Камелия цветет среди роз [Том1]

Ткани у янцев и иньцев изготовляются из единственного вида растений, который так и называется — “тканевой”. Но у этого растения есть два вида: прихотливое высокогорное, что используется для изготовления одежды для знати и обыкновенное низиновое растение.

Каталог тканей тысяч миров.

[Эрос]

Звон перекатывался по комнате, бился об стенки и отскакивал от потолка. Ляру на кровати играла палочками на каком-то чудном инструменте состоящем из деревянной рамы, на которую подвешены за тонкие нитки железные пластины разной длины. Я слабо мог назвать получившийся звон музыкой, но Кэлин похоже этим наслаждался, мурлыкал мотив. Именно мурлыкал, я четко ощущал легкое дрожание его горла. Я наблюдал за тем, как руки Ляру дергались, когда отбивали ноту. Ни следов от лент на коже. После взгляд невольно опустился к животу. Я отогнал стеснение, ведь это не мои желания. А Кэлин опустился все ниже, к бедру. Тут отдернул себя и отвернулся. И выпивку поставил на пол. Как-то по абсурдному выглядели они оба. Ляру на кровати, Кэлин на полу, и стараются не глядеть друг на друга, но взгляд все липнет то к краям одежды, то рукам и коже друг друга. Ляру по крайней мере есть чем заняться, но вот Кэлин мечется у края пламени, обжигается. Но я чувствовал, он желал окунуться в огонь с головой. — “Ты можешь себя не сдерживать” Я почувствовал как горло Кэлина сжалось, но он не зарычал: — “Пришелец!” Знакомое ощущение, только одна деталь отравляла все, словно в него добавили слишком много лимонного сока. Она обхватила кончик языка, казалось, прожгла тонкую кожу. Тем не менее я понял, что Кэлин имел в виду. Цубаки, что же ты наделал в прошлый раз? — “Я не про это” — мягко оборвал я Кэлина. Противный привкус спускался по горлу — “В конце концов, вы даже не обменялись и парочкой слов, а ведь вы неравнодушны друг к другу.” — “Это не твой мир, Эрос.” — я почувствовал, как злость раздула грудь Кэлину. После тонкой ниткой покидала его тело. И больше ничего. Я решил закрыть глаза и попытаться представить, куда эта совершенно странная для меня музыка доведет меня.

***

[Цубаки]

За упругой зеницей ока Кэлина, за тонким забором отразившихся огней, я уверенно мог увидеть следы перебивания Эроса. Только вот я стоял посередине комнаты никем не видим. И все не мог прервать унылую идиллию между Кэлином, Эросом и утешительницей крови. Засматриваешься ли ты на тонкие куриные палки этой девушки? А ведь красоты в ней не больше, чем у кобылы, одна только прелесть — детородный возраст. А ты, Эрос, не настолько отчаялся в детском вопросе, чтоб поглядывать на уродок из другого мира. Уверен, Кэлин был бы рад настругать ораву приземистых и куролапых Кэлинилят. Только вот его пустая и извилистая генетическая каша, которую с большим трудом собирали его многострадальные предки, включая и его мать-шлюху, и его отца жиголо, утонет в кислоте вместе с его руками, ногами и маленькими черными глазками сухопутной креветки. И все из-за чего? Из-за упрямства Кэлина. Дети Эроса... Пухлощекие, с лицами молочного изюма, с обмоченными пухлыми губами в слюне. Со способностью Эроса липнуть к мелким и пучеглазым и без излишней мании подбирать изуродованные куски плоти, он бы мог стать хорошим отцом. Как и тысячи добродушных простофиль, что заводят мелких молокоедов. Эрос, в отличие от меня, мог бы достойно продолжить свой род. Неустанно нести детей одного за другим, пока наконец его ноги не подкосились и не свелись вместе. Только не повезло ему, не достигнул и двадцати лет. Добровольно застрял он в ловушке меж мирами, гонимый ветром глупой мечты. Солнце расплавляет воск, ты его не чувствуешь, ведь он смешался с твоим потом. Но скоро от крыльев отлетят первые перья, ласковые ветра в последний раз обнимут твой не по годам молодой стан, но не станут удерживать в небесах твою наивную душу. Твоя голова разобьется об морскую гладь как о твердь. Ты пожалеешь, что много лет назад решил завязать свой глупый детский хвостик, ты пожалеешь, что много лет назад ты посмел постучать в те двери и просить о паре золотых колец. Черт возьми, Эрос, я видел на тебе то кольцо только когда ты его примерил и за эти семьсот лет оно так и висит в паре с другим. Что же никто из твоих многочисленных парней и девушек не примерил второго кольца? За эти семьсот лет ты так и не был ни в ком уверен, или же не в твоей природе долго с кем-то быть? Эрос, Эрос, сам того не видишь, ты как второе божество в Грани. Сколько раз я видел эти словно усыпанные блестками глаза, все они смотрели на тебя как на мясо. Все они думали, что именно они наконец-то снимут с тебя девственный хвост. Но ты, наглое малое дите, даже не думал проявить в ответ такую же звериную заинтересованность. Лишь только невинные прикосновения и поцелуи, какие бывают у матерей к детям. Я уже сомневаюсь что ты за эти семьсот лет потерял девственность. Ты словно мраморная статуя, из-под слоя тонкой шерстяной ткани виднеется загорелая кожа, мышцы и то, как по венам пульсирует вечно молодая кровь, единственное несовершенство — это маленький член. Хотя, может именно это позволило тебе быть со столькими девицами и юношами, и бог знает кем еще? Растекаешься между всеми ними полупрозрачным липким соком небесной маны. Или же это не твой сок, и сам ты из раза в раз вязнешь в мане? Звон чудного инструмента куртизанки Кэлина задергал по мышцам моей шеи. А после с лёгкой дрожью проник в мою глотку. И спустился, скользя по слизистой к самому нутру. Рассыпаясь по паху горячим песком. Рукава рубашки заскользили по костям рук. Клубы белых кудрявых волос теперь ничего не скрывало, как и мой скелет, покачивались с каждым ударом молоточков об железную гладь. Я бы мог ворваться в тело Кэлина и прервать спокойствие резким запахом сестричек-роз. Но мне не хотелось, о только не Кэлин. Только фиолетовые глаза Эроса, что спотыкались о каждую косточку моего тела. О, Эрос, смог бы тебя привлечь вид самой смерти? Я не мог вечность проторчать бестелесной тенью над головкой Эроса. Хотя ночь поглотила меня полностью, укатав каким-то розовым сладким дурманом. Я теряю над собой контроль, уже моя душа, мое естество иссохло и умерло на поверхности, чего? Меня ждет новое обличие, более вольное и раскрепощённое чем нынешнее? Меня ждет освобождение? Что за чушь я сморозил. Тихий день где-то там далеко за лесом Дедлина, Кэлин наверняка еще спит, а Эрос старательно разучивает речь. Наверняка гадает, чего это я решил обделить его вниманием и тайно подсунуть плачевный листок. А ответ простой, словно пять пфеннингов — я так захотел. И мне же захотелось пойти на границу Янской и Иньской империй. На этот раз я решил не материализоваться… Думаю, материализация плохо влияет на мой разум. Слишком много чувств, и слишком велико желание засадить самому Эросу. Тут же у засушливой поляны без какой-либо травы стояла маленькая исхудалая хижина. Не больше двух шагов вширь, а крыша из сухих листьев смогла бы почесть мне макушку. У хижины стоял большой чан, из которого ветер подымал свежий пепел. Чуть поодаль в землю воткнут кол, у которого на привязи спала черная собака. Ее подружка, судя по обрубку веревки рядом, оказалась не такой послушной. Сбежала. Даже собаки тут уродливы настолько, что и самого Сатану приведут в ужас. Нижняя челюсть с двумя несоразмерно большими клыками выдвинута так что язык торчал, его продувало всеми четырьмя ветрами. Туловище короткое, лапы длинные и тонкие. О, что это? Двупалые копыта? Тут дверь хижины скрипнула по полу. Вышел инец, в примитивном подобии платья, без накидки. В его длинных волосах за время сна сформировалось несколько гнезд. И тут мне пришлось скривиться. Меж волос иньца пробежала меленькая черная тень какой-то чёрной букашки. Инец же беспечно почесал голову, явно данный индивид никогда не слышал про чуму и другую кусачую заразу. И с видом тупой мухи инец сел у чана и чуть ли не начал пускать слюни. Тут следом вышел другой инец. На вид не намного приятнее своего товарища, но в глазах прослеживались зачатки разума. Сонно он гребнем начал расчесывать волосы. Его уши слегка подергивались в разные стороны. Чудаковатое спокойствие прервал инец, сидевший у чана. Я снова заметил черную тень у него в волосах. — Странно. — выдохнул он. — Еще чего? — махнул расческой его товарищ. И быстрым движением отвязав ленту от своего запястья, сформировал хвост. — Сам посуди: казнь, с ума сошедшая дочь Лорда, — при этом его глаза на каждом слове закатывались спросонья — два мертвых янца и инец. — Чушь, вот два месяца назад в соседней части иньца казнили, и что с того? — он подошел к своему товарищу и начал его расчесывать. — Вот именно! Два месяца. — тут я снова увидел черную тень в волосах иньца. Заметил ее не только я, инец с расчёской принялся шустрее чесать. — А ведь куда-то мертвые деваются. Ведь не может быть такого, чтоб никуда не девались. Ты и я со временем превратимся в осквернённые тела. Мясо, кости понятно, их поглотят растения, а куда денемся… мы? — в этот момент его товарищ наконец-то поймал жука и брезгливо его вытянул. — Не знаю куда мы денемся, но очевидно, что рыцари крови сидят в желудках. — Может один из них обозлился и сводит всех с ума. — Я скорее поверю что на их разум слизь надавила. Вот недавно моя бабка так заболела, что у нее текло и из-за рта и из ушей. Вот представь, если такое скопится там, откуда вытечь не сможет. Да больной просто свихнется — он для наглядности ударил себя тыльной стороной ладони по шее. И тут же закашлялся. Инец у чана поежился. Его глаза расширились, наконец-то он увидел, что вместо двух собак у них стала одна. — У нас собака пропала. — Пропал… кто? — инец справлялся с последним узлом на волосах и поднял голову. Они оба кинулись к колу. Да так подняли пыли, что собака вскочила и, не разбирая лиц хозяев, укусила одного из них за руку. После села и, разинув рот, потерла лапой морду. На землю капала слюна вперемешку с кровью и скатывалась в полупрозрачные темные шарики. Затем из хижины разорвал воздух вой. Оттуда выбежала другая собака, у нее морда выглядела по-крысиному. Она спокойно подошла к раненому иньцу, села и осторожно толкнула его лапой. Глаза стеснительно не поднимались, но было ясно — она ожидает хрустящей награды.

***

[Эрос]

Болин взглядом соскрёбывал с Кэлина корочки крови. Последний облокотился на спинку скамьи и, прикрыв веки того, игнорировал. К сожалению, по душу Болина никто не проснулся, только Кэлин, ещё несколько иньцев, которые в полумертвом состоянии то тут, то там мариновались под тёплыми лучами дневного неба. Ещё двоих Болин только что разломал пополам, и те восстанавливались на скамьях. Оставался только Кэлин, который уже все утро развлекал неугомонного Болина. И хоть под тяжёлым взглядом Кэлину был разрешен отдых, но нервозность Болина, словно паразит, грызла плоть и обволакивала чесоткой. А смотреть на Болина и то неприятнее. Даже и не знаю, как Кэлин это терпел и продолжает терпеть. Я же отдыхал после утомительной зубрёжки тех слов, что подкинул мне Цубаки. Скажу честно, я намного сильнее удивился, когда в один момент обнаружил перед собой этот листок, чем от всех выходок Цубаки за эти годы. Меня, конечно, беспокоит, почему он так себя повел, но… наверняка он просто решил поразвлечься по ту сторону Дедлина. Я пытался о нем не думать. Думать. Нет, не то, какое-то странное предчувствие, то жаром, то холодом сдувало меня с мыслей. Может, вся эта нервозность Кэлина, отголоски лицезрения вчерашней казни, тяжёлый взгляд Болина, так на меня влияют? Может, я ещё не привык? Может, почему-то в мое сознание возвращаются образы того, как блеск золотой энергии отражался в глазах Цубаки. И он словно был в центре незримого огня, освещал в темноте, казавшейся неизмеримой, комнату Господина Б. Но вместо кровати, этого самого стола, что Цубаки при каждой нашей встрече отодвигал к середине, и маленькой прикроватной тумбочки... Я… Нет. Я понимаю, за семьсот лет мне приходилось видеть эту комнату ужасно большое количество раз. Она не такая уж и большая. Но там, с ним я шел за светом и не видел той комнаты. Передо мной вставали мраморные колонны, протягивались коридоры, такие короткие по сравнению с теми, что были у меня в мире, но и в тех без него я не мог сориентироваться. Я был во тьме блудным Парисом, который крался к Елене. А Цубаки был светом, нет, всем тем миром. “Бесчисленное количество масляных ламп было расставлено по комнате. Но сама комната так и оставалась под покровом ночи, весь свет сошелся на коже женщины. Одна лишь тень, промелькнувшая между колонн женской части дома, выбивала дух из тела. Сейчас же, когда ни одна тень не прикрывала ее тела, Парису казалось, что его хитон сросся с телом, тело с сандалиями, сандалии с полом. Его тело стало мертво, и неизвестно, почему он все еще не сошел в Ад. Она подняла глаза, кровь вскипела в жилах Париса. “Тебе тоже не спится?” — она слегка склонила голову. Сладкие слезы вот-вот сорвутся с ее подбородка, но Парис этого не видел. Он видел лишь только красоту, перед которой каждый смертный мужчина становился рабом. Тонкие ткани постели и одежды Елены раскачивались над огоньками масляных ламп. Парис сделал шаг в комнату, Елена поднялась. И так шаг за шагом пока легкое, словно у Евра, тело её не облокотилось о плечи Париса. Ее волосы пахли душистыми маслами и чем-то ещё, от чего язык обхватывал сладкий привкус нектара. Рассудок Париса как никогда был ясен. Он хотел чувствовать этот запах, эту женщину рядом с собой всегда. “Давай сбежим” — прошептал Парис на ухо Елены. Сквозь кожу и ткани хитона он почувствовал, как ее сердцебиение участилось. Она легонько его оттолкнула, Парис поддался и тут распустил руки. Ее глаза… Его рука, что слегка придерживала пальцы Елены. Вот-вот они соскользнут, она отошлет его спать. А завтра Парис отчалит к Трое, эта ночь заберет с собой этот взгляд и те слова, что он так боялся сказать, останутся в горле.” Останутся в горле… Я почувствовал, как что-то начало меня обволакивать. — “Кэлин, я выйду, вернусь, когда вы закончите” Кэлин явно почувствовал то ощущение, что все больше сдавливало мое горло. Но он ничего не сказал, лишь мысленно кивнул мне. Я тут же выкочил из его тела. Легче не стало. Мое горло все больше сдавливало. Почему? Я ведь давно это опустил. Цубаки — он многое для меня сделал, даже в том виде, в котором он сейчас. Что я хочу? Что мне от него нужно? Это же глупо… Я глупый, но даже для меня… Его образ стал перед мной, как будто он был здесь, точнее нет, как будто я был ни тут, ни рядом с иньцами, ни в этом мире. Дневной свет не светил мне в глаза. А в той комнате. Я был блудным Парисом, а Цубаки в тонком хитоне стал посреди комнаты, посреди светильников и взял в свои тонкие руки один из них. Его ладонь слегка наклонилась, масло полилось на пол, на ткани, на нем самом все и вспыхнуло. Я ведь глупый, да… Я попытался, нет, не убрать боль, но пока она была подобна синяку, сосредоточиться на грядущих проблемах. Цубаки отдавал мне листок с иньскими символами и переводом на мой язык. Но после нескольких часов, благодаря помощи Кэлина, листок разросся до пугающих размеров. Пояснения, Кэлина, запись воспоминания с тем, как он читает этот текст, транскрипция на мой язык. Думаю у работников лингвистического отдела встали бы волосы дыбом от такой транскрипции. Что-то мне подсказывает, что не должно быть столько уточнений для одного единственного знака. Мы боги… Мы боги… эхом отзывалось от стен моего сознания. Даже, несмотря на то, что мы заявимся к ним из ниоткуда, будет ли этого достаточно? Передо мной расстелился образ Кэлина Он лежал земле. От шеи стекало несколько ручейков крови. Его сухие коричневые глаза смотрели в небо. Не хочу даже думать, что станет с ним после. Может, раз я не смогу поменять то, что станет с Кэлином, то может, я хотя бы смогу сделать так, чтоб больше никому не пришлось становиться рыцарем крови? Я вспомнил, как одна из моих бывших со стекающими по губам слюнями, рассказывала про синтез клеток рыбного филе. Я конечно глуп, но большая ли разница между рыбой, янцем и иньцем? Надо будет… да, спросить Цубаки.