Путь к тьме

Прошло три недели с той ночи, когда Коллеи проснулась вампиром. Три недели в подземной лаборатории, куда не проникал солнечный свет. Или пять? Или шесть? Она начала терять счёт дням где-то после второй, когда поняла, что здесь не видно ни рассветов, ни закатов — только тусклый жёлтый свет масляных ламп, которые Дотторе зажигал, приходя, и гасил, уходя. Лаборатория стала её миром. Полки вдоль стен заставленные реагентами, солями серебра, экстрактами трав, названия которых она помнила ещё с лекций. Хирургический стол в центре холодный, стальной, с ремнями, которые пока не использовали, но само их присутствие заставляло ёжиться. Кушетка в углу, служившая ей постелью, и маленький столик рядом, где она аккуратно складывала те немногие вещи, что он ей выдал: расчёску, чистую одежду, пустую кружку из-под воды, которую её желудок всё равно не принимал. Она знала здесь каждую трещину в камне, каждый пузырёк, каждую царапину на полу. Знала, что в дальнем углу, за стеллажом с экстрактами, есть ещё одна дверь запертая, ведущая неизвестно куда. Знала, что водопроводная труба под потолком начинает гудеть каждый вечер, когда наверху, в академии, студенты расходятся по комнатам и включают воду. Знала, что если прижаться ухом к стене у кушетки, можно услышать далёкие голоса неразборчивые, приглушённые толщей камня, но всё же голоса живых людей, которым не приходилось прятаться в подвале и пить кровь из стеклянных бутылей. Но лучше всего она знала звук его шагов. У Дотторе была особенная походка, твёрдая, уверенная, но при этом почти бесшумная. Обычный человек не услышал бы его приближения. Но Коллеи больше не была обычным человеком. Она слышала, как поворачивается ключ в замке за минуту до того, как он входил. Слышала его дыхание в коридоре. Слышала, как его сердце живое, горячее, человеческое ускорялось, когда он приближался к её двери. И каждый раз, когда она слышала эти шаги, её мёртвое тело откликалось, не сердцебиением, нет, но чем-то похожим. Напряжением в мышцах. Волной тепла под кожей. Дрожью в пальцах. Только вот приходил он редко. Очень, очень редко. --- Первые несколько дней она провела в полубессознательном состоянии организм перестраивался, привыкал к новому существованию, и Дотторе проводил с ней почти всё время. Брал кровь, задавал вопросы, записывал показатели. Даже сидел рядом, пока она спала, она чувствовала его присутствие сквозь дрёму, слышала шелест страниц и скрип пера. Тогда он казался почти… заботливым. Но потом всё изменилось. — Я не всегда смогу быть рядом, — сказал он как-то утром (или ей показалось, что это было утро). — У меня лекции, заседания кафедры, обязательства перед академией. Вы же понимаете? Она понимала. Конечно, понимала. Он — уважаемый профессор, учёный с мировым именем. Его отсутствие в аудитории вызвало бы вопросы. Вопросы это подозрения. Подозрения это проверка. А проверка могла привести сюда, в потайную лабораторию, о которой не знал никто, кроме него. И теперь неё. Разумом она понимала всё. Разумом — да. Но когда проходило четыре, пять, шесть часов в полной тишине, нарушаемой только гулом труб и далёкими голосами за стеной, разум отступал. Оставалось только одиночество. Вязкое, густое, как патока, оно заполняло лабораторию от пола до потолка, пропитывало воздух, оседало на языке горьким привкусом брошенности. Она пыталась занять себя. Считала склянки на полках (триста сорок семь, включая пустые). Изучала этикетки (многие были на латыни, и она сама себе устраивала экзамен по переводу, вспоминая лекции). Пробовала медитировать, как учили на курсе по самоконтролю для полевых операций. Но мысли неизменно возвращались к нему. Где он сейчас? В аудитории, читает лекцию первому курсу? Сидит на заседании, поправляя очки и иронично улыбаясь чьим-то глупым предложениям? Обедает в преподавательской столовой, глядя в окно на тот самый лес, где она когда-то мечтала охотиться на вампиров? Вспоминает ли он о ней хоть на секунду? Или она для него просто образец в банке, о котором можно забыть до следующего эксперимента? От этих мыслей ей становилось тошно. Буквально тошно, вампирский желудок скручивало спазмом, хотя в нём не было ничего, кроме донорской крови, которую он оставлял ей каждые два дня аккуратными порциями в стеклянных бутылях. Два дня. Он приходил раз в два дня. Иногда раз в три. В первый такой длинный промежуток она чуть не сошла с ума. Бутыль опустела, желудок сводило от голода, а его всё не было. Она мерила шагами лабораторию, считая круги (сто двадцать семь от двери до дальней стены), пока не услышала наконец знакомый звук ключа в замке. — Прошу прощения за задержку, — сказал он, входя с неизменным подносом и блокнотом под мышкой. — Экзамены. Вы же помните, каково это. Она помнила. Когда-то она сама сидела в аудитории, склонившись над тестовыми листами, и мечтала, чтобы это поскорее закончилось. Теперь экзамены стали её врагом, они крали его время. — Выглядите бледнее обычного, — заметил он, ставя поднос на стол. — Пили кровь? — Закончилась вчера, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вчера? — он нахмурился, и его брови сошлись над переносицей. — Я оставлял порцию на три дня. Вы выпили всё за два? — Я… не рассчитала. — Или организм требует больше из-за стресса, — он уже взял блокнот и что-то быстро записывал. — Интересно. Надо скорректировать объём. И, возможно, проверить гормональный фон… Он говорил что-то ещё, о метаболизме, о скорости регенерации, о сравнительных анализах, но она уже не слушала. Она смотрела на его руки, записывающие данные, на его сосредоточенное лицо, на то, как свет лампы золотил его волосы… и ненавидела себя за то, как сильно ждала его прихода. За то, как отчаянно ловила каждое слово. За то, что готова была согласиться на любой эксперимент, лишь бы он побыл рядом чуть дольше. — Профессор, — перебила она, когда он закончил с записями и взялся за жгут для забора крови. — Вы можете… задержаться сегодня? Он поднял на неё глаза. В полумраке лаборатории они казались почти чёрными, и в них мелькнуло что-то, чему она не могла подобрать название. — Задержаться? — переспросил он. — Просто посидеть. Поговорить, — она сглотнула, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Я здесь целыми днями одна. Тишина… она давит. Я знаю, вы заняты, но… Она осеклась, понимая, как жалко звучат её слова. Бывшая охотница, мечтавшая истреблять вампиров, теперь умоляет человека побыть с ней. Какая ирония. Дотторе отложил жгут. Медленно, без обычной деловитости, подошёл к кушетке и сел рядом, не слишком близко, но и не на том расстоянии, что предписывали приличия между преподавателем и студенткой. — Вам одиноко, — сказал он. Это был не вопрос. — Да. — И вы ждали меня. — Да. Он помолчал, глядя на неё с тем самым странным выражением, которое она всё не могла расшифровать. А потом вдруг протянул руку и осторожно заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо. Жест был мимолётным, почти невесомым, но от него по всему телу разлилось тепло. — Простите, — сказал он тихо. — Я не должен был оставлять вас так надолго. Это… бесчеловечно с моей стороны. — Вы не обязаны сидеть со мной. У вас работа. — Работа, — повторил он с горькой усмешкой. — Да, работа. Но вы — не просто работа, Коллеи. Она замерла. Сердце — мёртвое, неподвижное не могло пропустить удар, но что-то внутри неё всё равно дрогнуло. — А кто я? — спросила она одними губами. Он не ответил сразу. Его пальцы всё ещё были у её лица, и он медленно, почти задумчиво провёл тыльной стороной ладони по её скуле, по щеке, спустился ниже — к подбородку. — Вы — моя самая интересная загадка, — сказал он наконец. — И моя самая большая ответственность. Я забыл об этом, погрузившись в рутину академии. Этого не повторится. Его прикосновения были лёгкими, почти дразнящими, и Коллеи чувствовала, как всё внутри сжимается от болезненной, голодной нежности. Ей хотелось податься вперёд, прижаться щекой к его ладони, попросить его остаться ещё хоть ненадолго, но вместо этого она сидела неподвижно, боясь спугнуть момент. — Что вы чувствуете сейчас? — спросил он. Это был всё тот же профессиональный вопрос исследователя. Но почему-то на этот раз он прозвучал иначе. Интимнее. Будто ответ интересовал его не только как учёного. — Тепло, — прошептала она. — От ваших пальцев. И напряжение. Как будто всё внутри сжимается. — Где именно? — Везде. В животе. В горле. В кончиках пальцев, — она коротко выдохнула, признаваясь в том, в чём не хотела признаваться даже себе. — Мне хочется, чтобы вы не уходили. Это… глупо, да? — Нет. Это человечно. — Но я не человек. — Вы им были, — Дотторе наклонил голову, разглядывая её лицо с тем самым жадным, учёным любопытством, которое она так хорошо знала. — И где-то внутри остаётесь. Ваши эмоции, ваши привязанности, ваша способность скучать и ждать это не вампирские черты. Это то, что делает вас уникальной. Он провёл большим пальцем по её нижней губе — медленно, почти невесомо. Коллеи перестала дышать. В прямом смысле — вампирское дыхание, всегда машинальное, на секунду остановилось. — Вы дрожите, — заметил он. — Здесь холодно. — Нет, — он чуть качнул головой. — Не поэтому. Ваше тело реагирует на прикосновения. На близость. На меня. Она ничего не ответила. Да и что тут было говорить? Он читал её как открытую книгу. И от этого становилось ещё более уязвимо. Он провёл ладонью выше — по плечу, по ключице, задержался на изгибе шеи. Там, где под бледной кожей не бился пульс, но где прикосновение ощущалось почти болезненно остро. Коллеи прикрыла глаза, не в силах больше выдерживать его взгляд. — Не бойтесь, — прошептал он, и его дыхание коснулось её виска. — Это нормальная реакция. Организм помнит человеческие рефлексы. Ничего постыдного. — Я не боюсь, — солгала она. — Тогда посмотрите на меня. Она открыла глаза. Он был близко — слишком близко для преподавателя и студентки, для врача и пациента, для охотника и вампира. Его лицо было в каких-то дюймах от её, и в глазах плескалось то самое выражение, которое она никак не могла расшифровать. Нежность? Интерес? Или что-то куда более тёмное, спрятанное глубоко, как дно колодца? — Хорошо, — сказал он одобрительно и вдруг убрал руку. Отступил на шаг, возвращая между ними дистанцию. — На сегодня достаточно. Реакции записаны, образец я возьму позже. А сейчас — отдыхайте. Коллеи стояла, не в силах пошевелиться. Там, где только что были его пальцы, кожа всё ещё горела. Дыхание, бесполезное, ненужное сбилось, и она чувствовала странную пустоту от того, что он отстранился. — Профессор, — окликнула она, когда он уже взял поднос. — Да? — Вы придёте завтра? Он замер на секунду. А потом улыбнулся — мягко, почти тепло. — Постараюсь, — сказал он. — Обещать не буду, но постараюсь. Дверь закрылась. Ключ повернулся в замке — два оборота, как всегда. Его шаги удалились по коридору, затихли, и лаборатория вновь погрузилась в привычную, давящую тишину. Коллеи опустилась на кушетку и обхватила колени руками. Ей хотелось плакать — но вампиры не плачут. Хотелось кричать — но её никто не услышит. Хотелось, чтобы он вернулся прямо сейчас, сию секунду, и не уходил больше никогда. Она легла, уткнувшись лицом в тощую подушку, и стала ждать. Снова. Завтра, — думала она. — Может быть, завтра он пробудет дольше. Может быть, снова коснётся меня. Может быть, скажет что-то ещё — то, от чего внутри становится тепло, несмотря на вампирский холод. Она закрыла глаза и прислушалась к далёкому гулу труб, к приглушённым голосам за стеной, к собственному дыханию — бесполезному, но такому человеческому в своей неровности. Где-то наверху, в мире живых, Дотторе сидел в преподавательской с чашкой остывшего чая и перечитывал сегодняшние записи. А где-то ещё дальше, в чаще леса, двое вампиров склонились над картой, помечая красным кружком восточное крыло академии. Но этого Коллеи не знала. Она знала только одно: завтра он придёт. Или послезавтра. Или через два дня. И она будет ждать. Потому что больше ей ждать было некого.