Карниец

— Листва меняет цвет, — задумчиво проронил комендант. — Осень. Они стояли на обычном месте в юго-восточном углу стены, где часто разговаривали, осматривая разделенную темной лентой реки долину. Прежде густо-зеленая с изумрудными пятнами болот и серыми проплешинами голых скальников, она день за днем обретала красные краски, словно окропленная кровью. Митрей знал: время, когда багровая волна покроет всю землю целиком, неблизко — карнийская осень ступает неспешно, то и дело откатывая в жаркое бабье лето. Но неизбежно. Листва опадет, неснятый виноград побьет заморозками, и кружевом инея на кисти ляжет ветреная бесснежная зима. — Пора готовить дрова, — заключил комендант и деловито направился к спуску. — Пополнять запасы, — он обернулся на лестнице и добавил: — Пришло время вновь поехать в Мер-Кут. Будем надеяться, Хаира остыла и казна ее достаточно оскудела. Митрей неплохо узнал коменданта, чтобы заметить волнение в его движениях. Тот вовсе не был уверен в успехе новой вылазки, и страх за людей делал всегда спокойного командира суетливым и раздраженным. Сборы не заняли много времени: солдаты облачились в доспехи, подготовили лошадей и ручные тачки — единственная телега, невесть как оказавшаяся в крепости на вершине отвесной скалы, не пролезла бы в узкие ходы «сырных» пещер, да и втащить ее по подъему было не под силу коням. В поход отправился почти весь гарнизон за исключением трех дозорных, оставленных для охраны Дунг. В их число вошли и провинившийся Шено, чья рана давно затянулась, и его подельник Гапар. — Скорее старуха помрет, чем забудет ваши лица и имена, — бросил разочарованным солдатам комендант. — Можете и не мечтать теперь, что впредь выйдете за стену и окажетесь в кабаке. Остальные, вооружившись мечами, пилами и топорами, спустились в пещеры. На выходе отряд ждало новое разочарование — по решению коменданта в деревню должны были пойти не все. Большинству было приказано собирать хворост и рубить лес близ пещер, а затем складывать в большой камере сразу за входом в лабиринт, чтобы не тащить гору дров в крепость, а забирать частями по мере необходимости. — Со мной пойдет Джут — мечник, Тирро — лучник и… — он обвел глазами отряд. — Митрей, чтобы переводить, если вдруг с Хаирой мы не найдем общего языка. — А я? — спросил Наррас, поведя подбородком. — Ты оставайся за старшего здесь. Я доверяю тебе солдат. — Да, мой командир, — ответил Наррас, не скрывая огорчения, и с сердцем выхватил топор из тачки. — Кого назвал — по коням! — крикнул комендант, пришпоривая лошадь. Лес изменился. Грабы пожелтели, их золотистые листья осыпались на головы и кружили над тропой, как бабочки. Воздух наполнился сладко-горьким ароматом палой листвы и сырым грибным духом, от которого в опустевшем к обеду желудке тоскливо заурчало. Когда носа коснулся далекий запах жаренного на костре мяса, Митрей сглотнул набежавшую слюну и отпил воды, чтобы притупить голод. Он узнавал дорогу и понимал, что Мер-Кут совсем рядом. Стало ясно это и по настороженной позе командира, ведущего коня крадучись, и по напряженному безмолвию, накрывшему крошечный отряд. У самой кромки леса они не сговариваясь схватились за рукояти мечей, не зная, чего ждать за деревьями. Но по знаку коменданта тотчас опустили клинки в ножны и, следуя его примеру, подняли открытые ладони, показывая встречающим сельчанам мирные намерения. Нидара Хаира не вышла к ним, как в прошлый раз, и, помедлив в нерешительности, комендант отдал приказ вступить в селение без ее позволения. Они ехали мимо галдящих людей, тревожно осматриваясь по сторонам, но опасности не было — селение по-прежнему заполняли лишь женщины и дети, ни в чьих руках не было оружия. Комендант провел отряд по незнакомым Митрею улицам до большого плетеного дома и, оглядывая исподлобья не оставлявшую их процессию, спешился. Он постучал трижды, но никто так и не появился на пороге и не отозвался, и тогда комендант сам открыл незапертые двери. — Приветствую тебя, Хаира! — крикнул он в пахнущую деревом и пряными травами темноту. — Гатто Морис, — проскрипел в глубине голос нидары, и комендант бодро шагнул внутрь, жестом призывая солдат следовать за ним. Митрей вошел последним и невольно стиснул рукоять меча, озираясь по сторонам. Его напугала не столько тревожная тишина и странное безлюдье похожего на западню дома, сколько убранство ведьминского жилища: внезапно выскакивающие из полумрака конские и лисьи черепа по стенам, чадящие на бронзовых блюдцах пучки трав, склянки и горшки под тряпицами с неясным содержимым — все это наполняло воздух вокруг неведомым страхом, против которого оружие было бессильно. Митрей вздрогнул и едва не закричал, когда его лица коснулась холодная рука появившейся из ниоткуда хозяйки. — Мне будто бы знакомо твое лицо, — озадаченно проговорила она, тряся Митрея за подбородок, и спросила на местном наречии: — Кто ты? — Митрей, — еле слышно выговорил тот. — Митрей… Ми-трей, — медленно повторила Хаира, словно пробуя имя на вкус, хмыкнула многозначительно и прошла за длинный стол, стоящий поперек комнаты. — Сядьте! Переговоры шли долго. Комендант уверял нидару, что насилия не свершилось. — Да ты ведь и сама знаешь! — всплеснул он руками и добавил капельку лести: — Тебе все известно о твоих людях, словно они твои дети. Хаира усмехнулась, в темных глаза заплясали искорки. — Допустим, Гатто, — она коснулась его руки корявыми пальцами. — Я наказал их плетью. Да что там, сама девица дала отпор и ранила моего солдата в печень. Комендант преувеличил — вряд ли Шено так быстро оправился бы, будучи раненным в потроха, и Хаира, лицо которой не покидала едва заметная улыбка, словно почувствовала это и рассмеялась, вновь похлопав его по ладони. Оставив церемонный пафос за дверями, беседа все больше походила на разговор матери со взрослым сыном. — Прости меня, — глухо сказал комендант. — Это я не уследил, нарушил обещание. — Что ж, долго шел ты до меня с повинной, Гатто, — Хаира покачала головой. — Небось, закончилось вино? — Давно закончилось, — он улыбнулся, вскинув брови. — И колбаса, и овощи. На одном пшене людям не выжить, может начаться цинга — в таком-то благодатном краю! — еще немного лести никогда не помешает. Хаира откинулась на высокую спинку стула и, скрестив руки на груди, вздохнула с видом: «А никто вас сюда не звал! Но что теперь с вами поделать?» — и сказала: — Что ж, Гатто, урожаи собираются. Мы каждый день отправляем обозы в Доро на продажу, но можем задержать немного и для вас. — Я буду благодарен. — Обсудим точное число товаров и рассчитаем стоимость. Оставь мне золото в залог, как прошлой осенью, — я соберу на эти деньги вам телеги. И до Дня Демонов поставлю, сколько нужно. Когда, закончив все расчеты, они попрощались с нидарой и отправились в кабак, Митрей не выдержал и шепотом спросил: — Вы просто так оставили ей золото, мой командир? Вы ей доверяете? Она же ведьма! Комендант обернулся, смерил его взглядом. — Мир с Хаирой для меня дороже золота. И да, я ей доверяю. Больше, чем кому-либо на этом берегу. Я разбираюсь в людях, Митрей, — мне хочется в это верить. Потому что только на этом таланте я здесь держусь. Вино и мясо в кабаке не лезли в рот, когда члены отряда знали, что другие в это время валят лес, имея из провизии только галеты. Наскоро пообедав, они отправились в обратный путь, захватив по паре мешков зеленых яблок — пока единственное, чем смогла порадовать Хаира в обмен на предоплату. К пещерам поскакали быстро. Время отлива день за днем менялось, и, по расчету коменданта, уже к закату им следовало возвращаться в лабиринт, если до ночи они хотели перенести в крепость часть дров. Когда они подъехали, уже смеркалось. Стук топора, усталый смех и брань были слышны издалека, а свет костра показался лишь за изломом берега. Комендант пришпорил коня, и остальные поспешили за ним. — Наррас! — крикнул он, когда блестящая от пота обнаженная спина солдата показалась меж стволов. — Наррас, держи! Комендант рассмеялся и бросил со всей силы яблоко из закрепленного позади седла мешка. Наррас выпрямился, протянул руки. Но не поймал. Свист, что ни с чем не перепутать, разрезал воздух. В свете костра сверкнула длинная стрела и сбила яблоко, с хрустом разломив на половины. — Стрела! — вскричал комендант, разворачивая коня. — Карнийцы! К бою! Все заметалось: люди, тени, свет, когда из зарослей раздались кличи: «Ай! Ай!». Митрей невольно закрыл голову руками, спасаясь от рубящих небо стрел, пока не вспомнил о прицепленном к седлу шлеме. Замешкав с облачением, он оглянулся, потеряв из вида коменданта, обнажил меч и бросился навстречу битве, хотя все существо его стремилось обратно, в спасительную темноту. Солдаты, вымотанные, полуобнаженные, хватали с песка и прикрывались бесполезными доспехами, кто-то отмахивался топором, кто-то кричал, и вопль его вливался в гул и лязг. Митрей зажмурился и ударил не глядя. Меч коснулся чьей-то плоти и уперся в кожаный карнийский доспех. Он распахнул глаза, когда, скатившись по кровостоку поднятого в небо клинка, теплая жидкость коснулась пальцев. Ошеломленно взглянул на них, чернеющих от первой пущенной им крови, и очнулся, лишь когда стрела со скрежетом скользнула по кирасе. Больше Митрей не думал. Рубил направо и налево, оттесняя пеших нападающих от застигнутых врасплох солдат. Он, комендант, Джут, несколько стоявших в охране, пока другие заготавливали лес, — это были все имперцы, кто противостоял налетевшему тучей противнику. — Отходим! — крикнул комендант. — Бросайте все, бегите в лабиринт! Наррас, подними раненого! Митрей, прикрой! В раже боя Митрей не сразу понял, что остался один. Скольких тел достиг его Онгарро, он не сосчитал — свалка на пляже даже отдаленно не напоминала поединок: люди метались, нападали кучей, разбегались, свистели стрелы, трещал охвативший кучу хвороста огонь. — Идем, идем! — услышал он сквозь шум в ушах крик коменданта. Тот вырос из-под земли и схватил коня Митрея за поводья. Он потащил его к пещерам под защитным градом стрел, что выпускал, скрывшись за камнем, Тирро. Темнота лабиринта обрушилась одновременно с гулкой тишиной. Отплевывая пот и выбившиеся из-под шлема волосы, Митрей, хватая ртом воздух, спустился вниз и поспешил за факелом проводника. — Быстрей, быстрей! Последним по ступеням сбежал Тирро и с силой хлопнул по крупу лошади Митрея. — Мы должны скрыться в лабиринте раньше, чем они настигнут. Прошло не меньше четверти часа бегства, когда шаги и крики не решавшихся углубиться в пещеры карнийцев стихли позади. Вода, что поначалу покрывала ноги пеших до колена, совсем схлынула, остались только лужи. Комендант, шедший первым, слез с лошади, оповестив об этом грузным плеском. — Ты цел? — спросил он кого-то, тяжело дыша. — Все целы? Освещая лица факелом, он обходил отряд. — Горден ранен, — доложил Наррас, по-прежнему обнаженный до пояса и сплошь покрытый царапинами от ветвей. — Мне повредили руку, — сипло отозвался Горден и протянул рассеченное запястье на свет. — Перевяжи, — приказал комендант, обращаясь к Наррасу. — А новобранец? Ты цел, Митрей? Он, хромая, подошел и похлопал Митрея по колену, когда тот подтвердил: — Я совершенно цел, мой командир. — Хорошо, — почти неслышно прошептал комендант и вдруг осел, завалившись на бок со стоном. Тогда только они увидели: в его левое бедро ниже короткой латной юбки впилась стрела, уйдя на пару пальцев. Комендант попытался зажать кровоточащее ранение, но сдвинул древко, и кровь хлынула струйкой. С трудом добредя до коня, он сам не смог подняться — другие затолкали его в седло — и едва ехал, то и дело норовя скатиться на пол. — Когда-нибудь он помрет вот так, и мы останемся здесь навсегда, — зловеще прошептал Данго, идущий впереди Митрея, и осмотрел каменные стены без единого знака. С теряющим силы проводником они добрались до Дунг только глубокой ночью. Втроем заволокли крепкого коменданта в броне на склон. Он постучал условным знаком в ворота и ввалился первым. Устало прислонился, рыча от боли, к родной стене и прошептал чуть слышно: — Это была засада. Хаира… Старуха предала меня. От горечи в его глазах Митрею стало не по себе. — Позвольте, я вам помогу, — пробормотал он и подхватил под локоть. — Нет! — выкрикнул комендант. — Стрелу надо извлечь! Замотать рану! — справедливо заговорили вокруг. — Нет, нет, нет! — вскричал комендант, отмахиваясь от всех. — Я сам, все сам! Он рванул дверь западной башни и почти на четвереньках пополз по лестнице. — Вон, все вон! — кричал он замешкавшим внизу солдатам. — Оставьте меня! Это был вопль не боли — горького разочарования. Столь отчаянного, что никто не решился подняться следом. Митрей тоже остался во дворе, и только когда солдаты, тревожно гудя, разошлись, разоблачился и нерешительно пошел в покои. В прихожей он спрятал меч под лежанку и, стараясь не скрипеть, прилег. Но о сне не шло и речи: за приоткрытой дверью мучительно стонал и вскрикивал комендант. Не выдержав, Митрей заглянул в покои, но тотчас выскочил обратно и прижался к стене за дверью, когда комендант рявкнул: — Вон! Выйди вон! Но через мгновение снова приоткрыл дверь. Комендант, раздевшись до мокрой от пота рубахи, корчился на кровати, пытаясь выдернуть из обнаженного бедра стрелу. Штаны и белье на нем были разорваны в клочья, очевидно, при помощи брошенного на постель ножа, и насквозь пропитаны кровью, залившей все вокруг. Измученное лицо коменданта, напротив, было лишено всякого румянца, губы посинели. Он не говорил — хрипел: — Оставь меня, я справлюсь сам! Но это было безнадежно. Слишком крепкий и широкий, чтобы быть гибким, комендант никак не мог развернуться, чтобы ухватить торчащую под ягодицей стрелу. Он ворочался на животе, заламывал руку и тянул древко в сторону, причиняя себе бессмысленную боль и усиливая кровотечение. — Позвольте, я помогу вам, — взмолился Митрей. — Нет! — Это неразумно! Вы истечете кровью, мой командир! — не в силах выносить его крики, Митрей упал на колени. — Прошу вас! — Нет, — комендант так ослаб, что уже не мог сопротивляться голосом и шептал, закапываясь носом в смятые простыни. — Нет, уходи… Он сделал еще попытку, вновь безуспешную, бессильно уронил голову и разбросал по кровати руки. — Пожалуйста! — проговорил Митрей. Комендант повернул лицо, глянул воспаленным глазом и вяло взмахнул рукой вместо ответа. Означало ли это: «Проваливай», или то был жест дозволения, Митрей не понял и не хотел понимать. Он бросился к кровати и ухватился за оперение торчащей стрелы. Комендант застонал и замер, сжав в стиснутых кулаках простынь. Митрей не знал, от чего скорее упадет в обморок — от вида крови, залившей все вокруг, или от обрывков размозженного мяса, торчащих из-под древка, потому крепко зажмурился и потянул. И тотчас отдернул руки и отскочил, когда комендант заскрипел сквозь зубы и заметался в кровати. Митрей несколько раз глубоко вздохнул, стараясь унять колотящееся сердце и взять себя в руки, и потянул снова, уже зная, как крепко сидит стрела. Он раскачивал ее и вывинчивал, истязал коменданта до полного изнеможения, но стрела так и не вышла, лишь сдвинулась наполовину. Надо было сделать еще один, резкий и сильный рывок, но мешала подкатывающая дурнота и непроизвольные движения коменданта, который едва не сбрасывал усевшегося на его здоровую ногу Митрея с кровати. — Вам надо замереть, — сказал он. — Да, — выдохнул комендант. — И я ее вырву. — Да, — повторил тот, шумно и часто задышал и ухватился дрожащими руками за изножье кровати. Но тотчас дернулся, стоило Митрею пошевелить древко. Не имея уже никаких сил бороться и ждать, Митрей уперся локтем в его таз, вжимая в постель, навалился всем весом и дернул, заорав в голос одновременно с истошным воплем коменданта. Облепленная плотью стрела осталась в его руке. Митрей повалился в одну сторону, а комендант, задыхаясь, откатился в другую и упал с кровати. Окровавленные тряпки от одежды на его ногах размотались, комендант гулко приземлился голой задницей на каменный пол, застонал, пополз и присел на правую сторону, оберегая волочащееся израненное бедро. Он стал беспорядочно шарить руками по полу, потянул лоскут от портков, накинул на себя, но завозился от острой боли и вновь сбросил его, запутался, застонал. И замер, посмотрев в округлившиеся глаза Митрея. А тот потерял дар речи и перестал дышать, упершись взглядом в его член. Вернее, в то место, где он должен был быть. Но вместо мужского достоинства там виднелась изжеванная рубцом, лишенная волос кожа с кривым отверстием посередине. — Что это? Что за уродство… — ошеломленно пробормотал Митрей, отшатнувшись. — Я оскоплен, — почти беззвучно проговорил комендант и рухнул на пол без чувств, ударившись щекой о камень.