Карниец

Нянька, посмеиваясь, называла его карнским дельфином — так хорошо он плавал. Пожалуй, это было все, в чем маленький Митрей преуспевал. Он вспомнил ласковое море: мелкое на отливе, серебрящееся в свете дня. Кормящее Западный Карн океаническое течение Угмарро не достигало берегов Атраки, но солнце прогревало тамошние бухты до дна. Угмарро… Митрей встрепенулся и открыл глаза. Теплые воды течения после ледяного устья Мер-Дунго показались горячими. Как далеко его отнесло от берега, если лица уже коснулись пальцы океана? Митрей с трудом повернул скованную шею и глянул на восток. В дыме над обрывом едва виднелась Дунг. Солнце стояло высоко, палило щеки — давно был день, часы прошли, пока он дрейфовал. Плечо ломило, стоило им двинуть, кисть немела, намокший плащ душил. Митрей прикрыл глаза, вздохнул несколько раз и тяжело перевернулся на живот. Он должен выплыть, и сама природа Карна ему поможет: река толкала воду прочь, Угмарро — прибивало рыбу к берегам. Держась его горячих струй, Митрей поплыл. Ему была послушна только правая рука, и оттого его болтало. Скинуть бы плащ и ножны, но что там ждет на низком берегу, какой прием? Явиться безоружным и раздетым не хотелось. Прошло немало времени, когда, едва живой, он выбрался на отмель. Сел на заиленный песок и безнадежно замотался в промокший плащ. Затем решил подняться на залитый тусклым солнцем холм и обогреться. Хватаясь за пучки травы и утопая в скользкой вязкой глине, Митрей взобрался наверх. Он заставил себя снять рубаху и дубленый жилет и развесил их на ветках голого куста, чтоб ветер просушил, пока ползущая с востока туча не опрокинулась новой водой. И, стуча зубами, осмотрелся. Западный Карн предстал ему во всей красе: вокруг, насколько холм позволил разглядеть, виднелись топи — низинный левый берег Мер-Дунго был насквозь пропитан водой. Под хмурым светом дня слюдой блестели мелкие озерца и лиманы, их разделяли перелески, камыши, терновник. И ни души. Ни звука. Только ветер и шум волн. И дым на севере, где догорала крепость. Митрей присел и как завороженный посмотрел на Дунг, где он нашел и дом, и счастье, но ненадолго. Слишком ненадолго. Слезы ошпарили глаза, в горле встал ком. В тот миг он вспомнил не о коменданте — просто не мог, одна лишь мысль о Гатто кромсала сердце в клочья, и разум был не в силах переносить эту боль. Он закрывался, защищаясь, сохраняя остатки воли, чтобы не рухнуть в бездну горя. Он вспомнил принца Никарда — о боги, императора! Узнает ли он о предательстве любимого кузена? Станет искать? Или сочтет погибшим, затерявшимся среди обугленных тел гарнизона? Лучше бы так. Митрей Галиарид погиб для Галиарда. То, что осталось от него, — жалкая тень в промокшем плаще — сидело на холме среди болот родного Карна. Митрей огляделся, вспоминая слова Хаиры: «Это твоя земля, возьми!» — и рассмеялся. Громко, в голос. Он хохотал безумным диким смехом, хватаясь за волосы и катаясь по земле, пока размокшая от дождей почва не забилась в рану и не ожгла до стона. Ему не выжить здесь: без пищи, без огня и без воды. Митрей облизнул сухие губы — на них осталась горечь морской соли. После потери крови жажда была мучительна. Озера, заводи манили, словно демон, непреодолимо, но Митрей помнил строгий нарок коменданта: не пить стоячей воды, иначе — смерть от хвори в луже своего зловонного дерьма. И потому, пока был в силах, он пошел. Куда глаза глядят, но прочь от побережья, к далеким взгорьям, в надежде отыскать среди камней ручей или родник. К вечеру путь стал суше, и волочащиеся ноги перестали застревать в глине. Запнувшись о камень, Митрей упал и, обессиленный, долго не мог подняться — смотрел, как среди серых облаков зажглась звезда. Он задремал, должно быть, а когда проснулся, сумрак сгустился, а небо, так и не пролившись, расчистилось. Западный край горел закатом, а на востоке уже властвовала ночь. Митрей сидел, согнувшись, и смотрел на точки звезд бездумным пьяным взглядом. Тело не слушалось и занемело, уже не ощущало ни холода, ни боли — лишь смертельную усталость. Он вздрогнул и судорожно облизнул шершавый рот, когда на темно-синем небосводе увидел струйки дыма над невысокой горой. Тонкие, словно ленты, — так дым выходит из печных труб. Жилье! А значит, там была вода. Митрей поднялся и, упираясь в ножны, как на посох, побрел по склону. Стараясь не шуметь, он подобрался к крайнему двору и спрятался в кустах. Сплетенный из законопаченных травой и глиной жердей, дом ничем не отличался от крестьянских домов в Мер-Куте. Свет не горел, однако из приоткрытой двери пахло очагом и пищей. От сарая несло конюшней, внутри блеяла коза. Оглядевшись, Митрей на полусогнутых скользнул в темный двор, надеясь отыскать колодец или войти в дом и украсть еды. Он отпрянул, когда в свете внезапно ослепившего огня истошно завизжала и отскочила, расплескивая молоко из горшка, низкая тень. — Лаи́та! — закричал ребенок, отступая. Девчонка: за головой метались пушистые косы, в темноте, как угольки, горели глаза. Лет девяти. Митрей поднял руки, через боль отняв от меча, и хотел заговорить, но дыхание перехватило: к горлу прижалась сталь. Он замер, не разгибаясь, а мечник, не убрав клинка, плавно обогнул его и показался справа. Вот проклятье, его пленила женщина! — Позарился на дитя, ублюдок? — прошипела она по-карнийски и прижала меч так плотно, что Митрей не мог сглотнуть, не оцарапав кожу. Он едва замотал головой и скосил глаза на меч. Карнийка будто поняла его молчаливую мольбу и отодвинула лезвие. — О чем ты, почтенная… — с трудом подбирая слова, прохрипел Митрей. — Женщин Дактаса вы теперь боитесь, верно, галец? Поди-ка, испорти меня — а, нет, не можешь! — она стиснула зубы, и ее молодое лицо исказила злоба. — Теперь пришла пора охоты на малолетних дочерей? Какие же вы мрази, противные самой природе мужской… Она смотрела с таким отвращением, что до Митрея стал доходить смысл ее слов. — О нет, я не галец и не хотел портить твою дочь! — искренне воскликнул Митрей. — Я не хочу ни ее, ни тебя, поверь! Девушка нервно усмехнулась и спросила издевательски: — Чего же тогда ты ищешь в этом селении и в моем дворе? — Воды. Дай мне воды, — выдохнул Митрей и упал ей под ноги без чувств.

***

Он потерял счет времени. Отдав последние силы на путь до Дактаса, истощенное тело Митрея сдалось лихорадке. Он метался в жару, должно быть, не один день. Они сменяли друг друга: то ясные, солнечным лучом через плетеные ставни скользящие по чистому полу, то хмурые, серые, как туча, то дождливые, пахнущие влажной землей и мокрым козьим пометом. Когда Митрей окончательно пришел в себя, снаружи шел снег — талыми снежинками он упал с запорошенных плеч вошедшей хозяйки и мокрыми пятнами остался на досках пола. — Должно быть, последний снег. Пора бы и весне приходить, — отряхнув непокрытую голову, сказала она, ни к кому не обращаясь, и перевела взгляд на Митрея. — Очнулся? Тот, притворяясь спящим, не раз рассматривал ее: молодая, немногим старше двадцати, невысокая и узкоплечая, она, однако, обладала силой в крепких руках и крупных бедрах. Волосы имела довольно светлые для карнийки: почти русые, цвета мокрого песка, с золотом в прядях, глаза желто-зеленые, как у кошки, а кожу смуглую — быть может, тоже была полукровкой. — Спасибо за уход, Лаита, — припомнив имя, слабо сказал Митрей. Та поджала губы. — Очнулся — так проваливай, проклятый галец. Не знаю, для чего с тобой возилась! — Я не галец, разве ты не видишь, — проговорил Митрей, присаживаясь. Лаита быстро глянула в лицо и, вскинув брови в сомнении, отвела взгляд. — Я из Мер-Кута. У него было много времени обдумать ложь. — Далеко занесло! — она пожала плечом, не отрываясь от перевязки его руки. — Как ты сюда добрался? На переправе давно стоят имперцы, а иначе от Мер-Кута не дойти — река не пустит. Благодаря коменданту Митрей хорошо знал карты. Лаита была права — ближайший мост, пересекающий Мер-Дунго и лежавший чуть не на полпути до Атраки, подчинялся имперцам. — Неблизкий путь для пешего ты предлагаешь, — он усмехнулся. — Нет, я попал сюда по морю. Меня подстрелили во время взятия Дунго — слыхала ли ты об этой победе? Лаита подняла глаза, кивнула. — Да. Слухи долетели с дымом. Митрей дернулся, когда она резко оторвала присохший бинт, и продолжил: — Я упал в реку. Мер-Дунго вынесла меня на середину моря, а там Угмарро подхватил и бросил на ваш берег. Я шел от него наугад, пока не увидел дым из твоей трубы. — Что ж, то похоже на правду — Угмарро вечно выносит всякий мусор к нашим берегам, — она подняла подбородок, лицо напряглось, скулы стали острее. — Так ты не галец? А это что?! Она резким движением выдернула наполовину из ножен висящий на ее бедре Онгарро и показала отчеканенную на плоском навершии розу Галиаридов. — Я отнял меч, — ни на мгновение не поколебавшись, ответил Митрей, — у одного из гальцев в крепости. За миг до того, как всадил ему в живот. Хороший меч, он лучше старого, который я в суете битвы потерял, — он помолчал, глядя в ее недоверчивые глаза, и добавил: — Я сошлифую герб. Если вернешь мне меч, — он протянул руку и впервые за день сказал правду: — Я ненавижу этих гальцев так же, как и ты. — Об этом я подумаю, — она мягко оттолкнула его руку и отошла, прижав к груди ворох бинтов. — Как твое имя? Ты мне так и не сказал. — Трей, — не рискуя называть знатное имя, что опять могло быть узнано, сказал Митрей. — А родовое? — Онгарро. Не родовое — так прозвали меня друзья. А род свой я не знаю — я сирота. — Вот как. — Лицо Лаиты смягчилось, стало милым, в движениях на смену воину пришла хозяйка. — Ладно, Трей Онгарро, ложись пока, я приготовлю пищу. — Спасибо! Митрей улыбнулся и с облегчением упал на соломенную подушку. В тот день он смог подняться и сесть на кухне. За длинным, рассчитанным на дюжину человек, столом они сидели втроем: во главе — Лаита, а друг напротив друга Митрей и девочка. Сегодня он впервые с той встречи разглядел ее. Она была похожа на Лаиту, но волосы темнее и немного вились, кольцами ложились на виски. Глаза, как вишенки — большие, карие, — внимательно смотрели из-под узких бровей. — Ее зовут Каиса, — заметив его взгляд, представила Лаита и обратилась к девочке: — А это Трей, так можешь его звать. Митрей чуть улыбнулся, а девчонка еще ниже опустила лицо. — А где твой муж, — осторожно спросил Митрей, — ее отец? — Я незамужняя, — резко ответила Лаита. — Каиса мне не дочь. Племянница, дочь брата. Брат погиб в битве, защищая деревню. Давно. — А ее мать? — А мать… — она глянула на девочку и прикрикнула сварливо: — Каиса, ты доела? Так сходи к козе! — и рассказала тихо, когда та ушла: — А мать ее пропала: ушла и больше не вернулась. Должно быть, догнивает где-то под утесом. Горе ее было велико. С тех пор с Каисой мы остались вдвоем. — Сочувствую вашим потерям, — сказал Митрей. — Жаль, что ваш дом так опустел. — Не только наш. Не знаю, как в Мер-Куте, а в Дактасе словно мор прошел, — она наморщила лоб с горечью. — Уж сколько лет идет война и косит жизни! Нас больше некому защитить, и оттого женщины сами взялись за мечи. Мы упражняемся и ходим в дозор. Мы охраняем деревню, стариков, детей, последний скот. Те, что слабее, рубят хворост, удят рыбу, охотятся. — Мужчин так мало? — ошеломленно спросил Митрей. — Их нет. Ни одного. Ты первый, кого я вижу за последний год, не меньше. И потому я не могу поверить, что ты не галец, — Лаита пронзительно посмотрела в глаза. — И не пришел сюда насиловать и жечь. — Я не таков, — выдержав взгляд, сказал Митрей. — Клянусь. Я отплачу за доброту, Лаита, за кров, за пищу. Она отпрянула. — Посмотрим. Сегодня мой дозор — я командир отряда, мне надо уходить. Каису отведу к соседке. Ты можешь оставаться здесь, пока ты нездоров. И я надеюсь, ты меня не обнесешь. — А мой меч? — спросил Митрей вслед. — Пока побудет у меня! — не оборачиваясь, Лаита взмахнула ладонью, а затем демонстративно перевесила ножны Митрея на правое бедро, а на левое приладила собственный короткий клинок.