Карниец

Зима неумолимо двигалась к середине. Влажные поначалу дни сменились стылой сушью. Комья снега за стеной истаяли и обнажили безжизненную почву и прелые остатки прошлогодних трав, что покрывали камни, как ржавчина. Море посерело, мутные волны глухо налетали на скалу, и капли застывали в гонимую ветрами ледяную пыль. Она кусала за лицо, колкими пальцами влезала под солдатский плащ. Закутавшись плотнее, Митрей вгляделся в хмарь над долиной, за которой едва виднелось тусклое солнце. Так низко! Он читал, что на далеком севере зимою оно вовсе не восходит, но даже здесь, на Карне, в канун Зимнего солнцеворота светало поздно, ночь казалась бесконечной и холод сковывал, лишая воли. — Эй, ну, проснитесь! — недовольный окрик коменданта заставил вздрогнуть. — Так вы и вовсе окоченеете, если не будете двигаться! Он похлопал руками в грубых рукавицах и дал сигнал принимать тренировочную позу. Митрей оперся на колено, выставил меч. Готовясь к выпаду, он мельком глянул на Нарраса справа и успел заметить его недовольно скривленный рот и хмурый взгляд. Все устали. Смысл тренировок без надежды выйти в бой терялся, азарт сдувало хлестким ветром. Зима: бесцветная, глухая, тягостная — охватывала крепость и сердца ее несчастных обитателей. — Все надоело, — пробубнил Данго, уходя с площадки после тренировки, и обратился к командиру: — Когда же мы увидим судно? Надоело есть овес, будто я лошадь. — Судно ежегодно приходит накануне праздника, — отрезал комендант. — Тебе следует потерпеть. Среднего роста комендант так вздернул бороду, что даже на гиганта Джута смотрел, казалось, свысока. Однако в строю солдат всегда отыскивался тот, кто осмеливался с ним спорить, — Наррас. — А если нет, мой командир? — спросил он, поджав губы. — Если в этот раз мы не дождемся судна? До Зимнего солнцеворота остались считаные дни. Следом за Наррасом, что негласно ставил себя в особый ряд, как по сигналу загомонили и другие. Кто-то бубнил под нос, зыркая исподлобья, кто-то вращал рукой и, растопырив пальцы, силился посчитать дни хода из Галнеи. Комендант нахмурился, поднял кулак, и все тотчас смолкли. — Отчего же ты сомневаешься, Наррас? — холодно спросил он. — Не было случая — а я их много пережил в этих стенах с тобой и до тебя, — чтобы о нас забыли. — Так ведь сменился император, — тихо проговорил Наррас. — Кто знает, может, новому Величеству не интересен больше Карн и уж тем паче крепость, которая… — он набрал воздуха, но выдохнул, будто передумал продолжать. — Может, и так, — неожиданно согласился комендант и обвел взглядом притихший гарнизон. — Карн более не нужен, и крепость не нужна. Ничто не вечно, и политика может меняться. Но неизменна честь и преданность. Если нам велят, мы пойдем хранить другую крепость, ведь присягали вечно служить Империи. Но наша верность — обоюдна, и Империя никогда не бросит своих солдат. Он пошел к воротам, продолжая говорить: — Не смейте сомневаться в новом владыке — он сын прежнего, его наследник и продолжение. Одна честь, единые законы, — комендант остановился и обернулся с горящим взглядом. — Карн будет возвращен, Дунг — выстоит, а судно — прибудет. Это незыблемо, как честь короны Галиаридов, — он ударил в грудь кулаком в церемонном жесте, и кираса гулом отозвалась под подбитым лисой шерстяным плащом. Поймав его краткий взгляд, Митрей отвернулся. Лишь он один в гарнизоне знал, каков был новый император. Как далек он был от своего отца и как непредсказуем. Со смертью дяди в воображении Митрея Галиард на горизонте все плотнее затягивала мгла: душная, пропахшая благовониями, мужским семенем и страхом темнота, что, словно мантия, всегда окутывала Никарда. Казалось, она вырвалась из коридоров дворца и угрожала затопить сначала город, а после всю Империю. Последним светлым лучом там оставался Арно. Митрей вспомнил о младшем кузене сразу, как услышал о смерти императора. Он с горечью подсчитал, как рано осиротел Арнард и сколько времени ему еще потребуется, чтобы повзрослеть и отстоять себя, если Митрей, что был на шесть лет старше, до сих пор оставался в зависимости от Никарда, его рабом где-то внутри. И если он хотел бы возвратиться во дворец, то только ради Арно, чтобы сберечь его, но от одной мысли об этом руки опускались безвольно, а сердце колотилось. Митрей поспешил за комендантом, стараясь не прислушиваться к шепоту за спиной: — Мне б такую веру, как у нашего командира! — Чего б ему не верить, когда на башне у него все хорошо. Я бы тоже радовался жизни, если бы Куколка согревал мне постель! — Ох, от такой грелки и я не отказался бы! — Вот ведь проклятая знатная кровь — даже после полугода на солдатских харчах его рожа по-прежнему гладенькая и славная, как у придворной девицы! — То не в крови дело, а в том, что эта знать жрет тайком в три горла, пока мы тут жуем зерно. Наш комендант, смотри-ка, тоже не больно исхудал! Ропот. Он неизбежно становился громче с каждым скудным днем. Комендант тоже слышал его — не мог не слышать, но делал вид, чтобы не вступать в споры. Только со временем Митрей осознал двойственность принятого в армии порядка, где дворянина ставили управлять чернью. Их врожденные различия, столь же очевидные, как разница между карнийцем и северянином, служили основанием непререкаемого подчинения в простые времена. Но стоило порядку нарушиться, и командир оказывался один против вскипающего в толпе протеста. Холодок побежал по спине — однажды Митрей побывал в хаосе рухнувшего мироуклада, когда одни, немногочисленные, были растоптаны прежде послушным большинством. Комендант же был и вовсе один. Должно быть, от одиночества он сблизился с Митреем, почуяв родственную душу. Наррас же — честолюбивый сын слуги, хотя и выросший в богатом доме и оттого знавший чуть больше, чем другие, но все же чуждый, — был отодвинут и лишен немногих привилегий. Так комендант полнее утвердил свое отличие от всех, в том числе Нарраса, но было ли то сделано на благо? — Митрей не мог понять. С детства его не научили управляться с властью, ему внушили, что она даруется аристократу просто от рождения, — но люди, что так говорили, все погибли. Комендант Морис был первым, кто сказал Митрею об условиях: о значимости, воле, о чувстве справедливости, что заставляет верить командиру, о силе его слова. И потому Митрею оставалось лишь довериться ему. Когда он поднялся в башню, комендант стоял на площадке, сцепив руки за спиной, и задумчиво смотрел в окно. — Судно не придет, — проронил он, не оборачиваясь. — Время истекло. Солдаты обсчитались — Ночь демонов уже сегодня. Комендант кивнул на установленные за стеной старинные солнечные часы, хорошо видимые из западного окна. Слабо заметная размытая тень от каменного гномона указывала точно на выемку в конце полуденного штриха, отмечавшую самую длинную тень в году в самый короткий его день. — Вот как, — пробормотал Митрей будто бы удивленно, хотя внутренне был готов к такому исходу. Когда стемнело, а до сна было еще далеко, он взял подсвечник из покоев и зажег свечу, чтобы почитать. «Легенды древнего Карна», где Митрей выучил наизусть не только каждую букву и штрих гравюры, но и каждое пятнышко на страницах, более не могли увлечь, потому он закрыл книгу, лишь прочитав заголовок «Ночь демонов», и задумчиво опустил на колени. И вздрогнул, услышав на лестнице гулкий топот торопливых ног. Их количество и беспокойная спешка не сулили хорошего, потому Митрей невольно сжался и отошел в темный угол прихожей. — Комендант! — закричал бегущий первым Наррас еще до того, как его кулак ударил в дверь покоев. Скользнув по Митрею невидящим взглядом, подпираемый сзади другими солдатами Наррас постучал. Комендант вышел вскоре. Несмотря на ранний час, он был уже в ночной сорочке и зябко кутался в наброшенный поверх багровый бархатный халат. — Комендант! — Наррас возбужденно взмахнул рукой и бесцеремонно потащил коменданта к восточному окну через полумрак приготовленных ко сну покоев. — Вы видели это? Костры погасли! Карнийцы бросили пещеры. Идемте же! Идемте! Нападем в темноте и разнесем их проклятую деревню! Убьем старуху, заберем наше золото и всех женщин! — он поднял руку, словно подавая солдатам знак к атаке. Митрей заглянул в окно через плечо командира. Наррас был прав — там, где несколько недель горели костры осады, теперь была кромешная тьма, и только огонек свечи в руках коменданта отражался от стекла. Тот развернулся, хмыкнув, свет выхватил из темноты его недобро насупленные брови. — Куда же ты зовешь их, Наррас? — слишком холодно для гнева, плещущегося в глазах, спросил он. — На смерть? Давно ли ты смотрел на солнечные часы? А ведь ты ежедневно проходишь мимо, следуя на тренировку. С каждым его словом Наррас отступал, растерянно оглядываясь. — Глупцы, — сказал, будто бы сплюнул комендант. — Сегодня ночь Солнцеворота. Карнийцы гасят все огни, чтобы укрыться от взглядов демонов. Но они все там же и не уйдут. Если мы выйдем, снова попадем в засаду, и в этот раз нам не спастись в пещерах — уверен, они стерегут все ближайшие камеры, куда смогли добраться. Там они и греются, невидимые. Я знаю Карн, их нравы, традиции, привычки, — он выхватил у Митрея книгу, потряс в воздухе и зарычал: — И если я сказал вам отправляться по казармам — не следует вбегать в мои покои с предложениями! Прочти сначала это! Комендант с силой ударил Нарраса книгой по груди. Тот нерешительно взял и отвел взгляд. Умеет ли читать сын горничной? Ему хотя бы хватило ума замолчать. Но не другим. Воспользовавшись полумраком, когда отдельных смельчаков не разглядеть, толпа разразилась разочарованными возгласами: — Да сколько можно здесь сидеть! — Чего мы ждем? — Что мы здесь охраняем? Река сдана, долина тоже, карнийцы ходят свободно, так в чем смысл нам здесь голодать? — Ленивый боров не хочет войны! — прошептал кто-то за спиной Митрея. — Вы правы! — будто поразмыслив, резко развернулся комендант. — Эта крепость больше ничего не охраняет, кроме чести Империи. И наших жизней. Каждый из вас, — он ткнул пальцем в тощий живот стоящего первым Малкера, — от плоти государства, часть его. А значит, я вас должен уберечь. Я сохраню каждого до конца осады — это и будет нашей победой! Дунг устоит, и все мы. Комендант обвел взглядом притихших солдат и всплеснул руками. — Сегодня праздник, мои воины! Давайте же отметим его по традициям нашей страны: не прячась от карнийских демонов, а разгоняя их веселыми огнями. Пусть там внизу увидят: мы не трусы. Возьмите! — он прошел вглубь покоев и одним движением распахнул дверцы встроенной кладовой. — Берите вина, мясо — пейте! Солдаты загалдели и бросились к кладовой, стали хватать припасенные комендантом бутыли с вином и лайло, снимать с крючков последние мотки колбас. Что ж, тот умел управлять изменчивым настроением гарнизона. Когда солдаты с радостным гомоном ушли, комендант подал Митрею темную бутыль, которую прижимал к груди, и сказал: — Откупорь. Давай и мы выпьем, Митрей. Я сказал, что все переживут зиму, но я в это не верю, — он сглотнул и стиснул челюсти. — Так давай выпьем напоследок, Митто… — так называла тебя в детстве мать? — Да, мой командир. — Зови и ты меня Гатто, если хочешь, — он похлопал Митрея по плечу. — Сегодня я не командир, а друг. Напоенная жарким солнцем лайло была создана для того, чтобы согревать изнутри и снаружи. Каждая тягучая капля, скатываясь по горлу, пробуждала в венах Митрея огонь. Он так разгорячился, что скинул предложенную комендантом меховую накидку и распахнул ворот старого камзола, прежде дорогого, богато отделанного, теперь же истертого настолько, что годился лишь для тепла. Три свечи на подсвечнике стояли между ними и отражались в смешливых глазах коменданта. Тот немало выпил и порядком захмелел — это было ясно по сбивчивым словам, в которые он облекал воспоминания и боевые байки. Митрей смеялся, слизывая лайло с губ, и старался вставить слово, а потом вдруг разговор сам свернул на любовь, и за столом воцарилась печаль. Митрей не смог открыться, рассказать, насколько горьким и мучительным было его первое и единственное чувство. Он замолчал, опустил взгляд в бокал, предоставляя время высказаться коменданту. Тот тоже сник — оно и ясно, увечье перечеркнуло его судьбу, и каждое воспоминание о девушках сводилось к его вечной утрате. — Я ведь и по сей день мечтаю о женщинах, — тихо сказал он и доверительно заглянул в глаза, — они мне снятся по ночам. Желания не унять, ведь я еще не стар! — воскликнул он. — Но я даже поласкать сам себя не могу! Да что там, я уже не помню это ощущение, когда вниз приливает и становится так хорошо, — комендант застонал, откинувшись на спинку. — Если бы не сны… давно забыл бы, может, так-то оно было бы и лучше. Скорей бы постареть или издохнуть! Он в сердцах стукнул кулаком по столику и уронил голову на ладонь. Митрей, чья страсть также не утихала, его понимал: как можно мучиться от одиночества, как от него страдает плоть, как этот голод затмевает все мысли. Он понимал, ведь тоже был мужчиной, с той только разницей: Митрей мог удовлетворить себя, кончить в ладонь, на время унимая тоску, но комендант — нет. От острой жалости к нему, несчастному, скорчившемуся над столом, как мерзлый воробей, Митрей обмолвился: — Мужчина ведь не только этим местом может удовлетвориться, — и тотчас смолк, опасливо поглядывая исподлобья. — О чем ты говоришь? Каким еще не этим местом? — насмешливо спросил комендант, растирая захмелевшие глаза. — Я знаю это, — Митрей пригнулся к нему. — У мужчин есть чувствительные точки… внутри. И если их коснуться — это ничем не хуже близости с женщиной. — Откуда же ты знаешь? — озадаченно пробормотал комендант и отпрянул. — Кажется, я понимаю. Вряд ли тот понимал, каким вещам учил Митрея Никард, но все же догадался о чем-то. — И что же это, так приятно? — комендант прищурился и пристально вгляделся в лицо. — Как с женщиной? — Зависит от мужчины, насколько его тело истосковалось, полагаю. — Ты полагаешь? — внезапно комендант ухватил Митрея за камзол и прошептал: — Ты представляешь, как мое истосковалось за тринадцать лет? — Тринадцать лет? — ошеломленно повторил Митрей. Он отчего-то представлял, что гнев карнийцев изувечил коменданта совсем недавно. — Тринадцать лет, треть жизни. Так расскажи мне, что я за эти годы упустил? — То надо показывать, мой командир, — взволнованно сказал Митрей. — Гатто. — Так покажи! Его хмельная решимость пугала, но и Митрей был достаточно пьян, чтобы осмелиться. — Мне нужно масло! — заявил он, вскочил и пошел к двери. — Ты жди меня… на кровати. Митрей опрометью бросился на кухню через темный замок. Держась стены, он незаметно прошел мимо столовой, где гудели и горланили пьяные песни солдаты, взял бутылку с мутным маслом оливы и бегом вернулся назад. Комендант ждал на кровати, завернувшись в простыню. Как видно, для смелости он допивал остатки лайло прямо из горла. Он дернулся, когда Митрей вошел, метнул тревожный взгляд и, вздохнув, разлегся, раскинув руки. — Повернись на бок, ко мне спиной, — проговорил Митрей, стараясь, чтобы голос звучал мягче, а не как приказ на плаце. Комендант повиновался. Согнувшись, он притянул к животу колени и задышал так часто, что скругленная спина ходуном заходила под тонкой сорочкой. Митрей отдернул длинный подол. Он знал привычку коменданта не надевать портков на сон и потому готов был сразу увидеть его голый зад. Волнуясь, Митрей осторожно коснулся волосатой кожи. Комендант вздрогнул. — Не бойся, Гатто, — заставил себя ободрительно шепнуть Митрей, потер ладони, чтобы разогреть, и ласково огладил ягодицы, бедра, пальцем обвел свежий шрам от стрелы. Шумное дыхание коменданта стихло, казалось, он и вовсе перестал дышать. Не дожидаясь, пока решимость оставит их обоих, Митрей смочил в бутыли с маслом палец и, слегка раздвинув левой рукой ягодицы, ввел на ноготь. Комендант вскрикнул, выгнулся, но тотчас смолк и замер. Митрей вошел еще и опытной рукой сразу нашел плотное место с бороздкой. Комендант завозился, давая знать, что чувствует. Но он был не готов. Имей он член, сейчас бы тот вяло свисал — быть может, от волнения, а может, они просто совсем не подходили друг другу. Митрей вздохнул и, не желая отказываться от затеи, сказал: — Вообрази, представь кого-то, Гатто. Девушку, которую любил. Представь, как наполняет тебя похоть, как радость близости спускается в низ живота горячим комом. Митрей припал к коменданту, ощущая, как возбуждается от своих слов. Он был не меньше одинок, он так давно не был с мужчиной, не чувствовал тепла! Но скованное, будто каменное тело под рукой разочаровывало. Не видя отклика, Митрей вытащил палец и обтер о простыню. — Мой палец слишком тонкий, — сказал он глухо, — чтобы помочь. Но суть ты понял, верно, Гатто? По захмелевшим глазам коменданта было ясно: его проняло. Он что-то почувствовал, но эта мелочь лишь разбередила рану, не доставив удовольствия. Комендант с жаром развернулся, сел в кровати и одним глотком допил всю лайло, а затем, отбросив бутылку, прошептал: — Если не палец, что тогда? Он понимал, ведь он же понимал! Митрей в смятении взглянул в его отчаянное лицо. — Ну, Митто, ну, давай, — выдохнул комендант и отвернулся, поднимаясь на колени. Митрей набрал воздуха, облил остатком масла член, сдвигая кожу. Стянул с коменданта сорочку и соприкоснулся грудью. Митрею не нравилось его тело: матерая спина, широкие бока. И пользуясь собственным советом, он вообразил. Он вспомнил Никарда так ясно, что в носу защекотало его звериным запахом под тенью розовой воды. Острая невыносимая тоска рвалась в груди, резала сердце. Зажмурившись, Митрей губами коснулся шеи, лизнул за мочкой, поцеловал плечо. «Никко, Никко, как ты прекрасен!» — кричало все его естество. Не открывая глаз, Митрей на ощупь отыскал растянутое пальцем отверстие и вошел. Комендант судорожно вздохнул, заскулил сквозь зубы. Митрею тоже было больно, когда Никард входил. «Но это сладкая боль, верно, Митто? — вспомнился его мурлыкающий голос, настойчивые движения и требовательные ласки. Зацеловав шею и плечи, Митрей зарылся в волосы, горячим шепотом согревая кожу, а сам тем временем легко входил, раскачиваясь, миг за мигом продвигался и наслаждался сбивчивым дыханием и дрожью, пробегающей под губами. Сам возбудившись до предела, он хрипел и задыхался, толкал ставший огромным член без устали, не забывая обнимать и тискать тело, покусывать за ухо, целовать вдоль позвонков. Истосковавшаяся плоть кричала, заставляла двигаться, кончать, пульсировала, распирала. Комендант вдруг задрожал под ним, застонал в голос, подобрался. И рухнул на бок, округлив остекленевшие глаза. Рвано дыша, он потрясенно растер по изувеченной промежности похожую на семя жидкость, что сочилась из неровного отверстия, и будто бы заплакал: щеки раскраснелись пятнами и под ресницами блеснула влага. Только теперь осознав, что натворил, Митрей отскочил в сторону и торопливо завершил в кулак. Он краем глаза видел, как комендант, придя в себя, натянул вновь сорочку и стремительно вышел из покоев. Митрей оделся и пошел следом, но не решился выйти, не зная, что сказать. Комендант сидел на покрытом инеем пороге лицом в окну и, обхватив колени, крупно вздрагивал, как в лихорадке. Митрей беззвучно вернулся в комнату, сел на кровать. Потом погасил свечи и лег, от выпитого и произошедшего совсем лишившись сил. Он задремал и только с возвращением коменданта проснулся, но вида не подал. Тот лег на край кровати и замер, сложив руки на округлом животе. Прошло еще немного времени, как вдруг комендант резко подскочил, едва не опрокидывая матрас, и дернул Митрея за плечо. — Ты почему здесь! — с ненавистью прошипел он в ухо. — Ты не жена мне, чтобы спать со мной в одной кровати! — голос его, сдавленный, сорвался ввысь. — Убирайся прочь! — Да, мой командир, — пролепетал Митрей и вылетел за дверь, проклиная лайло, что по-прежнему шумела в голове. Он успел лечь на лежанку и закрутиться в два одеяла, как за спиной послышались шаги. — Идем, — тихо сказал комендант, не проверяя, спит ли он. — Здесь холодно, Митрей, идем в покои. Вместе нам будет теплее.