Карниец

Наутро Митрей чувствовал себя намного лучше: невыносимая тошнота отступила, и только тяжелая голова по-прежнему шумела, стоило повернуться на лежанке или попробовать встать. Шатнер говорил, что жажда моджо и недомогание от его нехватки быстро проходит, стоит перетерпеть несколько дней, однако сам никогда не пытался отказаться от чудесной травы. Митрей тихо всхлипнул, вспомнив его, и растер заспанное лицо. Он часто думал о Шатнере, о его мучительной несправедливой смерти и о том, как же могла бы сложиться жизнь бедного барона, если бы злая судьба не свела его с Митреем. Родители, Олиния, нянька — все, кого он любил и потерял, даже Арно, с которым, Митрей был уверен, он уже не увидится при жизни, занимали его мысли днем. Однако ночной час был полностью во власти Никарда. Жгучая смесь любви, ненависти, страсти и страха из прежней жизни переселилась в тревожные и сладкие сны. Как поживает Никко после его изгнания, думает ли о кузене хоть иногда, скучает ли? Митрей скучал. Он встал с лежанки, неловко потянув подолом и сбросив на пол набитую соломой рогожку. Колючая подстилка, что теперь заменит ему перины императорского дворца, зацепилась за золото парчи камзола — Митрей был так перепуган накануне оказанным солдатами приемом, что предпочел не переодеваться и вовсе не двигаться вблизи от коменданта. Однако поутру впечатления померкли, и, заметив бьющий в щель неплотно притворенной двери свет, Митрей распахнул ее и вышел на площадку. Свежий ветер подхватил волосы, раздул полы одежды. Море окружало Дунг почти с трех сторон, и, чтобы разобраться, куда выходит окно, Митрей перегнулся через каменный подоконник, стараясь увидеть над спокойной гладью моря рассвет. Он вздрогнул, когда из двери раздался требовательный хриплый окрик: — Куда? Я тебя не отпускал. Митрей хмыкнул недовольно и вернулся в прихожую, не решаясь входить в покои. — Войди! — властный голос коменданта не оставлял выбора. Тот сидел, спустив ноги со смятой постели и облокотившись на волосатые колени, не прикрытые сорочкой. Портков на коменданте не было, и от этого наблюдения по спине пробежала дрожь. Вступив в связь с Никардом, со временем Митрей стал принимать близкие отношения с ним и даже желать их, но одна мысль о том, что его тело могло стать утехой для других мужчин, потрясала своей чудовищностью. — Ты мой адъютант, не забывай, — прервал его тревожные мысли поглядывающий исподлобья комендант. — Что в условиях оседлой крепости означает прислугу. Он поднялся и приказал: — Вынеси мой горшок в отхожую яму на заднем дворе. И смени постель — ночь была душной. Ну это слишком. Митрей готов был послужить империи, но выносить мочу и прикасаться к влажной простыне, что пахла ничем не лучше грязного горшка, он не собирался. Если начальник крепости, следуя тайным распоряжениям, отданным относительно Митрея, взялся ломать его, то взялся слишком круто. — А что, если я откажусь? — тихо спросил он, мысленно опрокидывая горшок пинком. Комендант сощурился и, вздернув бороду, сказал: — Я командир этой заставы, императорским указом наделенный полной властью над ее гарнизоном. Для всяческих изменников и дезертиров, что усомнились в моем праве требовать, дарованы мне плеть и виселица, — он криво усмехнулся и добавил, смягчившись: — Со временем ты поймешь, Ваше Высочество, что эта участь — лучшее, что я способен предложить твоей изнеженной персоне. Отнеси простыню в кучу у каптерки и возьми оттуда свежую. Так нужно будет делать ежеутренне. Иди! Переоденусь я сам. Он нетерпеливо взмахнул рукой, к радости Митрея освобождая от лицезрения своей обнаженной фигуры. Однако тому хватило густоволосатых мясистых ног, обтянутых сорочкой мощной спины и едва заметной округлости живота, чтобы домыслить образ. Оценивать окружающих мужчин, словно возможных любовников, юному Митто не пришло бы в голову, но Никард научил. Хохоча и ерничая, он обсуждал весь двор, чтобы «привить Митрею вкус»: кто был хорош собой, а кто — уродец. В этом ряду комендант Морис расположился бы ровно посередине. — У меня был другой слуга, — внезапно вновь заговорил тот, обернувшись, — из местных. Я его повесил — карнийцам доверять нельзя. Даже горшок. Он выразительно посмотрел в глаза и скользнул брезгливым взглядом по лицу. Себя не видя, Митрей почувствовал, как вспыхнул на смуглой коже щек румянец, выдавая стыд за происхождение. Кровная связь с предателями и убийцами, изгнанным принцем-мужеложцем, чей грех Митрей повторил в точности, — достаточно ли сведений, чтобы имперский офицер смотрел на него как на ничтожество, вошь, грязь из-под ногтей? Пнуть горшок? И его труп, оттраханный во все отверстия, под вечер сбросят в море. Собрав влажную простыню в ком, Митрей понес ее на задний двор. Он не сразу разобрался в устройстве замка и заплутал в немногочисленных переходах. Однако, встретив близ кухни одного из обитателей, был награжден таким свирепым взглядом, что предпочел скрыться за облако дыма от подгоревшей каши, не задавая вопросов. В конце концов задний двор отыскался сам — по запаху. Ядреная, режущая глаза вонь отхожей ямы, начавшая щекотать ноздри еще внутри замка, снаружи была совершенно невыносима. Митрей, до того старавшийся не дышать вблизи скомканных перед грудью грязных простыней, выйдя во двор, уткнулся в них носом, ища спасения. На голой скале, служившей местом постройки крепости, помои в отхожей яме не имели возможности просочиться в почву и просто накапливались и высыхали, щедро насытив воздух зловонием. Удивительно, что Митрей не почуял его, выглядывая в окно перед покоями коменданта, — должно быть, оно выходило на запад, тогда как задний двор располагался скорее у северо-восточной стены. Еще удивительней, что именно в этом месте устроителями крепости решено было поставить каптерку, служившую также прачечной. Снаружи от бревенчатого здания лежало наваленное кучей серое льняное белье: постели, портки, рубахи с прорехами и штопкой. В сенях раздетый до пояса солдат в подвернутых штанах неторопливо полоскал обрывок простыни в мутной от золы воде. Сушилось белье, к счастью, поодаль, на крепостной стене — Митрей заметил натянутые между зубцами веревки, на которых колыхались в утреннем бризе несколько рубах. Явное несоответствие между их количеством и горой нуждающихся в стирке вещей навело на мысль, что прачечный намеренно тянет с работой, чтобы осенние дожди, первыми грозными тучами собирающиеся над Южным морем, взяли на себя ее часть. Едва заметив нерешительно замешкавшего в дверях Митрея, солдат отпустил тряпку в лохань, обтер ладони о штаны и причмокнул. — Куколка! Не прошло и суток, как брошенное кем-то прозвище, казалось, закрепилось за Митреем навечно. — Я пришел взять чистых простыней, — ответил тот, невольно отводя взгляд от перекошенного ухмылкой загорелого лица. — О-о, захотел свежей постели! Как в Галиарде, да? — с каждым словом солдат делал шаг к двери, вынуждая Митрея отступать к опасно близкой отхожей яме. — Понимаю, такая кожа не должна касаться грязной рогожки. Он внезапно сделал выпад и одним движением прижал Митрея к стене, вцепившись в рукав, а другой рукой обхватил шею, запуская шершавые мокрые пальцы за воротник. Его приоткрытый рот с лежащим на тусклых губах кончиком языка и хищные глаза с желтоватыми белками оказались так близко, что Митрея замутило, под ложечкой встал ком. — Я хочу взять постель для коменданта, он приказал… — пробормотал он, вдавливая затылок в бревенчатую стену. Упоминание начальника оказало на солдата волшебное воздействие: взгляд его потух, губы сомкнулись. Он отпустил камзол и отстраненно взмахнул рукой, призывая следовать в каптерку. В дальней комнате хранилось белье. Окрашенные известью стены и полки и запах сырости напомнили о каморке Шатнера. Стараясь не смотреть на прачечного, Митрей взял две небрежно сложенные простыни и выбежал прочь. Обратная дорога до покоев коменданта принесла еще несколько неприятных столкновений с новыми сослуживцами, так что, плотно притворив дверь, Митрей облегченно выдохнул. Однако деловитый шорох хозяина в основной комнате не оставлял сомнений, что сидеть от зари до зари в укрытии Митрею не позволят. Так и оказалось. Скоро он узнал, что обедает комендант с гарнизоном в общей столовой, а завтрак и ужин позволяет себе принимать в покоях. В обязанности Митрея входило подавать еду и уносить пустую посуду. К великому счастью, ему также позволили съесть приготовленную на завтрак горелую пшеничную кашу и вареное яйцо в своей прихожей. Поставив миску на лежанку, он сидел на полу, как собака, и торопливо глотал подсоленную беззвучными слезами пищу, когда комендант вышел из комнаты, облаченный в кирасу, и, не давая доесть, бросил: — Идем. Теперь тренировка. Чтобы солдаты не сошли с ума от безделья на незримо осажденной заставе, комендант заполнял их досуг тренировками. Они проводились ежедневно утром и после полудня, если не планировалось вылазок и иных дел, на выровненной площадке за пределами крепости, у западной стены. Для утяжеления солдаты облачались в боевой доспех, положенный им по статусу и роду войск: кирасу, надплечники, латную юбку и шлем. Поначалу Митрей скептически хмыкнул под нос от вида неполноценной солдатской брони — ничто не мешало противнику рубануть по бедру или кисти и тем вывести воина из строя. Однако после того, как ему выдали набор лат от погибшего солдата: мятый, не по размеру широкий и ужасно неудобный, — он осознал, что, всегда находясь под защитой личной охраны, сам ни разу не облачался в полный доспех, скрывающий все части тела до мизинца. С ног до головы закованные в сталь имперские военачальники и гвардейцы выглядели впечатляюще, но смог бы Митрей передвигаться в полных латах или стал бы в очередной раз посмешищем? К счастью, благодаря пусть и нерегулярным, но все же присутствовавшим в его прошлой жизни урокам фехтования, Митрей не упал в грязь лицом во время одиночной отработки пассов. Меч, что достался ему, хоть с пятнами и зазубринами у основания клинка, оказался превосходным. Легкий, прекрасно уравновешенный, с удобной ухватистой рукоятью, он лег в ладонь, как родной. Возможно, оттого, что оказался первым в руке Митрея боевым мечом — не деревянной палкой, не лишенной заточки детской игрушкой — настоящим оружием, которое пробовало кровь и видело смерть своего прежнего хозяина. Захотелось дать ему имя, как короли древности оказывали честь мечам, достойным потомков. Онгарро — «несущий мир, миротворец» на наречии общего предка гальцев и карнийцев — так назывался меч, что хранился у отца Митрея, но был утрачен во время разрушения Атраки. Странное для смертоносного оружия имя уходило корнями в те времена, когда, стремясь подчинить Карн, Галиариды надеялись прекратить раздирающие остров междуусобные конфликты и принести покой. Но так и не смогли. Меч не может творить мир — только войну. Митрей выкрикнул, со всей силы разрубая воздух, и направил острие в сторону поднимающегося за рекой дыма осадных костров. Привычная по учебным боям с Арнардом палка с рукоятью вновь оказалась в руках Митрея после обеда. Вторая часть тренировок состояла из поединков. Разоблаченные и раздевшиеся под горячим солнцем до штанов солдаты молотили друг друга по голым плечам, не щадя. Поначалу восприняв гарнизон единой грязно-коричневой толпой, уже к концу первого дня Митрей стал различать некоторых из них: грубый, наглый Данго с покрытым оспинами лицом, подловатый и трусливый, суетливо снующий желтушными глазами прачечный Малкер, огромный молчаливый Джут, чьи намерения скрывались в глубокой тени под кустистыми черными бровями иноземца. Особенно выделялся Наррас — он казался моложе и бодрее остальных, много улыбался и был приветлив. Такие люди нравятся всем, и Митрей почти поддался его очарованию, ведь Наррас был единственным, кто не цеплялся к нему и не провожал улюлюканьем. Пока не начались поединки. Никто не захотел вставать с Митреем в пару, объясняя неравными силами, и только Наррас, следуя кивку коменданта, охотно занял позицию напротив. А стоило Митрею сделать первый выпад, направляя конец палки в живот, тот, хотя и увернулся едва заметным гибким движением, вдруг упал на землю, нарочито выгнувшись, и заорал, давясь смехом: — Ох, он убил меня, убил! — и засучил ногами. Судя по веселому взгляду, направленному на коменданта, шутка предназначалась ему. И комендант оценил ее — он громогласно расхохотался, вливаясь в общий гомон. Тогда внутри Митрея вскипело. Прежде, при дворе, он трижды оценил бы ситуацию: стоит ли унижать человека, который сидел за обедом рядом с комендантом и претендовал, как видно, на роль его подручного или приятеля, — под силу ли ему такое противостояние. Но доведенный до отчаяния, в тот миг не думал. Едва Наррас, утирая слезы в уголках глаз, поднялся, Митрей неожиданно ударил его палкой по спине, а потом замолотил не глядя. — Ну хватит, хватит! — отрезвил его окрик коменданта. Тот вырвал палку и вывернул руку за спину, прошипев: — Он безоружен. Это избиение, не бой. Наррас со свежим багровым синяком под глазом дернул ноздрями при его словах, что были призваны изобличить Митрея, но прозвучали как насмешка: Куколка с палкой отлупила солдата. Митрей не надеялся, что сможет заработать уважение истерикой, а вот врага заполучить — вполне. И тем страшнее оказалось увидеть вечером Нарраса в комендантских покоях — они делили ужин, обсуждая день. Митрей сидел в прихожей, подтянув колени, и старался не прислушиваться, пока Наррас, стукнув каблуками, не ушел. — Убери стол и приготовь мне ванну, — приказал комендант, выйдя следом. Он терпеливо ждал, пока Митрей таскал, расплескивая на узкой лестнице, воду из колодца. Последнее ведро он по указу вскипятил прямо в покоях в камине — к немалой радости, припомнив о смерти Шатнера. И облегченно выдохнул, когда услышал: — Мыться буду сам. Ты последи за дверью, чтобы никто случайно не вошел. Митрей кивнул и вышел на площадку. Там, прислонившись спиной к стене, он, вымотанный, тотчас задремал. — Эй, — разбудил негромкий голос и трясущая плечо рука. — Ваше Высочество, Митрей, ложись к себе. Ночами холодает. Тот, нехотя открыв глаза, уперся взглядом в облепленный влажной сорочкой втянутый пупок. Комендант давно закончил с ванной, ночь за окном сверкала лунным светом в черном море. Рухнув на лежанку, Митрей не сразу заметил — она покрыта чистой простыней. Ее соленый свежий запах окутал мысли, успокоил. Первый день в Дунг прошел.