Карниец

— А ты не хочешь искупаться? — Арно округлил и без того большие светлые глаза и сердито выплюнул прядь, которую игривый ветер успел забросить в приоткрытый рот. Миновало несколько месяцев, и море, прежде ледяное, а после, напоенное талыми стоками с окрестных холмов, — мутное и пенистое, — теперь искрилось в летнем солнце и манило прозрачной чистотой. Арнард, переваливаясь, осторожно ступал по крупной гальке, заходя в воду. Он снова обернулся и призывно взмахнул рукой. — Нет, не хочу, — ответил Митрей и откинулся на спину. Он повернул голову, коснувшись щекой теплого камня, и устремил взгляд вдаль. На бирюзовом горизонте что-то темнело и двигалось — дельфины, чайки? А может, просто чудилось. Митрей прикрыл рукой ослепленные солнцем глаза и будто задремал — смех развлекающего самого себя Арно стал казаться тише, дальше, терялся в шуме прибоя. Вспомнилось детство: игры в пене, песчаный замок, смытый за ночь, соль на губах, ласковые волны. Сейчас бы разбежаться, раскидывая сдернутую на ходу одежду по камням, и с визгом бросится в объятия моря — но детство кончилось. Митрей не мог раздеться, открывая не покидающие его кожу синяки, не мог показывать голое тело, что более ему не принадлежало, — и даже солнцу, ведь Никард повелел беречься от загара. Пришлось надвинуть шляпу на лицо и застегнуть под горло рубашку, пряча пустую шею. На груди Арно, прыгающего через волны на мелководье, болталась подвеска с морским окатышем в дешевой бронзовой оправе — подарок от Митрея. Митрей же не носил ответный кулон после того, как Никард кинжалом сдернул цепочку и выбросил в окно, приказав впредь не являться в его спальню в чужих подарках. Тогда пришел черед скрывать от Арно отсутствие кулона — с трудом найдя в траве под окнами, Митрей закинул его в дальний угол комода и никогда не надевал. Мечась меж братьями, Митрей свой выбор сделал — он был очевиден. Он вскрикнул, вырванный из дремы внезапным холодом, сел, отряхивая брызги с промокшей рубашки, и гневно выдохнул. Арно скакал поодаль, хохоча, и мял в руках его шляпу, в которой натаскал воды. — Какая глупость! — воскликнул Митрей, поднимаясь на ноги. — Не скажешь, что ты уже отрок! Сын императора, а поведение как у крестьянского ребенка! Арно и выглядел простолюдином: худой, с прихваченными розовым загаром плечами и россыпью веснушек на щеках. Как счастлив был Митрей увидеть их с приходом лета на лице кузена, ведь это означало, что поцелуи солнца на его собственных скулах — вовсе не след карнийской крови, а семейная черта Галиаридов. Русые волосы, доставшиеся Арно от покойной королевы, бились по ветру и распускались крыльями, флагом бездумной юности и свободы. Митрей обвел глазами скалы, горько усмехнувшись, — их свобода ограничивалась тесным пляжем за крепостной стеной, двадцатью шагами до моря и кратким часом. — Ну хватит на сегодня, — возмущение потухло, голос стих, — вернемся во дворец, Арно. Отдай мне шляпу. — Нет! — внезапно резко выкрикнул Арнард и бросился к воде. — Арнард! Надо вернуться, время! Митрей развел руками и поднял взгляд на солнце, показавшееся из-за южного отрога и стремительно бегущее на запад. Сердце заколотилось — пока не быстро, но страх уже проснулся, заворочался под ложечкой. — Нет! — голос Арно был едва слышен за волнами. Он вбежал в воду по пояс и вновь зачерпывал ее шляпой, не обращая на Митрея никакого внимания. Тот подошел к кромке прибоя и крикнул, стиснув кулаки: — Хватит шалить, как дитя! Вернись немедленно! Арно, ты слышишь меня? На требовательный возглас тот обернулся и, насупившись, ответил: — Ты не приказывай мне, Митто! — он властно взмахнул рукой и сказал с нажимом: — Я твой принц! Хочу и буду тут до ночи, а ты сиди и жди меня, пока не повелю иного! Ах вот как, вспомнил, кто здесь принц, гадкий мальчишка! Когда секретики шептать на ухо — то кузен и друг, а как капризничать — владыка! Но Митрей был уже по горло сыт приказами, и от Арно терпеть их не намеревался. Он выволок бы его силой и отнял шляпу, если бы не стражники на стене за спиной. И потому пришлось умолять: — Арнард, прошу тебя, не вредничай, сейчас не время. Мне правда нужно возвращаться, очень нужно! — Я понимаю, — буркнул тот, нехотя выйдя на берег. А после, переодевшись, зло сунул Митрею шляпу и свои мокрые портки. В молчании они зашли за стену, и стражник бряцнул решеткой, закрывая путь к клочку свободы.

***

Арно не понимал. Никто не понимал сжимавший сердце Митрея страх не угодить. Лишь один человек в целом мире мог посочувствовать ему — Шатнер. Он ждал в покоях и, лишь Митрей вошел, бросился расстегивать его рубашку. — Он звал уже? — спросил Митрей. — Присылал за мной? — Да, присылал, — шепнул Шатнер, торопливо стягивая влажную ткань с его плеч. — Велел сегодня явиться сразу к ужину в его «каморку». Своей «каморкой» Никард называл здание с башнями в углу у юго-западной стены, где проводил ночные пиры для приближенных. Сердце ухнуло — Митрей особенно боялся вечеров в «каморке». Хотя на публике принц не решался проявлять свою натуру, но вел себя развязно и непредсказуемо: то возносил Митрея при гостях и засыпал признаниями, то унижал и насмехался. В тот вечер Никард был не в настроении, Митрей заметил это сразу. Быть может, его разозлило опоздание, а может, надоел зеленый с золотом камзол, самим же им подаренный, — едва Митрей приблизился, Никард взял за его лацкан и брезгливо фыркнул, разглядывая ткань. — Тебе не жарко, Митто? — он вздернул бровь и легко оттолкнул, давая знак присесть у края длинного стола. Сам принц был раздет до легкой шелковой сорочки. Распахнутый кружевной ворот небрежно открывал грудь в темных волосах. Намек на наготу давал понять: сегодня будет пир в тесном кругу друзей-развратников. В который неожиданно попала новая дама — Митрей впервые заметил ее рядом с Никардом. Стреляя блестящими от вина глазами, та ластилась, должно быть, увидев во внимании все еще холостого наследника свой шанс на взлет, да и намерения Никарда с каждым кубком становились все очевиднее. Митрея покоробил его жаркий взгляд, направленный на даму. Разве не он, Митрей, один его заслуживал? Разве не он один мог прикасаться к Никарду, знать горечь его семени на вкус? Митрей был рабом его любви, но и сам чувствовал порочную власть над его сердцем и право им владеть единолично! Привыкший ощущать себя желанным и необходимым, теперь он сидел в углу, нахохлившись в нелепом золотистом камзоле, сгорал от ревности и мучился от пренебрежения, на каждый взрыв дурного смеха соперницы бессильно сжимая кулаки. Митрей не выдержал, когда при звуках музыки Никард вывел даму в середину залы и под светом огромной люстры показательно нырнул лицом ей под прическу, делая вид, что целует шею. Та разразилась хохотом и завертелась всем телом, словно кто-то бросил ей за шиворот змею. А Митрей, дав знак слуге, двумя руками распахнул двери и выскочил, скрываясь от насмешливого взгляда принца. — Зачем он так со мной? — воскликнул он в сердцах, обернувшись к Шатнеру. Тот опасливо посмотрел на неподвижно стоящего у залы стражника и прошептал: — Таков принц Никард. Шатнеру не надо было объяснять, что ранило Митрея, — он понимал его по взгляду, с полуслова. Тот шмыгнул носом и подался ближе, едва заметно прижимаясь к плечу. — Уйдем отсюда, — сказал с досадой. — Он не заметит все равно — слишком уж занят! Сегодня я ему не нужен. — Как скажете, Ваше Высочество. — Прошу, зови меня Митрей. Он коснулся руки Шатнера легко, но требовательно. Тот стал для него больше, чем слугой, — другом, поддержкой. Шатнер был родственной душой: изломанной, но научившейся жить дальше и спасать других. Митрей остановился, выйдя в прохладный сумрак ночи, посмотрел в глаза, набрал побольше воздуха, но не придумал, что сказать, и только улыбнулся благодарно. — Я не хочу идти в покои, — выдохнул он и поднял взгляд на полную луну над зубьями стены. Взволнованное летней ночью сердце хотело чего-то, предвкушало. Не спать же, когда в груди трепещет птицей! — Я хоть не принц, но у меня тоже есть каморка, — Шатнер улыбнулся в ответ и первым двинулся во тьму. Однако оставаться в такую ночь в пропахшей плесенью каморке было глупо. Захватив моджо, трубку и огниво, они, хихикая и зажимая рты, сбежали в парк, спрятались в дальнем углу в тени между деревьев и сели прямо на траву. Митрей выпускал дым в небо, частыми звездами мерцавшее среди ветвей, и говорил, говорил. Он никогда не разговаривал с Никардом по своей воле — любой разговор с ним сводился к мерзости карнийцев и причинял такую боль, что Митрей мог лишь кивать и молча соглашаться, пряча слезы. О том, чтобы поспорить или блеснуть полученными на уроках знаниями, не шло и речи — Никард не давал ему и рта раскрыть, не слушал или насмехался, выкручивая каждое слово так, что Митрей сам начинал верить, что несет чушь. С Шатнером он мог рассказывать. Смеяться, улыбаться, воображать. Делиться мыслями и получать ответ. Или молчать и просто слушать, наблюдая, как мечтательно горят его глаза и двигаются губы. А ведь он был красив! Недаром Никард выбрал Шатнера когда-то для себя — во вкусе принца не приходилось сомневаться. Митрей засмотрелся, склонив голову набок, и забыл про свою очередь затягиваться трубкой. Шатнер взмахнул кудрями, приблизился, чтобы перехватить дымящий мундштук. И Митрея пронзило, загорелось внутри, заискрилось — то ли моджо, смешавшись с выпитым вином, открыло подавленное чувство, то ли вечер был слишком хорош… — Шатто, — прошептал он и коснулся губ губами. Собрал с них сладость и впился поцелуем крепче, совсем теряя голову. Шатнер дернулся, повел плечами и оттолкнул, отведя в сторону лицо. — Прошу, не надо, Ваше Высочество! — проговорил он. В лунном свете показались его расширенные глаза и горестные складки на лбу. — Я не могу этого выносить! Прошу, не заставляйте меня, не разрушайте мою жизнь снова! — он попятился, перебирая руками за спиной и умоляя: — У меня есть женщина — моя невеста, есть сын… — У тебя есть сын? — не сразу обрел дар речи Митрей. — Да! — он поспешно прижал палец к губам, предупреждая о тайне. — Так вышло случайно, но я ему очень рад, — улыбнулся виновато. — Ему почти год. С Калерией мы познакомились, когда я служил на белье. Я хочу жениться на ней, признать ребенка и вернуться в Эмирию с ними, когда он отпустит меня. Если отпустит… — он нахмурился. — Надеюсь, мой отец, увидев внука, примет нас и даст немного земли — вот о чем я мечтаю. А вы о чем мечтаете, Ваше Высочество… Митрей? Хотели бы вернуться домой? Каждое слово раскаленной спицей вонзалось в сердце потрясенного Митрея. Он не мечтал, как будто разучился.

***

— Ты так неожиданно ушел с пира, что я не успел заметить. Никард лежал в своей постели, не сняв сапог. Он склонил голову, заложив под нее руку, щурился от яркого утреннего луча и не смотрел на Митрея, вытянувшегося в струну в противоположность его расслабленной позе. — Где ты был? — Никард присел, спустив ноги. — Я… — Митрей всматривался в его лицо, пытаясь понять, известно ли Никарду, что он пришел в покои только в середине ночи, или есть шанс скрыть свое отсутствие. — Я гулял, — не решился на ложь. — Где? С кем? — тот уперся руками в кровать и подался вперед. Сердце застучало так бешено, что казалось, Никард услышит его гул. — Один! — воскликнул Митрей и постарался возмущенно изогнуть брови. — Один? — Никард поднялся и подошел так близко, что из-за разницы в росте, не столь заметной на расстоянии, Митрею пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом. — Мне показалось, ты ушел со своим слугой, Эмирицем. Мысль лихорадочно билась в голове. Значит, он не заметил, как Митрей ушел, однако видел, с кем именно? И что с того? Не преступление ходить в сопровождении прислуги, а вот гулять под звездами… Митрей набрал воздуха ответить и замер с приоткрытым ртом, когда Никард ухватил его за подбородок, мягко провел пальцем по губе, словно стирая ночной поцелуй, и прошептал: — Эмириц весьма красив, согласен? — и впился цепким взглядом. — Возможно, — пролепетал Митрей, ведь отрицать очевидное было бы странно, но зачем Никард завел об этом речь, шепча на ухо, будто влечение к Шатнеру стало их общей тайной? — Слуга проводил меня до парка, и я отправил его спать. — Это хорошо, — Никко отпустил его лицо и, развернувшись на каблуках, прошел к балкону, где встал, скрестив руки на груди. — Тебе не стоит разговаривать с ним — не более чем со слугой. Прости, Митрей, но мне не нравится твой круг общения. Я искренне разочарован, как неумело ты подбираешь друзей: Эмириц, мой докучливый брат — все эти люди не подходят тебе, Митто, — он тепло улыбнулся. — Впредь я сам определю для тебя подобающее окружение. Надеюсь, ты не будешь ставить под сомнение мою мудрость, прислушаешься к советам и я больше не увижу рядом с тобой низкородных придворных и бестолковых отроков. Митрей не осознал серьезность его слов, пока не обнаружил в своих покоях нового слугу — старика лет пятидесяти, заплывшего, как евнух, с тяжелым взглядом из-под кустистых бровей. — А где мой прежний слуга, барон Эмириц? — решился спросить Митрей, содрогаясь от брезгливости, когда тот, одышливо сопя, тер его спину в ванне. — Его перевели на службу придворной даме Ромер, — назвал тот имя новой подружки Никарда, и это были единственные сказанные им за день слова. С тех пор Митрей все свободное время проводил в навязанной компании троих мужчин из приближенных принца. Они бродили по дворцу, играли в карты и фишки и, казалось, ни на секунду не сводили с него глаз, болтая между собой о погоде и красотках. Но несмотря на постоянный гомон их голосов и смех, Митрей сходил с ума от одиночества, как будто заточенный в пустой камере без окон. Он скучал по Шатнеру. И по его трубке, что терпкой сладостью излечивала все печали. Митрей сглотнул тугой комок в пересохшем горле, вспомнив о моджо, и уже не мог думать ни о чем другом. Вечером, воспользовавшись занятостью Никарда с отцом, он отправился к покоям дамы Ромер. Но не решился даже подойти к двери — страх перед гневом Никарда оказался сильнее, — постоял за углом и, не дождавшись Шатнера, ушел. Он прометался в беспокойстве до ночи, то вскакивая, то ложась в кровать, и как только отпустил толстого слугу на отдых, побежал в подвал, оглядываясь и перескакивая через ступеньки. Чутье не обмануло: постучав в дверь каморки, Митрей услышал звук возни и через миг ввалился внутрь и уперся в испуганные глаза ее хозяина. — Зачем вы здесь? — выдохнул Шатнер, озираясь по пустым углам. — Не надо нам встречаться! Мы выдали друг другу слишком много тайн — не только собственных, но и других людей, — он посмотрел выразительно. — Поэтому должны держаться друг от друга подальше. Прошу, уйдите и никогда не приходите, умоляю. Он уперся ладонями Митрею в грудь, подталкивая к двери. Настойчивость обычно мягкого и учтивого Шатнера и неприкрытый страх в его расширенных глазах смутили. Митрей замешкался, забыл, что хотел сказать, и смог вспомнить только об одном: — Не дашь ли ты мне моджо? — он метнул взгляд на полки со старыми простынями, где Шатнер обычно прятал листья. — У меня больше нет, — быстро ответил тот, не оставляя попыток вытолкать Митрея из комнаты. — Оно ведь стоит денег, поймите. Мне сильно урезали жалованье, поставив служить этой даме, которая сама прислуга. Но я должен содержать сына, думать о нем. Простите, Ваше Высочество. Он виновато опустил глаза, титулованием вновь выставляя между ними стену. — Совсем нет? — раздосадованно переспросил Митрей — он предвкушал прекрасный вечер с трубкой и уже представлял сладкий привкус дыма на языке. — Я назову вам человека, кто его привозит во дворец. Но только если вы пообещаете меня не подставлять. — Я обещаю, — с готовностью поклялся Митрей. Однако только вышел из двери, столкнулся нос к носу со своим слугой, несущим в прачечную узел с бельем. Митрей отскочил, насколько позволял тесный коридор, вытаращив глаза. Откуда он несет белье и почему сейчас? Не менял же он постель в такое время! — Ваше Высочество, — слуга поклонился и с трудом протиснулся мимо, задев животом. Когда он скрылся за углом, Митрей отмер и обернулся, почувствовав спиной дыхание. Бледный, как окрашенная известью дверь, там не шелохнувшись стоял Шатнер. Следующим днем Митрей нашел указанного человека — им оказался возница с продуктового двора. Несмотря на низкое положение, тот знал цену своему товару и разговаривал, как купец на рынке: по-деловому, без излишних заискиваний и поклонов. Он не отказывался снабжать моджо никого, но требовал за него деньги, которых у Митрея не было. Идея, как их раздобыть, пришла, когда Митрей увидел груженую яблоками телегу на продуктовом дворе. Он взял самое красное и подбросил в воздух, довольный. В южных землях империи, подобных Карну, уже снимали первые урожаи. Их привозили на ярмарку в Галиард, что продолжалась с середины лета и до тех пор, пока крестьянам было что продать. Все это время — отец рассказывал — на ярмарку стекались купцы, ремесленники, музыканты, превращая дни на площади в бесконечный праздник. Скучающий при дворе Арно не раз делился мечтами увидеть ярмарку — не с дворцовой стены пытаться услышать ее шум, не выглядывая из-за шторки в карете, а обойти ногами, потрогать все, обнюхать и самому бросить артистам монету. И дядюшка обещал, что с наступлением отрочества он разрешит Арнарду выходить в город в сопровождении доверенного взрослого. Митрей подкараулил его, в одиночестве рубящего воздух на тренировочной площади, внезапно выскочил из-за трибуны и с возгласом «Лови!» бросил яблоко. Арно вздрогнул, растерялся, откинул меч, метнулся в сторону, выставив руки, и неловко упал на песок. — Я был не готов, — насупившись, буркнул он в ответ на смех. — Мятежники не станут тебя загодя предупреждать, — Митрей не удержался от колкости, припомнив неудачу Никарда. — Я так давно тебя не видел, — в голосе Арно сквозила обида. Он сел, обхватив колени, и носком пинал яблоко. — Ты снова бросил фехтование? — Нет, просто был занят… Митрей подошел и неожиданно выбил яблоко из-под его ноги с такой силой, что оно отлетело в скамью — это напоминало игру в пинки, любимую мальчишками на Карне. Рассказывая об острове, он только раз упомянул ее, но Арно, падкий на все подвижное и азартное, запомнил и часто просил поиграть с ним, предлагая любой попавшийся предмет. Митрей не любил беготню и тяготился соперничеством и потому всегда отказывался. Но сейчас он первым начал калечить яблоко, чтобы доставить Арнарду удовольствие и напомнить об их дружбе. Когда, запыхавшись, они упали на скамью, Митрей завел разговор, ради которого пришел: — Ты знаешь, что в городе давно началась ярмарка? Я слышал музыку сегодня ночью, когда открыл окно. — Знаю, конечно, — Арно пожал плечами. — Хотел бы я сходить, купить какую-нибудь мелочь… Да просто поглазеть! — Я тоже! — глаза его распахнулись и, как цветные стекла, пропустили боковой свет. — Но отец… Если он даст мне в сопровождение кого-то из придворных, это будет скука! Мы и не выйдем из кареты — так я уже бывал на ярмарке в прошлые годы. — Попробую его убедить, что я уже взрослый и могу сам следить за тобой. Только и ты веди себя пристойно, когда будем его просить. И… — Митрей снизил голос, чувствуя, как краснеет от стыда, — возьми монет и для меня, на безделушки. — Конечно! Сколько хочешь! — Арнард уже бежал к отцу, рукой призывая Митрея спешить следом.

***

В иное время воздух свободы вскружил бы голову: смесь ветра, моря, выпечки и фруктов, гомон голосов. Но в этот день Митрей не мог избавиться от беспокойства и в мыслях постоянно возвращался во дворец. Он вспоминал, как недовольно поджал губы Никард, когда услышал, что император посылает Митрея сопровождать младшего принца в город. Слово отца было для Никарда непререкаемым, он не посмел бы оспаривать его решение ни одним мускулом на лице, но раздражение от упоминания брата не смог скрыть. Митрею радоваться бы редкой возможности остаться без присмотра, но он, съедаемый тревогой, зачем-то спешил вернуться, поторапливал Арнарда и толком не глядел на товары, пестрым ковром устилавшие лотки. Он перебирал сквозь бархат кошеля выпрошенные монеты, которые твердо решил потратить на моджо, и, озираясь на охрану, жевал предложенный Арнардом пирожок с клубникой, не чувствуя вкуса. — Ты ничего не купишь? — разочарованно спросил тот, расправляя перед глазами грубо расшитый платок. — Нет, мне ничего не нравится. Митрей усмехнулся, заметив, как погасла улыбка на лице купца, польщенного вниманием великородных особ. Арнард фыркнул и бросил платок на прилавок. — Я бы выбрал что-то для тебя, — сказал он сердито. — Но ты ведь не носишь мой подарок. Заметил все же. Митрей смутился, опустил глаза. — Давай вернемся, Арно, — сказал он. — Вечереет, я устал. — А я нет! — в минуты властной прихоти лицо Арнарда всегда менялось, теряло детскую мягкость и становилось твердым и скуластым, но сейчас он, видно, сам утомился от впечатлений и, не успев вспыхнуть, потух и вяло пожал плечами. — Ладно, вернемся. Он вручил ближайшему стражнику с мешком покупок очередную деревянную игрушку — искусно вырезанный парусник с головой женщины-птицы на носу и дал знак следовать к карете.

***

От круговерти ярмарки, шума, запахов разболелась голова, как будто стальной обруч стиснул пульсирующие виски. Митрей потер их, застонав, и высыпал на кровать монеты пересчитать. Вытащил из-за пазухи трубку — единственное, что купил сегодня, пока Арнард глазел на акробатов. После такого суетного дня было уместно расслабиться, и Митрей намеревался, не откладывая, разыскать возницу и получить сверток с моджо. От этой мысли сердце застучало чаще и даже обруч в голове разжался. Воодушевленный, он уже касался ручки двери, когда в нее торопливо постучали. Цокнув недовольно, Митрей дернул дверь, и на него почти упала девушка в платье горничной. Ее темные волосы растрепались, в глазах плескался ужас, раскрасневшиеся щеки блестели от слез. — Ваше Высочество! — воскликнула служанка, часто вздымая грудь, и запоздало поклонилась. — Что такое? — пробормотал Митрей, в смятении отступив. — Шатнер Эмириц, ваш бывший слуга… — с трудом переводя дыхание, проговорила она. — Он пострадал! — Как пострадал? — Митрей не успел закончить фразу, когда служанка, в отчаянии обхватив голову руками, ответила: — Он… он опрокинул на себя кипяток, когда нес в покои госпожи… Он просит вас прийти. Если сочтете возможным, — она согнулась будто бы в поклоне, но пошатнулась и ударилась бы лицом о косяк, если бы Митрей не подхватил под руку.