Карниец

На следующий день Митрей, баюкая раненую руку на перевязи из льняного полотенца, накинул на плечо свой сложенный в углу жилет и впервые вышел из дома. Он встал на пороге и полной грудью набрал свежего воздуха, такого вкусного, что не надышаться. Пока он валялся в душной протопленной комнате, пришла весна. Она сияла в ослепительно-голубом небе, стучала по макушке редкой для Карна капелью, переливалась птичьим многоголосьем в голых садах. На мокром песке во дворе еще виднелись синеватые кучки тающего снега, но на солнечных местах уже пробивалась первая трава, и серая козочка, сбежав из сарая, щипала ее с голодной жадностью. — Каиса! — позвал Митрей. Он знал, что днями в доме оставалась лишь девочка — слышал ее шорох и тихое пение за дверью, замечал ее фигурку, подносившую ему, лихорадящему, воду. Каиса тотчас вынырнула из-за сарая с пучком примул в руках. — Хочешь есть? — глядя чуть исподлобья, спросила она и деловито обтерла свободную руку о длинный фартук под распахнутым тулупчиком. — Нет, хочу погулять. Где твоя тетушка? — Лаита в деревне, у дома нидара. Можешь там ее отыскать. — Отыщу, — согласился Митрей и, улыбнувшись, предложил: — А может, ты меня проводишь? Каиса хмуро глянула из-под бровей и буркнула: — Нет. Дел полно. И окинула солнечный мир за плетнем таким тоскливым взглядом, что Митрей понял: она сердится не на него. Он вернулся в дом, скрипя зубами от боли, надел жилет и, хотя и задубевший, скукоженный после морской воды, но вычищенный и проветренный плащ. Затем отыскал Каису на заднем дворе. Напевая, девочка обламывала у молодых деревьев нижние ветки и мазала жидкой глиной стволы. Не знакомый с садоводством Митрей с любопытством понаблюдал за ней, прежде чем отвлечь. — Скажи хоть, куда идти, где этот дом? Каиса вздрогнула от неожиданности и брызнула глиной с соломенной кисти на украшенный незамысловатой вышивкой фартук. — Ну вот, стирать теперь, — проворчала она и будто нехотя ответила: — Иди за калитку, потом налево обогни. И вдоль утеса, там поймешь. Дойдешь туда, где много домов, там иди вглубь… Договаривала она уже на улице, забегая вперед и размашисто указывая дорогу. — Ладно, — будто опомнившись, Каиса остановилась у поворота на краю деревни и шмыгнула носом, — я вернусь, а ты иди. А если увидишь там мальчишек — рыжих, близнецов, — скажи им, что они дураки! Она махнула кулаком воображаемым близнецам и опрометью побежала домой, оставив Митрея удивленно посмеиваться. Он пошел, как объяснила Каиса, вдоль протяженного обрыва, держа его по правую руку, до тех пор, пока улица не свернула в деревню. Прежде чем последовать по ней, Митрей подошел к краю и глянул с высоты: внизу, прячась под пучками прошлогодней травы, шумел едва заметный ручей. На Карне не ложился снег и таять было нечему, оттого реки, подобные этой, не поднимались по весне. Однако русло могло переполняться под проливными дождями, и тогда ручей превращался в бурный поток, сносящий все на своем пути, — об этом говорили загромождавшие узкое место ветки и целые отшлифованные водой стволы. Забитые прошлогодней листвой и прелым мхом, они превращались в нерукотворною запруду, перед которой вода застаивалась и искала иного выхода, разливаясь вширь и подпитывая и без того сырую низину. «Русло надо чистить», — пришла в голову мысль, воспитанная не на опыте, но на прочитанных в обучении книгах. Ручью, что приносил к Дактасу чистую воду, следовало дать свободу — и здесь, и выше по течению, до самого истока. Однако в селении, где даже за оружие приходилось браться девушкам, некому было вытащить бревна из ущелья, в которое и спуститься-то было непросто. Деревня была похожа на Мер-Кут и казалась большой. Плетеные дома — приземистые и широкие, на несколько комнат, с пристроенными сараями и сенниками, облепляли плоскую вершину горы со всех сторон. Издали были видны разделяющие дворы серые улицы, из-за неровного склона извитые, как змеи, и сплошные кроны садов — голых пока, но уже подернувшихся дымкой набухающих почек. Народ тоже был похож: снующая по улочкам детвора, во дворах и у заборов — сгорбленные старики. И женщины: развешивающие белье и выгоняющие скотину, копающие огороды и двуручной пилой на пару разделывающие дрова. В Мер-Куте тоже не было видно мужчин, но дух их незримо присутствовал, и стоило случиться беде — войско призвали. Дактасу не на кого было надеяться, и Митрей сразу почувствовал тягостную обреченность в сумрачных и усталых лицах. И смешанное со страхом изумление в обращенных на него взглядах. — Я ищу дом нидара! — крикнул он женщине средних лет, что забралась на конек ближайшего дома и сосредоточенно стучала молотком по крыше. — Не подскажешь, куда идти? Та нехотя оторвалась от работы и смерила взглядом. — Туда, — она указала молотком и подозрительно сощурилась. — А ты откуда здесь, парень? Чей будешь? — Я гость Лаиты, — поспешно заверил Митрей, вспомнив меч на горле. — Знаешь ее? — Лаиту? Конечно, — женщина удовлетворенно кивнула и вновь принялась за ремонт. Он увидел Лаиту издали, приблизившись к большому дому с наглухо закрытыми ставнями. Горделиво выпрямившись, та сидела, подогнув колено, на большом камне с краю песчаной площади и руководила проходящей там тренировкой. Как и все женщины здесь, она была одета в сыромятные штаны, сапоги, рубаху и безрукавку из толстой седельной кожи с металлическими заклепками, которая издали хоть и походила на кожаный доспех, но, конечно, им не являлась. Женщины упражнялись в фехтовании на палках, и звонкий стук сухого дерева эхом отражался от горы. Они выглядели нелепо: мягкие в очертаниях и движениях, вчерашние хозяйки, прачки и пастушки — по крайней мере, так на первый взгляд показалось. Картину дополняли их странные приемы боя. — Вы сами придумали такую технику? — спросил Митрей, присев рядом с Лаитой. — Или кто-то так научил вас? — Что-то не так? — та резко обернулась, кошачьи глаза вспыхнули. Митрей не решился указать на ошибки — кто знает, не выдаст ли он своей манерой биться место, где получил навык. С карнийским боем он не был подробно ознакомлен, а в пылу битвы разве до того? Но когда худенькая девчонка едва не вывихнула запястье, отбивая град беспорядочных ударов соперницы, палкой не фехтующей, а будто выбивающей половик, Митрей не выдержал. — Ей несподручно так отражать атаку, — тихо проговорил он и кивнул на вновь схватившуюся пару. — Она легкая, а другая берет весом. Этой же нужно проявить скорость и увернуться. Очевидные для опытного глаза вещи могли быть непонятны, пока не знаешь, куда смотреть. В Дунг комендант открыл Митрею глаза на бой. То, что несколько лет не мог вложить в его одурманенную голову учитель при дворе, Гатто удалось за пару месяцев. Его вдумчивое терпеливое наставничество изменило вчерашнего принца, лишило страха неуверенности, наполнило руку силой. Сколько раз Гатто спас ему жизнь: не прямо, но своими уроками? Вовремя сказанным мудрым словом, одним только добрым взглядом. И кто знает, сколько раз еще спасет. Горло задрожало, глаза заслезились. Митрей потер их и закрыл ладонью, будто прячась от порывов ветра, когда Лаита обратилась к нему: — Ты хороший мечник? — она сощурилась и пристально на него посмотрела. Скрывая печаль, Митрей рассмеялся. — Не думаю! Нет. Просто я сам не так давно был легче всех, с кем меня сводил поединок. И так меня научили. — Если захочешь показать, — она глянула на его подвешенную на полотенце руку и исправилась: — Когда сможешь показать — я посмотрю.

***

— Бережешь руку! — выкрикнула Лаита и, вынуждая развернуться в неудобную позицию, ударила всей доступной мощью, вновь пробивая защиту. От ее резкого выпада Митрей потерял равновесие и предпочел упасть на задницу, сдаваясь. Он отбросил палку, заменявшую в Дактасе тренировочный меч, обхватил согнутые колени и запрокинул лицо. Горячий солнечный луч лег на щеки, заставил прикрыть веки. Дело шло к лету, сады отцветали, с высокой вишни над головой срывались белые лепестки и, будто снег, кружили в небе. — Все еще бережешь руку! — ворчала рядом Лаита. — А с ней и всю левую сторону. Митрей, прищурившись на один глаз, глянул и отмахнулся. — Конечно, ведь у меня рана, — он провел пальцами по плечу, где под рукавом полотняной рубахи чувствовалась сухая повязка. — Да нет там уже никакой раны, мне-то не рассказывай! Лаита присела рядом на корточки, сложила локти на коленях. Удивительно, как мужской наряд влиял на девушку, вынуждая принимать несвойственные позы, — дома, управляясь с хозяйством в крестьянском платье, Лаита держалась иначе, будто возвращаясь к своей истинной натуре, от которой жизнь силой заставляла отказываться. — Ладно, — миролюбиво согласился Митрей, но не преминул уколоть, ведь втайне его задевало, что не он учит девушку, как собирался, а наоборот: — Но не думала же ты, что я буду драться с тобой в полную силу? То было бы странно, ведь ты ростом мне до подбородка не достаешь. Лаита цокнула с усмешкой и тоже села на землю рядом. — И что ты все так гордишься своим ростом, будто главным достижением? Поди, ты был мелким мальчонкой и тебя за это дразнили? — Ха, угадала! — Митрей с улыбкой развел руками. Он и правда был маленьким и щуплым в детстве и отрочестве и прилично вытянулся лишь перед самой ссылкой в Дунг, а там еще немного подрос — так, что доспехи от погибшего солдата стали ему наконец впору. Теперь Митрею исполнился двадцать один год — может, уже исполнился, а может, через неделю или две — без галнейского календаря и солнечных часов он сбился со счету, да и так ли был важен конкретный день? Его двадцать первая весна истекала, а значит, больше он не будет расти, разве что вширь. Митрей окончательно стал мужчиной, не юнцом, по меркам всех народов Империи, в каком конце ни спроси. Но чувствовал ли он себя так? Или внутри оставался все тем же растерянным мальчиком, готовым хвататься за взрослую руку? Нянька, дядя — Его Императорское Величество, Гатто… — никого рядом не осталось. Он всмотрелся в молодое лицо Лаиты и спросил, предполагая ответ: — Сколько тебе лет? Та резко обернулась, бросила ковырять теплую землю каблуком, качнула головой. — Много. Не видишь разве? — и отвела взгляд, словно смутившись. — Не вижу. Так сколько? — Почти двадцать пять, — глядя перед собой, ответила Лаита и зачем-то добавила, усмехнувшись: — Я засиделась в девушках, а теперь уж совсем поздно. Но не жалею! Она вновь стала бить сапогом в землю, поднимая пыль. Митрей не угадал: он думал, что они ровесники. Что ж, в дамах он совсем не разбирался. — А тебе сколько, Трей? — помедлив, спросила Лаита. — Я не знаю, — ответил он небрежно и откинулся на правый локоть, вновь поднимая взгляд к парящим в небе лепесткам. — Я ведь сирота, некому было мне сказать. Должно быть, столько же. Лаита вдруг резко подскочила, встряхнув косой, и бодро сказала: — Ну хватит валяться, идем! Поможешь мне, раз ты такой высокий? — в ее веселом голосе послышалась усмешка. — Чем помочь? — Митрей тоже поднялся и встал рядом, нарочито склоняясь над ней. Лаита рассмеялась, вынырнула из-под его тени гибким движением и первой пошла по тропе. — Перетряхнуть сено на сеновале над конюшней! — крикнула она на ходу. — Умеешь это делать? Митрей помедлил, размышляя: признаться или лучше будет соврать? Но Лаита, видно, и не собиралась дожидаться его ответа — свернула и исчезла за цветущим кустом.

***

С тех пор Митрей во всем ей помогал. Почему нет, если ранение затягивалось, оставляя на коже темный, словно слива, шрам, а силы с каждым днем прибывали. — Дай ему сыра, — однажды за ужином приказала Лаита и проворчала: — Ест, как медведь после спячки. — Мне хватит и каши, — сказал Митрей и жестом остановил подскочившую Каису. Он знал: сыра в подполе мало, а колбаса тут вовсе не водилась. Лишь козье молоко было в достатке да яйца, что каждому давались утром по два к каше. — Да ладно, вижу, с каким кислым лицом ты ешь. Должно быть, ты привык к другому, повкуснее, — Лаита всплеснула руками. Она не в первый раз заговаривала об отличающихся от их уклада привычках Митрея, и тому оставалось лишь гадать, чем выдал себя: словами, жестами? А может, все пошло с тех пор, когда под ее хохот он с головой засыпал себя сеном, не справившись с вилами. Что ж, сегодня подозрения хозяйки были ложны — заправленная маслом каша на молоке после лошадиного овса без соли, каким они питались в Дунг, казалась ему королевским блюдом. — Каша хорошая! — заверил он. — Добавь еще! Каиса с готовностью выскребла в его пустую тарелку все остатки из горшка. — Хм, надо было больше зерна посеять, — заметила Лаита. — Теперь уже поздно? — спросил Митрей. Ему понравилось сеять — куда приятней, чем ходить по грязи за плугом. — Уже поздно. От тепла почва просыхает — зерно не разбухнет и не проклюнется. Митрей кивнул, запоминая. Он с удивлением обнаружил у себя склонность к земледелию. С детства ему нравилось наблюдать за природой, ее переменами и законами: как распускаются цветы, растут и зреют плоды, как птицы вьют гнезда и по очереди кормят птенцов. Но чтобы его захватило крестьянство — это было странно! Его и не учили никогда этой науке. Отец был безразличен даже к прославившему Карн виноделию, что говорить про скучные поля и огороды. Императора тоже не слишком интересовало что-то, кроме политики и войн. Следить за продовольствием было поручено другим. Митрей, наверное, мог бы быть из них. Хлебнувший голода, теперь он осознал: зерно и мясо были для людей важнее имперской власти. Будь он советником, он подсказал бы отвести войска. Вернуть мужчин в дома по обе стороны Южного моря. Засеять опустевшие поля, обрезать виноградники. Дать людям пищу, дать им мир… — Трей Онгарро! — прохладная рука внезапно коснулась пальцев. Он вздрогнул, посмотрел в глаза. — О чем ты думаешь? — спросила Лаита изумленно. — На тебе нет лица, ты и про кашу забыл! — Да так, вспомнил кое о чем… — Немало у тебя воспоминаний, — она качнула головой, обиженно поджала губы. Чтоб не придумывать каждый раз новую ложь про Мер-Кут, еще при первых разговорах Митрей сказал, что был наемником, не местным, жил всюду и нигде, а когда в глазах Лаиты вспыхнуло любопытство, отрезал: «Я не хочу об этом вспоминать!» — и тем навсегда отсек возможные расспросы. Она смирилась, поняла, но недовольство не скрывала.

***

Дни шли за днями, Митрей совсем окреп. Скинув от жары рубаху, он загорал на поле с тяпкой, рубил дрова на зиму, таскал воду. И вместе с женщинами тренировался, учил их, но и сам учился, перенимая что-то для себя. Навык понадобился вскоре. В ту ночь с дозором вышел другой отряд. Лаита и часто таскавшийся с ней Митрей спали дома, когда из леса под горой раздался звук рога. Тотчас впотьмах мелькнула светлая сорочка — Лаита вбежала в комнату. — Налет! — крикнула она. — Надо идти на подмогу. Митрей продрал глаза и бросился за ней, поспешно нацепил на пояс ножны. Лошадь была одна — немолодая серая кобыла, что против правил выполняла всю работу: пахала в поле, запрягалась и служила боевым конем. Лаита, не раздумывая, вскочила в седло и ускакала, а Митрею оставалось лишь бежать следом, в лунном свете запинаясь и плутая. Когда он достиг леса, рог уже молчал, но схватку было слышно: по звону стали, крикам, стонам. Митрей чуть отдышался и выскочил из зарослей с мечом наперевес. Дозор застал чужаков на дороге. Одетые в знакомые Митрею доспехи, те не скрывали принадлежность и намерения. Дактас, должно быть, не имел никакой ценности, раз до сих пор не был захвачен, но грабить обнищавшие деревни имперские отряды приходили регулярно. И раз случилась битва, значит, подобру уходить они не согласились. Однако им пришлось. Численным преимуществом селянки обратили большинство солдат в бегство. Но Митрей, что в каждой роже под галнейским шлемом видел Нарраса или Малкера, успел пощекотать их шеи. Он знал доспехи, знал их уязвимые места. Однако воин в полотняной рубахе — плохой противник для закованного в сталь имперца, и Митрею чудом удалось не пострадать. Бурлящая по венам кровь сделала его быстрым и яростным. Он так отчаянно махал мечом, что солдату оставалось лишь парировать, но не нападать. Пока Митрей не сделал роковой обманный выпад и с силой не вогнал меч под его горжет. Другим дозорным повезло меньше. В грязи дороги меж имперцев остались и карнийские тела, Лаиту ранили. Она отрывисто дышала, произнося имена павших, и зажимала рану под ключицей, а между пальцев бежала кровь. Митрей с силой отдернул ее руку и разглядел глубокий разрез — клинок легко рассек плотную кожу безрукавки. — Это не доспехи — дрянь! — в сердцах сказал он дома, прижигая рану крепкой зекой. В ответ Лаита только зарычала сквозь зубы. — Нужны другие — кованая сталь. — Где ее взять? — выдохнула она зло. — Кузнец кует доспехи, — сказал Митрей очевидное и, видя, как ей неудобно перетягивать себя самой, повторил: — Дай я перевяжу! — Нет! Лаита сверкнула глазами и прикрыла ладонями заметную через тонкий лен сорочки грудь, а затем начала, шипя и морщась, перематывать себя бинтом наискось, через подмышку на плечо, однако натяжение вышло плохое и платок на ране не держался. Когда он вылетел из-под бинта на пол, Лаита сдалась. Бинтуя, Митрей вспомнил коменданта — тот тоже не давал себе помочь, скрывая тяжкое увечье, как Лаита — свою грудь. Память засасывала, и стоило подумать о Гатто, как разум уносился прочь отсюда, в те дни. Будто сквозь пелену Митрей расслышал слова: — У нас здесь кузнеца отродясь не было! — Но где-то же он есть, — нехотя вынырнув из воспоминаний, глухо сказал он. — В Мер-Арке. Слышал о таком? Мы называем его городом — он больше деревень и там живут ремесленники. Есть там и кузни. Но у Дактаса нет денег на доспехи, — она глянула исподлобья. — А у меня есть, — Митрей сложил руки на груди. — И я хочу доспех. Укажешь мне дорогу? Наутро он пересчитал монеты в потертом бархатном мешочке, что отдал ему перед смертью комендант, — все были целы, ни одна не утонула и не была украдена. Обыскивая лихорадящего Митрея, Лаита забрала лишь меч, и то на время, а кошель не тронула. Быть может, брезговала прикасаться к имперскому серебру, хотя Митрей не слышал, чтобы после мятежа на Карне стали чеканить свою монету, — если то и было, она не получила распространения, и все, как встарь, расплачивались «розами». Как видно, у карнийской девы из глубинки просто оказалось больше чести, чем у имперских солдат, за выпивку и колбасу убивших командира. — Тебя сопроводить? — спросила Лаита, когда Митрей уже сидел на лошади. Хотя минутой раньше она рассказала, что до Мер-Арка дорога безопасна — имперцы не гуляют в той стороне, гарнизон города их сдерживает, — в глазах читалась тревога. Быть может, опасалась, что не увидит больше своей серой кобылы? Митрей усмехнулся под нос. — Боюсь, дозорные могут принять тебя за гальца — не слишком ты похож на наших, — неуверенно пояснила Лаита. — Да и твой говор не таков. Вот как! Ни разу прежде она о том не говорила. Что ж, это было резонно, но тащить в путь раненую, пешим шагом, Митрею не хотелось. К тому же он не хотел раскрывать своих намерений раньше срока. — Возьму Каису — пусть она подтвердит! Тебе-то лучше оставаться здесь, нести дозор, — Митрей был уверен: долго отдыхать она не станет. — Что скажешь? Вопрос был обращен к Лаите, однако из-за спины ее выскочила невесть откуда взявшаяся здесь Каиса и закричала: — Я согласна! Когда спустя пару минут, одетая в светлое платье и дорожный плащ, Каиса выбежала из дома, глаза ее горели, а в руке сияла одна монета. За ней, прихрамывая, поспешила тетка, помогла влезть на лошадь впереди Митрея и помахала вслед.