Карниец

Не сразу опомнившись от потрясения, Митрей бросился к бесчувственному коменданту. Он упал на колени, взял его бледное лицо в ладони и чуть встряхнул голову. Комендант не пришел в себя, только ресницы дрогнули. Следовало немедленно остановить кровь, что настойчивой струей покидала мощное бедро. Митрей беспокойно осмотрелся, сам не зная, что ищет. Он не был силен в медицине. Каждый урок фехтования во дворце начинался с краткого очерка, как помочь себе и товарищу в случае ранений и возможных на войне недугов, но разве слушал это Митрей, когда все мысли его были заняты иными вещами? Комендант же пренебрегал этой частью во время ежедневных учений, будто всем солдатам было очевидно, как перевязывать раны и сохранять ускользающую через них хрупкую жизнь. Поразмыслив, Митрей вскочил, схватил брошенный у кровати нож и одним движением вспорол в льняном покрывале дыру, а затем оторвал лоскут на всю длину. Глубокими вдохами унимая дрожь в руках, он стал туго наматывать ткань на рану до тех пор, пока кровь, поначалу пропитывающая слой за слоем, не перестала сочиться. Лишь тогда Митрей позволил своему упрямо косящему взгляду рассмотреть увечье коменданта в подробностях, но тотчас зажмурился, не в силах вынести уродства. Однако кощунственное любопытство оказалось сильнее брезгливости. Удостоверившись, что комендант до сих пор без сознания, Митрей осторожно коснулся рубца пальцами. Он отдернул руку, когда тело Мориса внезапно вздыбилось с угрожающим глухим ревом. Не глядя, тот удивительным образом точно схватил брошенный на полу нож и в одно мгновение прижал к горлу Митрея — и только после приоткрыл веки. — А, это ты, — пробормотал комендант, с трудом разлепляя синеватые губы, и уронил сжимающую нож руку. — Спасибо, Митрей, — он попытался присесть, но застонал и повалился набок. — Помоги перебраться на кровать. Стиснув челюсти, он присел на здоровое колено и рванулся, поднимаясь. Митрей успел подхватить под локоть, но не удержал бы немалый вес, если бы комендант, шипя сквозь зубы, не оперся на раненую ногу. Он шагнул к кровати, согнулся, поставив руки на матрас, и неожиданно упал на правый бок как подкошенный. Митрей помог натянуть на голый зад коменданта остатки покрывала. — Постереги меня, Митрей, — прошептал тот едва слышно и закрыл глаза, тягостным сном обрывая себя на полуслове так, что кивком Митрей отвечал уже самому себе. Он посидел в изножье кровати четверть часа или больше, пока сон не сморил и его, вздрогнул, проснулся от возни, глянул в восточное окно — небо было по-прежнему черным. Митрей протер глаза и решил сходить за водой, чтобы напоить коменданта и обмыть запекшуюся кровь. Пошатываясь спросонья, он вышел за дверь и вскрикнул, столкнувшись с Малкером, сидящим на его лежанке. — Ну как там комендант? Не помер? — проговорил тот тихо и пояснил: — Меня отправили узнать. — Нет, жив. Я вытащил стрелу и перевязал рану. — Хм, молодец, — неожиданно искренне отозвался Малкер и помялся, не уходя. — Принеси воды для питья и умывания, — осмелившись, велел Митрей. — И уходи. Оставлять беспомощного коменданта в такой компании он не решился. Удивительно, но Малкер с готовностью бросился исполнять приказ, и спустя некоторое время в прихожей появились два кувшина с водой, а посетитель исчез. Напоив дремлющего коменданта, Митрей обтер его лицо, руки и смыл грязь с раненого бедра, удостоверившись, что повязка все еще чиста. После чего ушел за дверь и остаток ночи досыпал уже в своей постели. Он проснулся от холода. Неплотно закрытую Малкером дверь отворил ночной сквозняк, а с рассветом крепкий ветер распахнул ее настежь, впуская серебристый свет тусклого утра и промозглую сырость. Потирая озябшие плечи, Митрей прокрался к двери покоев и заглянул в щелку. Комендант не спал. Он сидел на кровати, присогнув ноги и накинув на устало сгорбленную спину покрывало. Захотелось порадовать и взбодрить его. Митрей бесшумно вышел на лестницу и отправился на кухню, где собрал нехитрый завтрак: бодрящий напиток из сушеных болотных ягод и трав, ломти хлеба и сыра, что следовало доесть прежде, чем он заплесневеет и в кладовых останется один овес и вяленая рыба. — Разжечь огонь, мой командир? — спросил Митрей, войдя в покои. Не дожидаясь ответа, поставил поднос на кровать рядом с комендантом и двинулся к очагу. Была еще только середина осени — благодатное время на Карне, проникнутое мягким теплом золотистого солнца, но в отданной во власть четырем ветрам башенке было уже зябко. Присев у камина на корточки, Митрей почиркал огнивом, но оно будто отсырело. — Прекрати! — прервал его слабым, но по-прежнему властным голосом комендант. — Солнце встанет и нагреет комнату. Надо беречь дрова. Митрей послушно поднялся. — Поешь со мной, — сказал комендант, указывая на край кровати, и продолжил, когда Митрей сел: — Ты был вчера отважен. Во время битвы и после, в моих покоях. Не зная, как ответить, Митрей молча кивнул и затолкал в рот хлебный мякиш. — И я доверился тебе, — закончил комендант. Митрей поднял глаза и проговорил: — Я понимаю. Повисла неловкая тишина. Митрей жевал хлеб, не ощущая вкуса, а комендант едва заметно приглаживал лежащее на согнутых ногах покрывало. — Как это произошло? — осмелился спросить Митрей, заметив, как тот глубоко вздыхает, словно набирает воздуха, чтобы сказать. — Это случилось с вами на Карне? — Да, на Карне, — проронил комендант и отвел взгляд на розовое небо за окном. — Таковы их законы, — он помолчал и продолжил. — Это случилось южнее, близ Катрана. Сейчас там дебри, где много лет не ступала нога имперца, тогда было чуть лучше — в Катране стоял имперский полк, но дикость и недружелюбие карнийцев не изменяются веками. Нас было шестеро в отряде. Мы патрулировали лес близ тракта, когда увидели девчонку. Как неблагоразумно местной девушке ходить одной между селениями, да еще заговаривать с имперцами! Казалось, ее смех и славная улыбка обещала одному из нас согласие, но стоило первому смельчаку полезть ей под одежду, девчонка засопротивлялась. Еще бы — отдать честь чужаку по их поверьям означает запятнать проклятьем свое лоно и всех последующих детей. Но что она могла сделать против шестерых солдат? Не помню, кто первым взял ее, не помню, достался ли мне самому хоть миг близости с ней. Но я ее не защитил. Тогда мне это в голову прийти не могло, молодой и злой, я рвался к женскому телу. Девушка кричала так, что птицы разлетелись с веток, звала на помощь духов. И будто бы откликнувшись, духи пустили в этот час по тракту большой обоз — и два десятка мужчин услышали крики. Увидев карнийцев, мы бросили начатое и разбежались кто куда. Один из нас стоял на страже вооруженный — он принял смерть от охранников обоза. Остальные скрылись в лесу: без оружия, а кто и без одежды. Я тоже убегал, позорно бросив именной меч и доспех, не на поле битвы, а в лесу, испугавшись купцов, — комендант покачал головой, опустив взгляд, и случайно раскрошил кусочек сыра в руке на постель. — Но был пойман… Не знаю, что случилось с остальными. От боли после оскопления и скитаний по лесу в бреду и лихорадке я позабыл их имена и лица. Не удивлюсь, если меня постигла кара за всех. Не знаю я, и что случилось с девицей. Возможно, купцы убили ее, чтобы не принесла проклятое дитя, а может, она сама прервала свою с тех пор бессмысленную жизнь. Комендант смолк, собрал крошки с простыни в кулак, но вдруг бросил их и сказал с жаром, заглядывая в глаза: — То было сделано неправильно! Мне следовало унять плоть и дождаться возвращения домой. Но за ошибку я поплатился сполна. Я выжил в том лесу, гной вышел, я выздоровел и нашел дорогу в Катран. Но с тех пор я калека! Я даже нужду толком справить не могу, мочусь, как женщина, и то с трудом. Я навсегда останусь одинок. У меня никогда не будет сына, и ни одна женщина не полюбит меня. И даже крепость, моя невеста, может мне изменить… — комендант угрожающе снизил голос и упер тяжелый взгляд в Митрея. — Мне непростые достались люди в подчинение, и власть моя здесь держится лишь на моей воле и мужестве. Но разве я мужчина? И если они узнают об этом… — Я никому не расскажу! — заверил Митрей, неуютно вжав голову в плечи под его прямым взглядом исподлобья. — Это хорошо, — медленно произнес комендант, изучая глазами. — Потому что твоего предшественника, слугу, мне пришлось казнить, когда он увидел это. — Я не расскажу! — Митрей вскочил, возмущенный не столько угрозой коменданта, сколько его сомнениями. — Клянусь своим именем, именем Галиарида! — само собой сорвалось с губ. Комендант вскинул подбородок, глядя снизу вверх, и улыбнулся. — Это лишнее, — сказал он. — Я верю тебе, Митрей. В тебе есть нечто от твоих родичей, их честь. Я хорошо их знал. С Его Величеством, нынешним императором, мы вместе проходили обучение ратному делу и вместе были в походе на Карне, а его отцу я присягал за Дунг и ее тайны. Великие люди от великого рода! — на его бледном лице отразились истинное восхищение и преданность. Внутри кольнуло. Кем были его родичи — и кто теперь Митрей? Выносит за комендантом горшок и меняет подмоченные простыни. Опальный потомок побочной ветви и карнийских предателей. — А мой отец? — тихо спросил он, не ожидая услышать хорошего, но все же надеясь залатать дыру в душе. — Вы его знали? — Принц Хартур? — переспросил комендант, словно выигрывая время. — Я сталкивался с ним, когда еще бывал при дворе. Но больше слышал от других, ведь наши дела с принцем Хартуром не пересекались. Митрей невольно поморщился, поймав, как колкий шип, очередное подтверждение, каким плохим наместником был отец. Как могли не пересекаться его дела с командиром ключевого карнийского гарнизона? Как слаб был его интерес к защите имперской власти на вверенной земле, если, покинув двор многие годы назад, отец с тех пор ни разу не встретился с комендантом Дунг. — О чем же вы слышали, мой командир? Комендант почесал бороду и проговорил задумчиво: — Твой отец был странным. — Странным? Что это значит? — Я не хочу пересказывать грязные сплетни. То не наше дело, — отрезал комендант. — Вы говорите о том, что он любил мужчин? — обреченно спросил Митрей. — Да, говорят, что он любил мужчин, — комендант посмотрел из-под насупленных бровей. — Ты ведь такой же, верно, Митрей? Тот промолчал, лишь нервно сглотнул. Комендант кивнул, сам отвечая на собственный вопрос, и отвел взгляд. — Пока ты не спишь с моими солдатами, — заговорил он через время таким тоном, будто выносил вердикт на трибунале, — я отношусь к тому спокойно. Можешь мечтать о ком угодно, мир грез все снесет. Он уперся в кровать кулаками и попытался встать, заскрипев через стиснутые зубы. — Помоги одеться, мне надо выйти к солдатам. — Меньше суток прошло, как вас ранили! — запротестовал Митрей, подхватывая под руки. — Рана должна затянуться. А если кость задета? Надо лежать. — К демону! — отмахнулся комендант, морщась. — Я не могу лежать — я командир! — голос его треснул и сломался. — Я совершил ошибку накануне, доверившись Хаире. И это стоило нам немалого. Нынче слабость моя неуместна, я не позволю себе лежать и заставлять все больше сомневаться в своей пригодности. Митрей помог коменданту обмыться и справиться с портками, а после по его приказу отправился сообщить солдатам, что тренировка за стеной пройдет по обычному распорядку. Он стоял у края площадки, уперев ножны в камень, и разглядывал чистую и гладкую океанскую даль цвета темной лазури, когда появился командир. Удивительно, как тот, едва держащийся на ногах поутру, быстро смог привести себя в порядок: он шел, почти не хромая, выглядел бодро и свежо, как будто от души отхлестал самого себя по щекам, придавая им румянца. Удивительное преображение командира было замечено и солдатами. Поначалу, как видно, не поверившие, что тренировка состоится, они развалились по краям площадки кто как: опершись на булыжники, побросав мечи и шлемы. Однако под грозный оклик коменданта подскочили, вмиг заняли привычные позиции на отсыпанном песком поле и вытянулись по струнке. Комендант подал знак отрабатывать выпады, а сам сел на камень и тяжело вытянул раненую ногу, впервые позволив себе напомнить о слабости. Второй ее признак Митрей заметил лишь вечером, когда комендант позвал его на восточную стену. Комендант шел бодро, пока не запнулся о выступ на лестнице и не припал на левую ногу. Застонав, он ухватился за Митрея и грузно повис на плече, округлив глаза словно в изумлении. — Р-р-р, зараза, — прорычал он под нос и куда медленнее, стараясь не ступать на раненую ногу, поднялся на стену. Комендант облокотился на бойницу и устремил взгляд вдаль. Пока на западе еще догорало зарево заката, восточный край неба уже утонул в глухой черноте. — Когда темнеет, хорошо видна осада, — проговорил комендант. Он указал на несколько красных огоньков от костров у выходов из пещер, сейчас, во время прилива скрытых под отражающей молодую луну чернильной гладью воды. — И что теперь? — настороженно спросил Митрей. — Близится зима. Как мы протянем без припасов? — Ну, не все так плохо, Митрей, — комендант постарался выпрямиться и похлопал его плечу. — Не вечно же они будут нас стеречь, как псы! У них есть свои дела, куда интереснее горстки солдат. Когда огни у пещер погаснут, мы выйдем. Нарубим дров, соберем кизил в лесу, что еще не сгниет к тому дню, станем удить рыбу на отмели. Так уже бывало — это не первые голодные дни, что доводилось мне переживать в Дунг, пока я не сдружился с Хаирой, оказав ей услугу, — он смолк и опустил глаза. — А до Зимнего солнцеворота, пока не встанет лед в галнейских гаванях, к нам придет судно с провизией. С утра я отправил им птицу, в письме сообщил об осаде и предупредил, чтобы спускались на берег с воинами и пробивали проход. Правда, — комендант поджал губы и встряхнул головой, — я давно не получаю ответа из Галиарда. Будто почтовая служба их разучилась работать. Он усмехнулся и подал знак уходить. На обратном пути комендант уже не отпускал Митрея, перенеся на его плечо весь вес, а ночью, оставшись в покоях, стонал и ворочался едва не до рассвета.

***

Однако время лечит любые раны. И та, что не убила сразу, по истечении недели, или двух, или месяца в тяжелых случаях, — рано или поздно любая из них затягивается. Отличавшийся выдержкой и отменной силой комендант полностью выздоровел к началу зимы. Хотел бы Митрей быть столь же выносливым и живучим — он не имел физических недугов, но глубокая боль, нанесенная ему любовью Никарда и ее утратой, мучила, не стихая, почти полгода. Митрей то горел ненавистью, вспоминая каждое отвратительное слово кузена и каждую пролитую по его вине слезу, то пылал страстью и согревался ею, лаская себя под одеялом, холодными ночами в неотапливаемой прихожей комендантских покоев. Тем временем зима все полнее вступала в права: ветер крепчал и чаще приносил с собой в открытое окошко башни не дождевые капли, а пушистый снег, которым за ночь заметал площадку и лестницу. Митрей собирал его поутру, сминал в комки и со всей силы бросал в окно, силясь перебросить стену и попасть в море. Одно лишь оно оставалось прежним под низким зимним солнцем, словно для согретых течением Угмарро бирюзовых вод ничего не менялось. Не щадила эта зима и кладовых крепости. Каждый раз спускаясь за пищей для коменданта, Митрей отмечал, как постепенно скудеют запасы. Сперва закончились сыр и колбасы, затем белая мука, а после единственная вяленая сардина, висящая на стенке склада, заставила содрогнуться — вот и все. У них еще оставалось зерно в большом количестве, но вряд ли это можно было назвать изобилием. Что-то было отложено и в покоях коменданта для его личного питания — Митрей не совал в это нос, хотя не без удовольствия пользовался благосклонностью командира, когда тот звал разделить с ним немного деликатесов за ужином. Против предречений коменданта, костры осаждающих пещеры карнийцев не гасли — наоборот, их становилось больше. И корабль, что так ждали защитники крепости, уже ежедневно поднимаясь на стены, не появлялся на горизонте. — Что ж, подождем. До Дня демонов, — называя праздник на местный манер, однажды сказал комендант Митрею, беспокойно пожимая пальцы и озираясь, — у них еще будет возможность выйти в плавание. К сожалению, у меня кончились обученные на полет в Галиард птицы, и я не могу напомнить императору о наших нуждах, как делал это прежде, а писать его военным чиновникам я уже отчаялся. К ним улетели все мои голуби, как в бездну. Надеюсь, мне привезут еще птиц, а не решат наказать за излишнюю эпистолярную болтливость, — он горько рассмеялся. И словно по волшебству, отвечая на горячую мольбу, уже не покидающую светлых глаз коменданта, следующим днем на конек колодца во дворе опустился почтовый голубь. Наррас заметил его первым, поймал, снял кольцо с капсулой для письма и передал Митрею. Тот бросился в покои коменданта, перескакивая через ступени. Командир занимался с картами в пристроенном кабинете, кутаясь в меховую накидку, — дрова теперь, с наступлением холодов, берегли еще больше. Выхватив капсулу, он возбужденно прошагал к окну и жестом повелел Митрею уходить. Тот остался на площадке перед покоями и стал барабанить пальцами по обледенелому камню окна в ожидании. Комендант вышел из покоев спустя пару минут — как видно, послание было коротким и на расшифровку пиктограмм не потребовалось много времени. На Морисе не было лица. — Расскажу тебе первым, Митрей, раз новость тебя прямо касается, — проговорил он, не меняя неживого выражения. Митрей развернулся на пятках и замер. — Его Величество император умер. — Умер? — будто бы не расслышал Митрей. — Мне написал наш общий со старых военных времен друг — неофициальное письмо. Официального, как видно, мы не заслужили, — щека его дернулась. — Он сообщил, что у императора случился удар вскоре после твоего отъезда. — Удар? Он ведь не старик! — воскликнул Митрей. — Болезни не считаются с возрастом, особенно столь внезапные. После удара он стал обездвижен, не мог самостоятельно питаться и, как видно, захлебнулся пищей или рвотой — таково предположение моего друга. Соболезную вам, принц Митрей. — Как же так? — пробормотал Митрей. От потрясения он позволил себе опуститься на пол при человеке выше званием. Митрей не был особо привязан к дяде — не так, как к родителю, однако тот оставался его ближайшим родственником и хорошо относился, не жалея ни времени, ни слов на заботу и воспитание. Не считая наказания — заслуженного, впрочем, — за преступление, о котором Митрей был предупрежден неоднократно! Но поддался соблазну. — Кто же теперь правит Империей? — выдохнул он. — С тех пор, как император заболел, Империей, полагаю, управляли министры во главе с наследником. Теперь же его коронуют. Мой друг сообщает, что власть уже перешла, — новый император меняет приближенных и генералов. И это не может не сказаться на политике и хозяйственных делах. Не удивлюсь, что отсутствие ответа на мои письма — лишь малая толика отражения нового порядка и его интересов, — он хмыкнул и поджал губы. — Кто же он — новый император? — Сын прежнего, — комендант пожал плечами. — Ваш кузен. — Который из них? — спросил Митрей, от потрясения не до конца осознавая глупость вопроса. — Принц Никард, разумеется, — проговорил комендант с таким озадаченным видом, словно не подозревал, что в вопросе престолонаследия пусть и маловероятны, но возможны различные варианты и кузен у Митрея не один. — Да, конечно, принц Никард, — повторил Митрей и поднялся. — Теперь уже не принц. — Да, теперь Его Величество император Никард Третий. И мы присягнем ему, если судьба предоставит нам такую возможность, — комендант усмехнулся и выглянул в окно, упершись руками в подоконник.