Путь к тьме

Коллеи потеряла счёт дням. Сначала она пыталась вести календарь, ставила засечки на стене у кушетки, ориентируясь на визиты Дотторе. Но он приходил нерегулярно: то два дня подряд, то пропадал на неделю, и тогда засечки теряли смысл. Время в лаборатории текло иначе, густое, вязкое, как сироп, оно не делилось на утро и вечер, на будни и выходные. Только на «он здесь» и «его нет». Сегодня он был здесь. Коллеи слышала его шаги задолго до того, как ключ повернулся в замке. Она ведь научилась различать его походку среди десятков других звуков, доносившихся из академии сквозь толщу камня: студентов, спешащих на лекции, преподавателей, тяжело ступающих по коридорам, прислуги, гремящей вёдрами. Но его шаги были особенными, твёрдыми, уверенными, размеренными. Шаги человека, который никогда не сомневается. Дверь открылась. Дотторе вошёл с подносом в руках стеклянная бутыль с кровью, чистые пробирки, неизменный кожаный блокнот. Сегодня он был в лабораторном халате поверх рубашки, и воротник халата был испачкан чем-то бурым, не кровью, каким-то реагентом. Волосы чуть растрёпаны, будто он забыл причесаться. Под глазами залегли тени. — Вы не спали, — сказала Коллеи вместо приветствия. — Проницательно, — он поставил поднос на стол и устало потёр переносицу. — Ночью проводил анализ последних образцов. Результаты… обнадёживающие. Коллеи поднялась с кушетки и подошла ближе. За месяцы заточения она привыкла к этой лаборатории, к её запахам и звукам, к холоду камня и тусклому свету ламп. Но к одному она не могла привыкнуть, к тому, как её тело реагировало на его присутствие. Стоило ему войти, и воздух менялся. Становился гуще, теплее. Кожа начинала зудеть в тех местах, где он касался её в прошлый раз, запястье, шея, плечо. — Вы выглядите уставшим, — заметила она. — Я в порядке. — Врёте. Он поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на удивление. — Вы стали смелее, — заметил он. — Раньше вы не осмелились бы указывать мне на усталость. — Раньше я была студенткой, а вы профессором, — Коллеи пожала плечами. — Теперь я… кто? Пациентка? Пленница? Экспонат? — Вы моя надежда, — сказал он мягко, и от этих слов у неё внутри всё перевернулось. Дотторе отставил блокнот и повернулся к ней всем корпусом. Без обычной деловитости, без привычного учёного азарта, просто усталый человек, который слишком много работает и слишком мало спит. — Идите сюда, — сказал он тихо. Она подошла. Он взял её за руку, не для забора крови, не для измерения рефлексов, а просто так. Его пальцы были тёплыми, чуть шершавыми от реагентов, и они легли на её ладонь с какой-то странной, непривычной нежностью. — У вас холодные руки, — заметил он. — Я вампир. У меня всё холодное. — Не всё, — он провёл большим пальцем по тыльной стороне её ладони, и Коллеи почувствовала, как внутри разливается предательское тепло. — Когда вы волнуетесь, ваша кожа теплеет. Я проверял. — Вы всё проверяете, — прошептала она. — Это моя работа. — А это? — она чуть сжала его пальцы. — Это тоже работа? Он помолчал. А потом вдруг поднёс её руку к губам и поцеловал, легко, почти невесомо, в костяшки пальцев. У Коллеи перехватило дыхание. Она стояла, не в силах пошевелиться, и чувствовала, как тёплые губы касаются её холодной кожи, и это было неправильно, невозможно, и всё же прекрасно. — Нет, — ответил он наконец. — Это не работа. Он отпустил её руку, но не отстранился. Вместо этого поднял ладонь и коснулся её лица, провёл пальцами по скуле, по линии подбородка, заправил прядь волос за ухо. Его прикосновения были медленными, изучающими, и в них не было ни капли лабораторной отстранённости. Только тепло. Только странная, пугающая нежность. — Вы дрожите, — сказал он. — Это не от холода. — Я знаю. Он наклонился ближе. Коллеи чувствовала его дыхание на своей щеке, горячее, живое, пахнущее чаем с бергамотом, который он всегда пил во время работы. Его сердце билось где-то совсем рядом, она слышала каждый его удар, и этот звук завораживал её, гипнотизировал, тянул к себе. — Профессор… — начала она, но он перебил: — Дотторе. Просто Дотторе. Мы давно вышли за рамки «профессор-студентка». — Дотторе, — повторила она, и это имя обожгло губы. — Что вы чувствуете сейчас? — спросил он. Это был всё тот же профессиональный вопрос, но голос звучал иначе, ниже, интимнее. — Тепло, — прошептала она. — Ваше тепло. И странное желание, чтобы вы не останавливались. — Какое желание? Опишите. — Чтобы вы прикоснулись ко мне. Он улыбнулся той самой улыбкой, которую она так хорошо изучила за эти месяцы. В ней было всё: любопытство учёного, нежность (настоящая или поддельная она уже не различала), и что-то ещё, тёмное, спрятанное глубоко. — Хорошо, — сказал он и провёл ладонью по её плечу, по ключице, по изгибу шеи. Его пальцы задержались на затылке, мягко массируя, и Коллеи прикрыла глаза, не в силах сдерживать дрожь. — Вы так отзывчивы, — прошептал он. — Ваше тело помнит всё. Прикосновения, тепло, ласку. Это удивительно. Большинство обращённых теряют чувствительность к неагрессивным стимулам. А вы — нет. Вы всё ещё… живая. — Я мёртвая, — возразила она, не открывая глаз. — Нет, — он коснулся губами её виска, и она вздрогнула. — Вы здесь. Вы чувствуете. Вы хотите. Этого достаточно, чтобы считать вас живой. Она открыла глаза и встретилась с ним взглядом. Он был так близко, что она могла разглядеть каждую ресничку, каждую золотистую искорку в его радужке. И в этом взгляде читалось что-то, что она боялась назвать. — Зачем вы это делаете? — спросила она. — Что именно? — Всё это. Заперли меня здесь. Заботитесь. Прикасаетесь. Зачем? Он помолчал. Его рука всё ещё лежала на её затылке, перебирая волосы. — Потому что вы единственная, кто понимает, — сказал он наконец. – Вы охотник, ставший вампиром. Вы знаете обе стороны. Вы знаете, каково это потерять всё и начать заново. Я… — он запнулся, — я тоже знаю, что такое потеря. Коллеи смотрела на него, и в груди что-то болезненно сжималось. Она никогда не видела его таким. Всегда собранный, всегда контролирующий, всегда на шаг впереди, а теперь он стоял перед ней, усталый, уязвимый, и говорил то, чего никогда не говорил раньше. — Вы никогда не рассказывали о себе, — прошептала она. — Я не привык, — он усмехнулся, но без веселья. — Всю жизнь я был учёным. Сначала студентом, потом профессором. Всю жизнь изучал других. А себя… нет. И когда я нашёл вас, такую же сломанную, как я.. я понял, что не хочу вас потерять. Он взял её лицо в ладони — бережно, осторожно, как хрупкую драгоценность, — и заглянул в глаза. — Вы нужны мне, Коллеи, — сказал он. — Не как образец. Не как эксперимент. Как вы. И поцеловал её. Это не было похоже на их прежние касания – лёгкие, почти случайные, замаскированные под научный интерес. Это был настоящий поцелуй, глубокий, требовательный, отчаянный. Его губы были горячими, как огонь, и Коллеи, никогда не знавшая такого тепла, ответила с жадностью умирающей от жажды. Её руки сами потянулись к его плечам, сжали ткань лабораторного халата, притягивая ближе. Он пах сандалом и реагентами, и его сердце билось так громко, так быстро, что заглушало все остальные звуки. Когда они наконец отстранились, оба тяжело дышали. Его очки съехали набок, волосы растрепались, и вид у него был совершенно не профессорский, дикий, голодный, живой. — Оставайтесь сегодня, — прошептала Коллеи, всё ещё держась за его халат. — Не уходите. — У меня лекция через три часа. — Пропустите. Он тихо рассмеялся низким, грудным смехом, и прижался лбом к её лбу. — Вы подаёте дурной пример, — сказал он. — Я учусь у вас. Он поцеловал её ещё раз, коротко, почти невесомо, и выпрямился. — Я вернусь вечером. Обещаю. И, возможно, останусь дольше обычного. Коллеи кивнула, не в силах говорить. Она смотрела, как он поправляет очки, собирает инструменты, идёт к двери. Ключ повернулся в замке, два оборота, как всегда. Но в этот раз Коллеи не чувствовала себя запертой. Она стояла посреди лаборатории, прижимая ладонь к губам, и на её лице расцветала улыбка. Она не знала, что за дверью Дотторе остановился, прижался спиной к холодной каменной стене и закрыл глаза. Его сердце всё ещё билось слишком быстро, не от нежности, нет. От возбуждения. От азарта учёного, который только что получил самые важные данные за весь эксперимент. — Привязанность усиливается, — прошептал он в темноту и улыбнулся своей собственной, совсем другой улыбкой. — Превосходно. И пошёл по коридору, насвистывая что-то весёлое.