Опасные ростки

Говорят, самая жестокая критика — это самокритика. Леха был по отношению к себе не просто критиком. Он был настоящим инквизитором. Когда евродомовский народ перестал удивляться желтым и красным карточкам, щедро раздаваемым, по большей части, себе любимому, Сапер придумал новую забаву: акт самосожжения. Если быть совсем откровенными, то придумал не сам. Это была идея кого-то из неутомимых Титовых. Когда Евродом перевалил за экватор и стал неумолимо близиться к концу, вместе с ним стали заканчиваться и активности. Поскольку самые яркие активности, по мнению Олега, они уже отыграли, а зрителей (да и артистов) нужно было держать в постоянном напряжении, то он решил немного выбить метафорическую пыль из залежавшихся комиков. И тогда Олег вспомнил: каскадеры. Это была гениальная идея. По мнению Олега. А на роль главного каскадера среди запылившихся тел подходило только одно, самое запылившееся, — то, которое любит путешествовать до Владивостока на электричках; то, которому все забронировано. Сапрыкин отчетливо понимал, почему он согласился на эту затею. Его внутренний инквизитор, едва Олег озвучил эту, без сомнения, гениальную задумку, тут же возликовал: на костер его! Срочно на костер! Этого грешника давно пора предать огню очищения за все его нечестивые помыслы! Ух, еретик! Ух, развратник! Да разверзнется под ним земля! Да упадет небо на его крашеную голову! Да… Да. Алексей согласился. Однако, нечестивые помыслы, которые он силою воли несколько придушил, в последнее время беспокоили его не так сильно в отличии полной индифферентности со стороны того, к кому эти помыслы были устремлены. После крайне неудачного, по мнению Сапрыкина, урока фехтования, они со Стаховичем практически перестали общаться. Сперва сам Сапер от него шарахался, как от чумного, а потом и Стах подключился, делая вид, что Сапрыкина не существует в природе. Поначалу это радовало. Потом стало беспокоить. Затем раздражать. А после — ужасно огорчать. Метаясь между необходимостью прекратить всякие запретные мысли и желанием обратить на себя внимание одного отдельно взятого комика, Сапер дошел до той стадии экзистенциального кризиса, когда желание и невозможность полностью обнуляют друг друга, оставляя в душе пепел глубокого разочарования. Малоподвижный образ жизни усугубил проблему. Из-за травмированной руки Сапер по-прежнему не мог участвовать в активностях. Зато он много сидел, много пиздел и много ел. И буквально ненавидел себя за то, каким грузным стал в последнее время. Жир самоустраняться из организма не желал, а вот регулярные вечерние чипсы расцвели на лице отвратительными огненными прыщами. Неприятный тип, которого Алексей ежедневно наблюдал в зеркале во время умывания, согласился, что идея самосожжения имеет немалый смысл. На том они и порешили. В тот день Стахович на стриме отсутствовал. Если быть точнее, отсутствовал он только в первой половине дня, и это несколько облегчало задачу. В отсутствии другого Алексея Сапрыкин чувствовал себя раскованнее и не забивал себе голову мыслями о том, что сморозил очередную глупость (привет карточкам) или о том, что слишком медленно говорит. Или что преступно долго соображает. Когда кто-то из парней, кто угодно другой, намекал ему на это, было не так обидно, как когда это делал Стах. Даже Танина критика его не задевала настолько сильно. Правда, Таня его и не критиковала — она была доброй и милой. Впрочем, нельзя сказать, что Стахович это когда-либо делал. На самом деле, ни разу Леха не опускался до насмешек над своим тезкой. Он даже периодически смеялся над его шутками. Но Сапер, сконцентрированный на самокритике, к сожалению, этого не замечал. И мнение Стаховича о нем неожиданно приобрело очень большое значение. Теперь вы понимаете, почему пора было отправляться на костер?! Сапер то ли благодаря профессии, то ли благодаря характеру верил в силу подобных ритуалов. Очищение огнем, которое широко практиковалось на Руси, отлично вписывалось в календарь народных праздников (как раз на днях был Иван Купала) да и на их личный евродомовский календарь тоже неплохо ложилось. Пора было метафорически очиститься от скверны, неметафорически сжечь лишние калории, а вместе с ними и все эти ненужные, вредные и очень опасные мысли. И вот, укутанный в сто одежек, защищенный маской и капюшоном, щедро облитый и обмазанный средством для розжига, Сапер предстал пред «псами господними», в руки которых был вложен факел инквизиции вместе с его жизнью. За спиной ликовала толпа зевак (почти лучший друг и почти любимая девушка), напротив застыли пожарные, держа наготове красные баллоны огнетушителей. От волнения Сапер ужасно вспотел. Раздумывая о том, воспламеняется ли пот, он устремил взор вдаль, за сетку-рабицу, и увидел замершую на границе с лесом фигуру. Два круглых карих глаза испепеляли не хуже священного инквизиторского огня. Стоя на эшафоте, о чем только не подумаешь, чего только не разглядишь. И он разглядел. Такое неприкрытое осуждение вполне бы сошло за повторный костер. Если, конечно, грешника физически можно было сжечь повторно. — Ждешь две секунды, пока разгорится, — тихо сказал инструктор, — потом идешь. Но в тот момент, когда за его спиной щелкнул баллончик с зажигательной смесью, осуждение в карих, похожих на две черешины глазах сменилось паникой. Время как будто замедлилось, и Сапер чуть не забыл досчитать до двух. Но ноги уже сами уверенно несли его в сторону забора, за которым стоял то ли злой, то ли перепуганный Стахович. Сапер горел. Отсчитав положенные десять шагов, он рухнул наземь, и сверху на него, словно помилование, обрушилась противопожарная пена. Из-за пота толстая одежда успела прикипеть к коже. Леша мельком подумал о неминуемых ожогах, но это было вторично. Первичным было то, что он выжил. Ноги подкашивались от адреналина, а тут еще горе-репортеры налетели с вопросами. Шутники. Хотелось пошутить про потение кипятком. Он скользнул взглядом по забору, но никого за ним не обнаружил. Горло сдавило от досады. Сапрыкин вдруг почувствовал себя донельзя глупо — выставился таким дураком! А еще в голову лезли ненужные сравнения. Подгоревшему мозгу вдруг померещилось, что Стахович — вылитый Мизгирь. Картина с участием двухметровой бородатой Снегурочки, грациозно перелетающей через костер, дополнила абсурдность ситуации. Только вот кто из них двоих на самом деле Снегурочка? И не выдумал ли он то самое беспокойство? Стахович был веселым, безэмоциональным циником. Сложно представить, что он за кого-то по-настоящему переживал. Ну или, давайте так, вряд ли он стал бы переживать за идиота, который добровольно полез в огонь. Ведь глупо же. К чему сочувствовать глупости? Погруженный в эти размышления, ничуть не удовлетворенный проведенным ритуалом, Сапер отправился снимать с себя паленые шмотки. Никакого очищения он не почувствовал. Огонь любопытства, напротив, разгорелся в нем еще сильнее. И Лехе стоило огромных усилий для того, чтобы сохранить хладнокровие и рассудительность: паника в чужих глазах ему просто померещилась. Но где-то между Кулинаркой Стахович сам его выловил, неожиданно подкравшись со спины. — Че ты как? — спросил он серьезно-озабоченным тоном. — Я-а, мна-ам, — замялся Сапер. Подобные вопросы всегда ставили его в тупик. — Если хочешь знать мое мнение, — не дождавшись ответа, продолжил Стахович, — я с самого начала был сильно против. — Да, вроде как, все живы, — пожал плечами Сапер, стараясь не раскраснеться. Спасало только то, что он во всех смыслах слова ужасно обгорел. — Бля, ну слава богу, что живы. Но затея все равно галимая. — Что взять с дурака? — хихикнул Сапрыкин, все-таки покраснев. Вот оно, то, чего он так боялся — Лехино осуждение. — К тебе, братан, претензий ноль, — вопреки его мыслям сказал Стахович. — Есть люди, которые знают, на какие кнопки давить, чтобы добиться нужного результата. И вот к ним у меня вопросы. Он хлопнул Сапрыкина по плечу, впрочем, довольно аккуратно, чтобы ненароком не потревожить обожженные места, и побрел в сторону веранды. Сапер проводил его долгим взглядом, уставившись на то, как Стахович косолапо загребает тапками рассыпанные недавним ураганом листья, как низко склоняет голову, глядя на собственные ноги, и как задумчиво перебирает волосы. Вопросы и у него имелись. Только не к Титовым, а к себе. Даже, пожалуй, к ним обоим. В голове вертелся дурацкий каламбур: акт саморазожжения. Этот каламбур поистине был достоин красной карточки.