Карниец

Все повторялось еще не раз. Случалось под покровом великой тайны, которую они скрывали, казалось, даже друг от друга и собственных глаз — задувая все свечи, погасив камин. И только луна, иногда заглядывающая в восточное окно покоев, была тому свидетельницей: бледным лучом выхватывала из темноты обнаженные тела и блеск расширенных зрачков, когда давно забывшие об удовольствии мужчины сплетались в его пламени. Митрей не обольщался насчет отношения коменданта. В прошлом достаточно насмотревшись на страсть, он мог отличить ее от отчаяния в его глазах. Комендант стыдился их унизительной для него близости, но отказаться от единственной возможности спастись от одиночества уже не мог. Должно быть, в глубине души он оправдывал себя: дескать, был вынужден, раз так сложилось, или что это забава, не всерьез. Митрей тоже искал оправдания, когда позволял Никарду ломать себя, насиловать, но разве он сам не хотел, чтобы его сломали? Разве сосущая под ребрами тоска не подтверждала, что Никард был ему необходим? Метания от ненависти к себе, поиска виновных и бессильного смирения были Митрею знакомы. Сам он все больше проникался к коменданту теплым чувством. Мудрость Гатто, его сдержанность — ведь даже в порыве злости на судьбу и собственную слабость тот никогда не унижал Митрея и ни разу не поднял руку, — отеческое покровительство, доверие и хрупкость, приоткрывшаяся за душевной броней, — все трогало. И в сердце крепла привязанность. Их близость становилась для Митрея большим, чем взаимный договор. Он реже вспоминал в эти минуты Никарда — призрак его казался третьим лишним в темноте покоев, — а искал красоту в хмуром лице коменданта и его могучем теле со следами старых битв. Митрей почувствовал, насколько не хватало ему тепла, что он не жил все эти месяцы — существовал бесцельно, — когда осмелился коснуться в первый раз. И он надеялся: когда-то Гатто перестанет, испугавшись ласки, отдергивать руку, как ошпарившись, когда-то его скованные плечи обмякнут от объятий. Митрей крадучись подходил к нему, стоящему у окна, и гладил спину или потирался носом о плечо. Тот неизменно вздрагивал, хотя шаги по каменному полу были отчетливо слышны, и оборачивался, глядя то сердито, а то с печальной улыбкой, будто извиняясь. Вздыхал, о чем-то говорил. Митрей ловил каждое слово: смысл, тон, спрятанную между ними суть, что беспокоит коменданта, что в его душе. Он приседал на подоконник, брал в руки его жесткую ладонь и всматривался в отсвет пасмурного неба в глазах. Комендант, хотя вида и не подавал, смущался пристального взгляда и менял тему, отвлекая. — Поешь, Митрей. Ты мне принес, а сам что? — он высвободил руку и похлопал по плечу. — Да, не изысканная пища, но питаться нам необходимо. — Спасибо, мой командир, я поем. Взгляд нехотя скользнул на миску с серой кашей и тушеной лапкой чайки, поутру угодившей в силки. — Поторопись, и будем выходить на тренировку, — сказал комендант и вновь посмотрел в окно. Не глядя на жующего вареный овес Митрея, он вдруг задумчиво спросил: — Бывало ли у тебя, Митто, когда не хочется никуда идти? Ты понимаешь: надо — но ноги не несут, — он обернулся. — Конечно, постоянно, — Митрей усмехнулся и поспешно обтер остатки каши с губ. — Сегодня у меня такой случился день, — комендант вздохнул и добавил: — Но надо. Он слабо улыбнулся и прошел за шпалеру, где хранил одежду и переодевался. Пока Митрей доедал отвратительно воняющую рыбой чайку, из-за шпалеры раздавались столь жалобные вздохи и сопенье, что он не выдержал и предложил: — А может, отменить сегодня тренировку? — Нет, — комендант вышел полностью одетый, — для отмены нет причин, кроме моей постыдной лени, но я не стану подавать солдатам пример слабоволия. Поторопись. Митрей хотел бы предложить придумать веские причины, коли их нет: сослаться на дела, работу с документами, — но не решился. Комендант не терпел слабости у других, а уж к себе особенно был строг. День выдался холодным, ветреным. Солнце, повернувшись на весну, однако, не спешило обогреть. Нахохлившись, как замерзшие крачки, солдаты ждали приказа начинать, но комендант медлил, неподвижно глядя вдаль. — Ах да, — будто бы проснувшись, он встряхнул головой и сказал: — Делайте выпады с разворотом, — и вновь застыл, приоткрыв рот. Так тренировка прерывалась еще пару раз. Заметно было, что командир не смотрит на движения — его рассеянный взгляд привлекали блеск моря и собственные сапоги. — Ладно, идите, — проговорил он, когда теневая стрелка солнечных часов приблизилась к полудню. — Время обеда. Я не спущусь, принимайте пищу без меня. Данго, что стоял ближе других, кивнул. Обычно комендант первым снимал пробу с обеда, но сегодня его можно было не ждать, и, загудев, солдаты поспешили в замок, откуда уже раздавался привычный запах подгорелого овса. Митрей быстро поел с другими, как того требовал порядок, и, захватив еды для коменданта, поднялся в покои. К удивлению, тот спал, раскинувшись поверх одеяла. Он не переоделся, остался в ватном поддоспешнике, и оттого, должно быть, ему было жарко — щеки раскраснелись, на лбу выступила испарина. Митрей стер пальцем каплю пота на его виске и прошептал: — Мой командир, Гатто! Комендант не откликнулся, лишь повернулся на бок и по-детски подложил ладони под щеку. Оставив попытки разбудить, Митрей стал заниматься своими делами, что в осадной крепости сводились к подметанию покоев и площадки, попутно разглядывая волны в черных точках птиц. От скуки и безделья он подмел еще и лестницу, и узкий коридор, ведущий от западной башни к столовой, а затем вышел в пустой двор. Праздно постояв, Митрей отправился в конюшню и, пользуясь отсутствием конюшего, потрепал гриву своего коня и всех других. Однако общение с лошадьми не могло заменить коменданта, и, пнув с досадой ворох сена, где когда-то едва не был изнасилован, Митрей вернулся в покои. Проспав до ужина, комендант поел и попросил приготовить ванну, где просидел так долго, что Митрей забеспокоился, не остыла ли вода, в которой собирался искупаться сам. Он вошел за ширму напомнить о себе. Сколько бы времени они ни были близки, Гатто, казалось, никогда не перестанет прятать увечье — увидев Митрея, он задергался, расплескивая воду, и положил ладони на лобок. — Да, выхожу, — выдохнул он, насупившись. — Подай халат и жди за ширмой. Митрей пошел помыться следом. Вода и правда остыла, но он не торопился выходить. Каждый раз прячась за ширмой, он ожидал, что комендант войдет, чтобы увидеть его тело: молодое, гладко-смуглое, будто всегда чуть тронутое загаром, и после стольких тренировок окрепшее и возмужавшее. Но коменданта, очевидно, оно не интересовало. Разочарованно Митрей обтерся, надел льняную сорочку и накинул свой видавший виды камзол. Они немного посидели за пустым столиком, не прерывая молчания, и чтобы прекратить этот особо долгий скучный день, решили спать. Однако после продолжительного дневного сна ночью коменданту не спалось: он ворочался, вздыхал. Митрей, что с наступлением зимы делил с ним теплые покои и кровать, тоже не мог уснуть и только задремал, как тотчас был разбужен тряской матраса и звучной одышкой коменданта. Митрей протер глаза и в свете догорающих углей в камине увидел, что комендант сидит в постели, обхватив себя за плечи, и дрожит. — Я болен, — проговорил он, обернувшись. — Проклятье, болен! — и стиснул простынь в кулаках. Затем вскочил с кровати, сшибая в темноте столик и стулья, схватил подсвечник и поднес к камину, чтобы от угля зажечь свечу. — Помочь тебе, Гатто? — растерянно спросонья спросил Митрей. — Нет, нет, — отмахнулся тот, — здесь где-то было… В свете свечи он рылся в ящике конторки. — Ну ладно, — выдохнул, как видно, не найдя искомого, — значит, потерплю. Ложись спать, Митто, и я тоже лягу. Они вернулись в кровать, однако сон в ту ночь не приходил. Комендант возился, стягивал с Митрея одеяло, пока вновь не присел и скрючился со стоном. — Гатто, что с тобой? — прошептал Митрей, коснувшись его спины. — Это все вода, проклятая вода из колодца! — прерывисто проговорил комендант, обхватывая себя за живот. — Холера? Местная хворь? — воскликнул Митрей и вскочил, стряхнув остатки сна. — О нет, колика от воды. Она случается со мной всегда некстати, — ответил комендант сквозь зубы. Со стоном он упал на спину и поджал колени к животу. — Как мне помочь тебе, облегчить? — Ты не поможешь, ты никак мне не поможешь, — через силу ответил комендант. — У меня было припасено хорошее карнийское лекарство на такой случай, оно снимает жар и боль. Но я потратил его, чтобы встать на ноги после ранения, все потратил. Теперь мне остается лишь терпеть. Я потерплю. А ты не обращай внимания, спи, Митрей! Митрей кивнул, но выполнить приказ не смог — комендант маялся, вставал на четвереньки, приседал, снова ложился. К утру он обессилел и лишь стонал. Тогда Митрей заметил: его лихорадит, кожа стала горячей, губы высохли. Он напоил Гатто, придерживая его голову, и отскочил от неожиданности, когда тот вскрикнул, резко ухватившись двумя руками за поясницу, и засучил ногами. — Что же делать? — взмолился Митрей, не в силах видеть его мучения. — Может, где-то есть еще лекарство? У солдат? — Нет, оно редкое и дорогое, его для меня готовила старуха Хаира. Комендант замотался в простыню, вздрагивая от озноба, глянул на светлеющее небо за окном. — Скажи солдатам, что я болен, подняться не смогу. Пусть сами управляются с делами… — он не договорил и застонал протяжно, скинул одеяло, разогнулся, упираясь руками в спину. Митрей с готовностью бросился исполнять приказ, лишь бы не оставаться с ним наедине. Вернувшись, он не сразу вошел в покои, а постоял в нерешительности, приоткрыв дверь. — Митрей! Пойди ко мне! — выкрикнул хрипло комендант. — Подать воды? — откликнулся Митрей и подхватил кувшин. — К демону воду… — пробормотал комендант и ухватил за руку горячей ладонью. Глаза его померкли, лицо отекло. — Меня серьезно припекло, боюсь, мне самому не выкарабкаться. — Но что же делать? — голос Митрея дрогнул. — Мне нужно лекарство от Хаиры. Сходи к ней и напомни о нашей старой дружбе. Одна надежда, что она имеет хоть каплю чести… — он зажмурился. — Я? — проронил Митрей. — Ты. Больше никому не доверяю… как тебе. Митрей кивнул, не прерывая. — Я собираюсь выдать тебе великую тайну пещер под Дунг. Я принял ее лично от императора, поклявшись, и никогда не нарушал присяги. Но ты ведь его внук, прямой потомок, значит ли это, что тебе я могу рассказать? — он с мольбой заглянул в глаза, и Митрей вновь кивнул. — Ты не предашь свою семью, свою Империю и крепость… — Не предам. — Так слушай, — шепот его стал таким беззвучным, что Митрею пришлось склониться и прислониться ухом к его горячим губам. — Там есть знаки на стенах, вырезаны в камне и вплетены в его узор. Ищи их там, где на поверхность известняка выходит золотистый пирит. Всегда под потолком. Знак в виде дерева… подай бумагу! Когда Митрей поднес бумагу и перо, комендант, приподнявшись на локте, нарисовал раскидистое дерево без листвы и заговорил: — Теперь сожги, немедленно! У дерева такого нижние ветви будут указывать одна — откуда ты пришел, другая — куда следует идти. Будь внимателен и не двигайся с места, пока не найдешь дерева, в котором будешь точно уверен. Сам не оставляй никаких знаков и предметов в пещере. Помни, ты поклялся, Митрей! Рассчитай по часам, когда идти, и только схлынет прилив — ступай. Но так, чтобы никто в Дунг не заметил. Без моего присмотра им нельзя туда идти: себя погубят и весь гарнизон. Комендант то смотрел прямо в глаза, то ускользал и бормотал неразборчиво, как во сне: — Там есть отверстия в пещерах, боковые ходы… Мы их не используем. Там узко, лошади не пройдут, и я бы не рискнул, но ты попробуй. Когда дойдешь до дальних камер, что стерегут карнийцы, переставай дышать, чтобы себя не выдать, и поворачивай направо, в сторону берега. Ходы заметны, их не надо искать… резко набирая высоту, они выходят в лес. Меч с собой возьми, но доспех не надевай, чтобы не бряцать и не застрять… Твоя похожесть на карнийца может стать подспорьем, а геральдическая роза на кирасе — помешать… Ты справишься? Дрожа от волнения, Митрей взглянул в больные глаза коменданта и заверил: — Я сделаю, мой командир, что в моих силах, — и сжал его горячую ладонь.

***

Уповая на непроходимую преграду лабиринтов, крепость почти не охраняли. Выходящие на юго-восток ворота держали запертыми на засов, и чтобы войти в них, требовалось постучать условным знаком. Но маленькую дверь в задней стене, которой пользовались, чтобы проверить расставленные по утесу силки, просто притворяли. Туда отправился Митрей, когда удостоверился, что все солдаты во главе с Наррасом собрались в столовой на обед. Он спрятал меч под одеждой, выскользнул во двор и, миновав отхожую яму, вышел к западной стене. Спасибо ветру, что отчаянно свистел среди высоких башен, — скрип двери был не слышен. Держась стены, чтобы укрыться от возможной слежки сверху, Митрей добрался до спуска с холма и осторожно, стараясь не поднимать пыль, сбежал по крутой тропе. Лишь оказавшись в пещере, отдышался, озираясь, и зажег припасенный факел. Камера осветилась, из темноты проступили известняковые изломы и дыры в стенах. Сначала спуск шел по единственному пути, но скоро показалось место, откуда начинался лабиринт. Камера эта напоминала перекресток нескольких дорог. В шесть сторон уводили широкие ходы со сводчатыми потолками, а дальше, насколько позволял свет, было видно, как они пересекаются, перетекают друг в друга — паутина. На дне пещеры еще стояла неглубокая вода — прилив не схлынул до конца. Митрей об этом знал, но выжидать не стал — слишком долог был путь до ведьмы и слишком мало времени. Он снял сапоги и закатал штаны, собрался с духом и шагнул. Холод морской воды ошпарил стопы, Митрей вскрикнул, поднял одну ногу, как цапля, и обвел пещеру факелом. Стены были в выщерблинах, сколах, местами в меловой породе застряли раковины и скелеты древних рыб, но знака он не видел. В отчаянии, чуть не плача от боли в ногах, Митрей крутился во все стороны, совсем теряя ориентир, пока свет факела не осветил блестящие вкрапления пирита в одной из стен. Митрей поднял глаза под потолок и со всей четкостью увидел искусно вырезанное в камне дерево, где за мгновение до этого, он мог поклясться, ничего не было, кроме трещин. Проследив направление двух нижних ветвей, Митрей, собравшись, понял, откуда он пришел, — тот ход шел на подъем, воды в нем не было, — и бросился вперед. Шлепая босыми ногами, он выбрался на сухую тропу, растер окоченевшие ступни портянкой и обулся. Вновь осмотрелся и уже почти без промедлений нашел очередное дерево. Так, перебежками от лужи к луже, порой спускаясь в ледяную воду по колено, Митрей миновал большую часть пещер. В последний раз ему пришлось разуться, когда вдали послышался шум и эхо голосов. Стянув подбитые гвоздями сапоги с наборным каблуком, он на носках беззвучно двинулся дальше. Вскоре из дальней камеры забрезжил свет. Митрей погасил факел в луже и в отсвете пошел, моля богов, чтобы стук его сердца не привлек внимание врага. И наконец увидел в полумраке узкий ход, ведущий вправо, откуда потянуло пряным духом леса: прелой листвой и мокрой от недавних кратких снегопадов почвой. Комендант был прав: в такую дырку сам он, и до того не тощий и раздобревший взаперти, попросту не пролез бы. Даже Митрею, стройному, но широкоплечему, удалось это с трудом. Он выполз на поверхность, окончательно разодрав на животе парчовый привезенный из дворца камзол, затем втянул мешок, в который предварительно сложил дубленый меховой жилет и плащ — он предпочел надеть их вместо поддоспешника, что был хоть и теплее, но ему не по размеру. Стуча зубами, Митрей оделся и присел на корточки за облетевшим терном. Лишь этот куст, сосна, большой валун и три десятка шагов отделяли его от крайних палаток, меж которых прохаживались люди. И несколько часов пути до ведьмы, который пешему и за день не пройти. Дождется ли лекарства комендант? Перед глазами встало его мучительно скривленное лицо, покрытый испариной лоб. Митрей прикрыл глаза, чтобы собраться с духом, поднялся медленно, не потревожив ни единой ветки, предусмотрительно освободился от вцепившихся шипов и двинулся вдоль пляжа через лес. Его вел запах — издалека отчетливо тянуло навозом. Три лошади, расседланные, но в уздечках, снимали мягкими губами сухие ягоды с шиповника. Их седла были сложены рядом друг на друга. Впервые Митрей пожалел, что с детства брезговал конюшней. Он не умел седлать, не разбирался в сбруе. Он даже не уверен был, что сможет ехать без стремян, — но размышлять об этом было некогда. Из-за деревьев вышел невысокий человек и направился к воде, как видно, вымыть котелок, болтавшийся в руке. Он не заметил замершего за шиповником Митрея, но как надолго? Стоит приблизиться к лошадям — и те заржут, почуяв чужака. Карниец с котелком был безоружен, но другие! Поодаль слышался их гомон и многоголосый смех, там пахло дымом и печеной рыбой. Их здесь десятки! А Митрей один. Никчемный жалкий принц, на что он согласился! В отчаянии он рванулся через куст, не думая о шуме. Лошади отпрянули, заржали. Карниец дернулся, вскочил, отбросив котелок. Он вскрикнул и по глупости, должно быть, кинулся к Митрею, раскинув в стороны пустые руки. И захлебнулся кровью, когда тот, вышколенный на промозглой тренировочной площадке, не думая, ударил в горло, прерывая крик. Застывший взор зеленых глаз навеки врезался Митрею в память — совсем мальчишка, карнийцу было лет пятнадцать. Должно быть, он и не был воин, а конник или повар при отряде. Об этом Митрей размышлял уже в дороге, под свист морского ветра в ушах. Под задом билась мощная спина карнийской лошади. Он выбрал вороную — не за масть, а потому что та стояла ближе.