Я сразу поняла - она это та, которую я искала

Сирин в детстве боялась гроз и затяжных дождей. В них всегда винили её. Мать в такие моменты тихо гладила её по голове и отрицала все обвинения, говоря, что без того же дождя как минимум не было бы урожая. Тем не менее, что-то вязкое и противное в душе осталось и пробуждалось от каждой лишней капли и уж тем более от каждого грохота грома. — Вон! Вон! — Приказала Певчая Птичка уже в середине уж слишком пасмурного и льющего, да громыхающего каждую секунду, дня. Приказала последнему оставшемуся из-за этой противной верности. Парень, лишь чуть постарше неё и явно очарованный не только песнями юного Архонта, но ещё и тем, что ему никогда не будет позволительно увидеть, даже не поклонился и не стал спорить. Убежал в страхе, дома либо плачась мамочке о неудачной влюблённости, либо потом решив представить такую девичью властность в самых противных и извращённых фантазиях. … Лишь бы не сказали ничего лишнего. Лишь бы не как эти шепотки сначала среди простых деревенщин, а потом и в высшем, но всё таком же свином обществе. … Нет, конечно, если бы Кайрос наложила какой-нибудь Эдикт Пасмурного Неба или Вечных Дождей, как она любит делать и отправила бы юного Архонта покорять сердца тамошних жителей, Сирин бы пришлось подчиниться, спору нет. Хочет она того или нет, было неважно. Но, видимо, от безделья не получалось думать ни о чем, кроме потаëнного детского страха. Нет, она всё ещё вербовала иногда по нескольку десятков людей в день, пусть и далеко не каждый выходила к торговцам или ходила к чуть отдалённым деревням в сопровождении слуг. Но это всё даже со шлемом на голове легче светской жизни и учёбы. Распутье даже полегче других мест вербовки, и тут Архонту особо не ясно, почему. Или слишком ясно, но будто бы было в этих мыслях что-то запретное. Она боялась. Боялась, но сидела одна. Только спустя несколько часов попытки прочитать книгу или заснуть, но вечно прерываясь на тревожные, какие-то поразительно дрожащие мысли, она поняла, что неосознанно зовёт Миву. Даже не вслух. Мысленно. Сирин вполне могла с ноги ворваться в канцелярию Вершительницы и ей бы это сошло с рук. Могла бы даже постараться и проникнуть в разум Судьи и заставить её прийти к себе, стоя неподалёку от дома, если бы хотела (а она хотела) сохранить тайну их более близкого, чем вынужденного из-за Завоевания Ярусов общения. Она могла бы. Но не будет это делать. … Она бы хотела, чтобы Мива пришла по своей воле. И Мива пришла. Неожиданно, под вечер, но пришла. И почувствовала тревогу Сирин. Ту самую тревогу, что певчая птичка умело скрывала за нейтральным и безразличным выражением лица. Может, добавься к нему ещё и ноты какой-нибудь прекрасной песни, Вершительницу удалось бы провести, неизвестно. — Знаешь, кого винили в детстве за затяжные дожди? — Спрашивает Сирин. Тревога не уходит через слова, копится в горле комом, заставляя подрагивать руки. — Тебя, — не спросила, ответила Судья. — Именно! И ведь не так они были неправы! Я не Архонт Воды, Приливов или Природы, но могу расколоть тот же камень голосом, если очень постараюсь! Ну, в плане, приходится признавать, что именно сейчас для такого мне нужно очень стараться, а не просто отвлечься от чтения какой-нибудь редкой книжки на пару мгновений, — Сирин жестикулировала, а потом перешла к сути своих мыслей. — Если мой голос влияет не только на людей, как далеко он может зайти? — Может, ты сможешь огласить Эдикт? Свой собственный, одним лишь голосом, а не если Кайрос выберет тебя достойной персоной для произношения чего-нибудь? — Предполагает Мива. И ведь Вершительницу нельзя назвать отступницей. Или она очень хорошо скрывала свои мысли, а сейчас то ли блефовала, то ли дала слабину. Судья явно прекрасно училась, раз с двенадцати, почти тринадцати лет, когда её забрали на учёбу к Тунону, в восемнадцать её уже отправили на первое Завоевание. Она выносила приговоры, согласно каждому этому поганому Закону. Но за такие отступнические мысли вслух казнили. И Певчая Птичка лично видела, как и кого. И это вызвало ещё больше тревожности. Именно это. Не мысль, что она без шлема правда бы смогла создать подобие Эдикта. Вот это-то наоборот тешило эго и вызывало какое-то беспочвенное, но чувство радостного ожидания кого-то или чего-то, что снимет шлем. — Тогда-то уж будут основания меня винить, да? — Съязвила Сирин. — Хотя, знаешь, мне бы тогда уже было всё равно. Я бы смогла показать себя! — Как-то я уже говорила, что некоторых своих желаний стоит бояться, Сирин. — А меня? А меня ты тоже боишься? — Сделала последнюю попытку защититься Архонт, даже если внутренне признала, что как бы ни хотелось, слова Вершительницы не были откровенной ложью и самонадеянным взрослым бубнежом. — Нет. Вовсе нет, — покачала головой Мива. — И дело не в том, какая я бесстрашная или что ты в шлеме или что ты маленькая беззащитная девочка. Не в этом. Это стало последней каплей, и Сирин зарыдала, в каком-то немом и противном отчаянии бросившись на шею Вершительнице.