжай, пожалуйста, — любезно попросил Геральт. — Ну-у, когда они вернулись из нужника, на Лютике было ярко-синее платье, и, возможно, виной был мой юный ум, но его декольте и впрямь показалось мне соблазнительней. Если бы не удивительное обилие волос на груди… — Раймон порозовел; Лютик же безуспешно пытался спрятать лицо за рукавом камзола. — Как бы то ни было, но просто натянуть платье показалось нашему доброму другу мало, потому что он, рискуя свернуть себе шею, забрался на одну из стропильных балок и начал петь, что и девушки, и парни готовы расшибиться в лепёшку, чтобы… — Может, хватит? — вскричал Лютик и тяжело опустился на землю. — Твоё любопытство удовлетворено, Геральт? — Хм, — Геральт схватил Лютика за воротник и рывком поставил на ноги. — Пока удовлетворено. Но, думаю, нам стоит продолжить разговор на месте происшествия, чтобы я мог отчётливее представить себе эту дивную сцену. — Белый Волк, да я даже готов найти служанку, подходящую по росту и формам, если это значит, что вы останетесь, — сказал Раймон. — Мы останемся? — спросил Геральт Лютика. Пытаясь не кривиться, Лютик ответил: — Ладно. Ла-а-адно. Но когда я, рано или поздно, доберусь до Каэр Морхена и познакомлюсь с Весемиром, я это тебе припомню и отплачу. С лихвой.