Голубая кровь

Они вывалились из яркой вспышки прямо в воздух. Не на землю — не на склон, не в сугроб — а в пустоту, режуще холодную, такую высокую, что воздух обжигал лёгкие. Ветер ударил в них сразу, всем весом. Рарити успела лишь вскрикнуть, когда земля стремительно уехала вниз, превращаясь в белую, дрожащую плёнку. Блюблад ухватил её за талию обеими передними ногами. — Ещё раз! — взвизгнул он, слова тут же утонули в ревущем ветре. — Телепортируй нас ещё раз! МЫ ЛЕТИМ ВНИЗ! Она пыталась вдохнуть — и не получалось. Воздух был слишком разрежён. Когда она открыла рот, вырвался только хрип. Глаза слезились от морозного ветра, и даже её идеально уложенная грива растрепалась, взметнувшись вокруг лица едва ли не горизонтально. — Н-нет... сил... — выдавила она. — Я… не могу… Блюблад на мгновение зажмурился — и сделал единственное, что пришло в голову. Рывком он сорвал камень из-под накидки; тот тут же вспыхнул нечёткой, бледной пульсацией, будто узнал их страх и жадно потянулся навстречу. — В камне магия! — рявкнул он, не слыша собственного голоса. — Возьми её! Сделай ХОТЬ ЧТО-ТО, дискорд тебя дери! Он прижал камень к её рогу. Мир взорвался. Рарити выгнулась, словно кто-то ударил её током. Крик, полный не боли — а чего-то гораздо глубже — прорезал грохот ветра. Её глаза вспыхнули ослепительно-лиловым, так ярко, что Блюблад ослеп почти мгновенно. Вспышка — и их разорвало в небытие. Они снова оказались в воздухе. Ниже — новая, точно такая же белая пустошь. Ещё выше — тот же тёмный, трескающийся от холода небосвод. Ветер снова сорвался в уши, как волк. — НЕ ТУДА! — заорал Блюблад, едва не выронив её. — ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ТУДА!!! Рарити снова попыталась вдохнуть, ловя воздух ртом, её тело дёргалось от перенапряжения. — Я… пытаюсь… — прошептала она. Ещё вспышка. Ещё падение. Теперь — гораздо ниже, но всё равно смертельно. Они летели боком, вращаясь, как сорванные обрывки ткани. Блюблад пытался перевернуться, чтобы подставить спину, а не её. — ДЕРЖИСЬ! — рявкнул он, хотя челюсти стучали от ветра так, что слова были едва различимы. — Если… ты так кричишь… — прохрипела она, пытаясь удержать сознание, — я точно… не засну, дорогуша… Её голос дрогнул, и новая вспышка вырвала их из воздуха. Они появились на высоте нескольких метров — слишком низко, чтобы успеть понять, где они; слишком высоко, чтобы не упасть. Блюблад только успел обнять её сильнее. — Ох, Селестия... — выдохнул он, и земля ударила. Снег смягчил падение, но не спас — их швырнуло, как тряпичных кукол. Он ушёл плечом глубоко в сугроб, а она — почти полностью провалилась в рыхлый наст. Камень вылетел у него из копыт, но упал рядом, будто сам не хотел отдаляться. Несколько секунд оба лежали неподвижно. Потом Блюблад, задыхаясь, вытащил лицо из снега. В глазах плавали тёмные пятна. Ему казалось, что каждую кость поколотили обледенелыми молотами. Он перевернулся — и увидел Рарити. Она лежала на боку. Глаза закрыты. Дыхание тяжёлое, прерывистое. Ресницы заледенели. Рог медленно, очень медленно потухал — будто вот-вот погаснет совсем. — Нет, нет, нет, — пробормотал он, голос сорвался. Он наклонился к ней. — Рарити! Ты слышишь? Она не ответила. Он встряхнул её — осторожно, но отчаянно. — Не уходи! Слышишь?! Она дрогнула. Губы чуть приподнялись. — С… тобой?.. — прошептала она. — Милашка… я точно… не уйду… Он не сдержался — короткий, нервный смешок сорвался и тут же стал хриплым всхлипом. Блюблад засунул камень обратно под накидку, подхватил её на спину. Она была удивительно лёгкая — или он настолько был переполнен адреналином, что уже не чувствовал веса. Он шёл. Скрипя зубами, дрожа, чувствуя, как холод прожигает ноги. Снег доходил ему почти до груди. Он пробивался через него, как через холодный, упругий мох, который цеплялся за ноги и не хотел отпускать. Иногда он падал — колено уходило в пустоту, спрятанную под рыхлым настом, — но каждый раз, ругаясь только мысленно, вскакивал, закидывая Рарити выше, чтобы её не задевал снег. Он хотел бы хоть что-то сказать ей. Но язык отказывался. Ветер выбивал из груди всё, кроме рваных, обрывистых выдохов. Да и она… она всё равно не услышала бы. На горизонте сначала мелькнуло что-то вроде тени. Он даже не придал этому значения — мало ли что может мерещиться в полуобморочном состоянии, когда глаза давно уже слезятся от холода, а ресницы слиплись от инея. Но через несколько шагов тень не исчезла. Более того — стала чётче. Странный, крупный угол. Равномерный. Непохожий на сугробы. Неужели…? Сердце больно дёрнулось в груди. Он заставил себя идти быстрее — насколько вообще позволяли промёрзшие ноги. Воздуха катастрофически не хватало; зрение периодически покрывалось пелёнкой из чёрных точек. Но вскоре тень стала формой. А форма — очертаниями. Треугольник. Огромный, накренённый треугольник. Сначала он подумал, что это скала. Но линии были слишком ровными. И слишком правильными. Угол крыши. Даже не крыша — почти её верхушка, просевшая под толщей многолетнего снега. — Держи… держись… — прохрипел он, сам удивляясь, что смог выдавить звук. — Мы… почти… Слова с трудом прокатились по горлу, но в этот момент это было уже всё равно. Он практически бежал — или пытался. Снег держал его как болото. Но надежда, впервые за последние часы зацепилась за сознание зубами. Это была крыша дома. Настоящего дома. Пускай и погребённого под шестью метрами снега. Он поднялся на склон, который раньше был стеной, провёл копытом по дереву — шершавая, холодная, но определенно древесина, вздувшаяся от времени. Он приложил ухо — заглушённый пустой звук внутри. — Мы… ещё не умерли… — прошептал он, скорее себе. Он опустил Рарити рядом, аккуратно, словно она была сделана из стекла. Затем упёрся передними ногами в обледеневшую доску, дёрнул. Она треснула. Второй рывок — скрип по замёрзшим гвоздям. Третий — и кусок крыши поддался. Морозная древесина лопнула с тугим, глухим звуком. Он отвалил часть крыши в сторону, и в образовавшемся тёмном отверстии завихрился сухой воздух. Вниз уходил пустой, заледеневший чердак — но всё равно внутри было лучше, чем снаружи. Блюблад вернулся к Рарити, поднял её, аккуратно втиснул в дыру. Потом — сам. Он провалился внутрь, скатившись по сломанным доскам и пыли, и сперва не понял, где очутился — только запах старого дерева, затхлого железа, и лёгкий, странно сладковатый аромат плесени ударили в нос. Потом глаза привыкли к полутьме, прорезанной лишь бледным светом из дыры в потолке, и он различил очертания длинного, когда-то, вероятно, полированного стойла — стойки бара, уходящей вглубь; скамьи, обросшие инеем; перевёрнутые столы; и длинный, низкий диван, на который он осторожно уложил её, скрипя зубами от того, как она обвисла в копытах. Он стянул с себя накидку, насквозь промёрзшую, но всё ещё держащую хоть какое-то тепло, и намотал её на Рарити, прижимая ткань к её бокам, плечам, шее, пытаясь согреть. — Эй. — его голос был сиплым, ломким. — Только не отключайся. Слышишь? Не смей. Она медленно подняла веки — тяжело, словно каждое движение требовало сил, которых у неё больше не было. И вдруг — нелепо, мягко, чуть хрипло — рассмеялась. Дрожащим, севшим смехом. — Голубчик, — выдохнула она, едва шевеля губами, — по-моему… ты забыл вот это. Она медленно, почти лениво, вернула ему флягу — блеснула металлом в её синеватом, ледяном свете.. Фляга. Фляга. Блюблад выругался так тихо, что сам едва услышал. И вдруг, — по какому-то бессмысленному, отчаянному импульсу — рассмеялся вместе с ней. — Конечно… конечно, — проговорил он, проваливаясь спиной в холодную стену. — Умрём — так хотя бы… весёлыми. — Не драматизируй, — пробормотала она, прикрывая глаза. — Ты ужасен, когда начинаешь так делать… — Тогда… тогда давай разожжём огонь. Хоть попробуем. Он поднялся — шатко, на дрожащих ногах — и двинулся к камину. Здоровенная конструкция, треснувшая, с каменными плитами, местами покрытыми инеем, казалась настолько промёрзшей, что он усомнился: загорится ли тут что-то вообще. Он попытался было найти кресало… но понял, что копыта почти не слушаются. И в этот момент — услышал лёгкое движение за спиной. Рарити, едва держась на локтях, подняла голову. В её глазах блеснул слабый, но ещё цепкий огонёк — смесь упрямства, раздражения и всё той же… красоты, которую даже холод не смог убить. — Дай… дай мне, — прошептала она, и рог тускло вспыхнул. Пошёл едва слышный треск. Искра сорвалась с её рога — крошечная, фиолетовая, почти призрачная — и легла на старые дрова. И неожиданно — очень неожиданно — огонь взялся. Сначала медленно, как будто сам не веря, что ещё способен гореть. Потом — вспыхнул чуть сильнее. Потом — уверенно, ровным золотистым языком. Блюблад замер, смотря на него как на чудо. — Теперь, — тихо сказала Рарити, устало улыбнувшись, — я понимаю… почему этот камень так ценен. Он молча подошёл к ней, присел, притянул поближе. Их тела были одинаково холодными — настолько, что тепло казалось едва ощутимым, слабым, но настоящим. Он укрыл их обоих одним одеялом — плотным, сырым, но всё равно полезным. — Мы… мы сумеем выжить. Кажется… да. Она не ответила — лишь коротко выдохнула, будто усмехнувшись. — Если мы вернёмся… — начал он, неожиданно для самого себя. — Я… я попрошу прощения у тётушки. За то, как вел себя. Все эти годы. Рарити приподняла голову, глядя на него с полусонной насмешкой: — Дорогой… не стоит делать далеко идущие выводы… Он хотел было что-то ответить — какую-нибудь глупость, шутку — но вдруг заметил… как её взгляд не держится. И как ледяная, матовая корка — тонкая, как изморозь на стекле — медленно, но неотвратимо ползёт вниз по её шее. — …нет, — выдохнул он. Голос сорвался, стал каким-то неправильно пустым. — Нет. Нет-нет-нет… Он схватил её за плечи, осторожно, боясь причинить боль, но не в силах не трясти её чуть-чуть, как будто это могло остановить процесс. — Это… это невозможно. Ты… ты же была… Ты… ты держалась. Это невозможно! Она смотрела на него — уже чуть расфокусированным взглядом. — Голубчик… Посмотри… на своё запястье. Он опустил глаза. И сперва не понял, что именно видит. Кожа была припухшей, неестественно бледной вокруг маленькой тёмной точки. А затем — оттенки чёрного блеснули под кожей, как будто вгрызаясь в сосуды, расходясь тонкими нитями, словно кристальная паутина захватывала его ногу изнутри. Та самая заноза. От чёрного кристалла. Он резко втянул воздух, словно ударили. — …мы оба, — прошептала она, едва слышно, — кажется… облажались. И он сорвался. — Я не хочу умирать! — выкрикнул он, неожиданно громко, так что звук отозвался под потолком. — Я не хочу! И… и что бы ты умерла не хочу! Слышишь? Я… я не хочу! Он притянул её ближе, почти отчаянно, обнимая так, будто мог силой удержать тепло в её теле. Она повела плечом — слабое движение, словно отклик, и уголок её губ дрогнул. — Признаться… — выдохнула она, едва дыша. — Не так… я это себе представляла… Он вскинул на неё взгляд: — Ага. В окружении дорогого вина? — он попытался придать голосу насмешливый тон, но он предательски дрогнул. — И с кем-то… кто согреет твою кровать на пару ночей… прежде чем исчезнет так же внезапно, как появился? Она прыснула тихим смешком. — Ты… удивительно меток, Блюблад… — прошептала, поднося флягу к губам и едва пригубив. — Мы… действительно похожи. Даже… в своей излишней трагичности. Глоток дал ей всего пару секунд тепла. Но даже они дрогнули в её взгляде. — Только ты… — пробормотала она, — таким родился… а я… мечтала… стать такой всю жизнь… Она снова опустила голову на его плечо. Легко. Слишком легко. Будто её тело переставало удерживать собственный вес. Он чувствовал, как её дыхание становится тише. Как её копыта медленно скользят с его груди, не цепляясь ни за ткань, ни за кожу. Холод от её тела был ощутим — он подступал к его собственной коже, как будто пытаясь забраться внутрь. И страх — пронзительный, животный — ударил под рёбра, так, что он едва выдохнул. — Рарити… — прошептал он, вдруг слишком тихо. — Эй. Эй… не молчи. Пожалуйста. Просто… говори со мной. Любое слово. Что угодно. Не… не уходи. Не смей. Ты… тебе нельзя отключаться. Ты… не понимаешь… Он сглотнул, прижимая её к себе, как к последнему тёплому предмету в расползающемся мире. — Я… не хочу умирать в одиночестве. Его голос сорвался. Стал хриплым, как будто он бежал много миль. Он вжимал лицо в её волосы, чувствуя запах инея, пыли, старой древесины и едва заметный аромат её духов, который ещё держался на кончиках прядей. — Эх… ты… на самом деле… Такой… большой ребёнок… Он судорожно втянул воздух, будто ей удалось хоть на миг вернуть ему опору. Но она тут же добавила, едва слышно, с усталой теплотой: — Я… я постараюсь… быть с тобой… пока ты… не уйдёшь… Слова эти были сказаны почти шёпотом, и чем мягче звучали, тем сильнее резали. — Говори… — выдохнул он, едва сдерживая дрожь. — Пожалуйста… просто говори, я умоляю… что угодно… только… не замолкай… Она провела копытом по его гриве — медленно, отрывисто, слабеющими движениями, будто оно тонуло в снегу. — Когда я… только начинала своё дело… — прошептала она, будто вспоминая вслух то, что много лет пыталась забыть. — Я… отдалась одному жеребцу… он был... моим первым. Я не любила его, даже... ненавидела. Он был… отвратительным. Но… благодаря этому… я получила место на выставке… самой первой… с которой всё… и началось… Она слабо зарылась копытцем в его гриву, будто искала укрытия. — А потом… я так… ненавидела себя. Чувствовала… грязь… под кожей… — выдохнула она, тихо дрогнув губами. — Сколько ни мылась… не могла… Он крепче заключил её в объятия, будто бы хотел закрыть собой ту старую рану, от которой она замерзала на его копытах. — Поэтому, — прошептала она, — мы… правда… похожи… принц… — Не переставай… — выдохнул он, чувствуя, что голос вот-вот сорвётся. — Пожалуйста… просто… говори… я согрею тебя… слышишь? Он прижимался к ней всем телом, пытаясь передать последнее тепло — то самое, что ускользало из неё сквозь ледяную корку. Она улыбнулась — почти безумным, сонным, ускользающим выражением — и, уже цепляясь за сознание, пробормотала: — У тебя… прекрасная грива, дорогуша… мм… я всегда мечтала… о такой… Он моргнул, не понимая — где её слова, а где бред. — И… мечтала увидеть принца… — добавила она почти детским голосом. — Настоящего… красивого… И замолкла. Совсем. Как будто кто-то выдернул ниточку, связывающую её с этим миром. Он замер. Сначала — не веря. Затем — напрягая каждую мышцу, ощупывая взглядом её лицо. Потом — толкая её плечо. Ещё раз. Сильнее. — Эй… — прошептал он. — Эй. Рарити… ты… ты же обещала… обещала быть со мной до конца… Тишина. Он тряхнул её. Сильнее. Он даже не понял, когда в голосе появился крик. — Эй! Проснись. Ты слышишь? Проснись! Ты не имеешь права… не имеешь права меня оставлять… не сейчас… слышишь? Скажи хоть слово! Он тряс её снова и снова, пока конечности не онемели. Пока слёзы не потекли сами, горячие, бессильные, противоречащие холодному воздуху. — Ты обещала… — сорвалось у него. — Ты обещала быть со мной! Её тело тихо стукнулось о его грудь, безвольно. Он всхлипнул — уже не скрывая, не контролируя, не думая. Мир сузился до двух тел под старым одеялом, до потрескивающего камина, до холода, который уверенно забирал его конечность. И тогда — движимый не мыслью, а инстинктом, чистым ужасом, отчаянной попыткой удержать хоть что-то живое в мире, который уже рвался на части, — он наклонился. И поцеловал её. Это был не красивый жест. Без капли романтики. Он вцепился в её губы так же, как в свою жизнь, — в последнюю секунду, до того как сознание сорвалось в темноту. Единственный поцелуй — минутой раньше смерти. И в следующем мгновении всё погасло.