Они

      Дави думал, не преисполниться ли благодарности к доктору Раттана. Нет, не за его услуги — он ещё не понял, какого они качества, а за то, что только в этой клинике он переживал столько эмоций, что они создавали намёк на полноту жизни. Наверное, не лишним будет отметить, что ни одна из этих эмоций пока не была положительной, так что всё это походило на жизнь, полную отборного дерьма, но Корин почему-то позволял себе надеяться, что это такое необходимое посмертное испытание, и дальше будет лучше.       Наверное, помещение, в которое его привели, полагалось называть операционной. На это намекал металлический стол, мощная лампа над ним и куча оборудования у стены, создающего медицинский вайб. Дави, никогда до этого в операционных не бывавший, тем не менее чувствовал, что что-то не так. Он пытался газлайтить сам себя, убеждая, что просто слишком много думает и сам себе создаёт стресс.       Насвистывая, вошёл Киттиса. — Ты всё ещё одет? Не смущайся, мне всё равно, как ты выглядишь.       В это легко было поверить.       Тут тоже отсутствовала ширма, а вещи, похоже, предлагалось складывать на одинокий табурет у окна. У окна, обделённого шторами. Что, наверное, логично для операционной, да и выходило оно на пустынные задворки, но уютнее от этого не становилось. Дави огляделся в поисках больничного халата. Его забыли принести. — А можно мне… какое-нибудь одноразовое одеяние? — Это лишнее. Можешь побыстрее? Проходи потом и ложись на стол.       Корин заторопился, начал путаться в штанинах, едва не упал и, кажется, слегка надорвал ухо, пока стягивал футболку. Она хотя бы снялась сразу, так как его проинструктировали, что делать, за день до приёма.       Он хотел спросить, куда ложиться головой, но вовремя заметил металлический элемент с выемкой, который при определённой непритязательности можно было принять за подушку.       Холодно не было, но… было. Дурацкие фантомные ощущения настигали в самые неподходящие моменты! Дави изо всех сил напоминал себе, что не может чувствовать такие слабые перепады температуры, но всё равно укладывание себя на стол далось нелегко: тело пыталось сопротивляться контакту с поверхностью, согласившись прикоснуться к ней только пятками и затылком. Раттана надел очки, включил свет и ткнул пациента в грудь, заставляя лечь как все нормальные оперируемые, а не изображать сеанс экзорцизма. — Это… больно? — Корин очень не хотел задавать этот вопрос. Он знал, что это прозвучит жалко — так и получилось, но помогала мысль о том, что он полчаса назад отдал медсестре весь свой заработок за месяц и подписал договор, где обязался принести ещё восемь раз по столько, так что можно же было рассчитывать хоть на какую-то клиентоориентированность?! — Да не! Хотя… — Киттиса поднял очки на лоб и почти убедительно изобразил, как ему только что пришла в голову мысль. — Есть одна штука. — Но вы не будете её делать? — Дави понял, что отодвигается, насколько это позволял подголовник. — Если сам не попросишь.       Это звучало нелепо. Но даже Корин, который не мог похвастать, что отлично разбирается в полутонах и намёках, понял, что от него ждут заинтересованности. — А что именно я должен попросить? — Вообще, это решило бы многие твои проблемы, — врач подмигнул и опять замолчал.       Если бы Дави умел выходить из себя, он бы сейчас именно этим и занялся, но оба полушария мозга работали сверхурочно, заставляя руки лежать вдоль тела, а не пытаться сделать что-то, чтобы ощущать себя чуть менее голым, не вскочить и убежать, не начать подозревать, что в словах Киттисы есть какой-то непристойный подтекст. — Я и так пришёл сюда решать проблемы. — Но мы оба знаем, что разбираясь с одним, ты обрушиваешь другое, — Раттана выглядел почти сочувствующим. Как будто не он сам решал, на каких условиях работает. Как будто он лично хотел помогать всем просто по доброте душевной, но проклятый капитализм и необходимость покупать расходники и платить зарплаты толкала его на путь наживы. — Вы можете просто сказать, что предлагаете? — Ты ничего не чувствуешь, так? Я могу тебе начать руку отпиливать, и твоим нервным окончаниям это будет абсолютно безразлично. Ты сам при этом пройдёшь через весь этот экзистенциальный ураган смятения из-за утраты части себя, но на физическом уровне это будет одно большое ничто.       Дави еле удержался, чтобы не начать умолять ничего себе не отпиливать. Но пока пил и ножей в поле зрения не было, он смог промолчать. — Но в тебе остался один орган, который чувствует кое-что при определённых манипуляциях. — Пенис? — уточнил Дави. — Нет. Подожди. Серьёзно? — не снимая перчаток, доктор достал телефон и, похоже, открыл заметки. — Первый раз такое слышу. — Ну, может, другие промолчали? — предположил Дави, не понимая, почему не промолчал сам. — Но это не то что часто происходит… И не очень просто. А мы можем это не обсуждать? — Я дам скидку 10%. И, так и быть, обсудим, когда оденешься. — Спасибо. Но если вы про другой орган говорили, то что это? — Мозг. Спинной тоже. — Хм. Бесполезно немного, нет? — В обычных условиях да, но при небольшой помощи со стороны ты можешь почувствовать боль. — Ой. Я думал… — Знаю я, что ты думал. Но, поверь мне, ваши, когда ощущают это после месяцев омертвения, рады и такому. — Я не уверен, что… — Они даже приходят за добавкой. — Нет, спасибо. — Как хочешь. А мог бы заработать, — Раттана отвернулся и начал подкатывать столик с инструментами. — Что вы имеете в виду? — Ваша спинномозговая жидкость довольно ценная. Не такая ценная, как у других видов, но ты бы окупил процентов 30 операции.       Корин зажмурился. 10% за пенисоповествование, плюс эти 30… Сделка казалась выгодной. И потом, что он знает об ощущениях ревенантов? Вдруг ему правда понравится? Киттиса между тем силился разглядеть что-то на шее у пациента. В конце концов он кивнул себе и поставил пару отметин маркером. — А что вы сейчас будете делать? — Салли не рассказала? Вот же забывака! — доктор произнёс это почти нежно, как будто речь шла о сущей безделице, а не о полном игнорировании информирования пациента. — Частичное бальзамирование сделаем. Сразу почувствуешь, что разложение замедлилось. Цвет кожи тоже улучшится — у нас замечательные красители. Газ из всех полостей я тоже уберу. В общем, ты будешь прелесть что такое!       Последняя фраза звучала так же правдоподобно, как предположение, что Дави понравится боль в мозге, но не хотелось спорить с человеком, который держал в руках скальпель и катетер. — Мы сейчас откачаем частично то, что когда-то было кровью… Хм, а ведь это может повлиять на твою пенисную аномалию… Только я не знаю, в какую сторону. Ну что ж, скоро узнаем, — Киттиса наклонился к пациенту. — Подождите! А эти… манипуляции с мозгом — их можно будет после бальзамирования проводить? — Ну да, но если соберёшься жидкость продавать, она сильно упадёт в цене. — Хорошо, я согласен. — На что? — Берите жидкость. Сейчас. — Дави перевернулся на живот и попытался вновь устроиться на подголовнике. Сработал только поворот на бок. — Как скажешь.       Доктор вышел, но вскоре вернулся с чемоданчиком.       Корин попытался сосредоточиться, чтобы не пропустить ни мгновения из первых за полгода ярких ощущений. Он всё ещё не был уверен, что поступает правильно. Когда в позвоночник вонзилась игла, показалось, что в него вгрызся гигантский красный огненный муравей. Причём, его яд начал стремительно распространяться по нервам, которые давно ушли на покой, но теперь реагировали с тысячекратным усердием. Прицепом к этому добавилась тошнота и очень реалистичный жар.       Дави сжал зубы. Два нижних опасно зашатались. Он заставил себя расслабить челюсть: ревенант ты или нет, ремонтировать зубы наверняка будет дорого, хоть и получится сэкономить на обезболивающих. Боль, жар и потрясывание достигли каждой клетки тела. Это было почти невыносимо, но стало понятно, почему за таким могли возвращаться: ты чувствовал себя живым. На этих адских качелях между надеждой потерять сознание и желанием продлить агонию подольше он успел подумать, что не подписал никаких документов, и никто не знает, что за процедуру сейчас с ним проводит доктор Раттана.

***

— И вовсе я не думал, что ты умер, — сказал Финли, помахав перед лицом смотрящего в потолок Дави рукой. — Это же, вроде как, невозможно, — голос Корина звучал по-новому: слегка скрежетал и прерывался, будто он только что смазал ржавый механизм и ещё не испытывал его. — Нет ничего невозможного, есть очень дорогое, — Финли упал рядом с ним на кровать и принюхался. — Это что, лаванда? — Не помню. Мне говорили, какая там отдушка, но я забыл. — Мощное что-то, даже за бальзамической жидкостью угадывается. — Спасибо. — Что делаешь? — Пытаюсь почувствовать усталость. — Бесполезно. — Уже понял. Но я надеялся, что меня постепенно будет отпускать. Типа, жуткая боль не может же сразу пройти, это должны быть отступающие волны, и её будет меньше, меньше, а потом облегчение и приятная усталость. А оно сразу выключилось. Киттиса выдернул иглу — и как будто не было ничего. — Ты дал им спинной мозг, — Финли нахмурился. — Не весь. — Ну, с одной стороны, тебе бы всё равно пришлось это делать, когда ты бы захотел вакцину, но с другой… — Да ничего, это было выносимо. — Я не про это. К тебе никто не подходил со странными предложениями, когда ты из клиники вышел? — Ещё более странными, чем делались там? — Нет, менее. Скажем, никто из подворотни не шептал: «Пссс, эй, парень, интересуют ощущения помимо боли?» — Н-н-нет. Киттиса сказал, что невозможны никакие другие ощущения, — Дави сел и уставился в строгое лицо соседа. — А что он ещё скажет? Это не его бизнес. Не отвлекайся. Ты знаешь, что наркотики — это плохо? — О боже, ты что, сестра Бриджет из моего пятого класса? Не беспокойся, я знаю, что это не только плохо, но ещё и дорого, и бесполезно в моём случае. Я, в отличие от всяких ши и селки, даже напиться не могу. — Ты просто не то пробовал. И обещай, что не будешь пробовать то. — Да что за «то»? — Это не конспирология. — Ты реально думаешь, что я во что-то не поверю, после того, как я видел центр занятости для нечисти, после того, как мужик на моих глазах превратился в коня, а я сам вот буквально сегодня лежал, подключённый к аппарату для бальзамирования, пока врач рассказывал мне про свой газон, а потом подклеил ухо? — Ты видел одну сторону. Нас контролируют через наше желание выжить, не развалиться на части и слиться с толпой. — Нет такой толпы, с которой сольётся Эйлса. — Это ты просто на факультет искусств в Университет Эдинбурга не заходил — там бы она затерялась. Не придирайся к деталям. Вот что ты пробовал сделать в своём новом статусе? — Живых людей не есть. — Похвально. А ты пытался сделать даже такую мелочь, как договор с интернет-провайдером на себя заключить? — Нет, у тебя уже всё было. — Мне по работе быстро всё сделали, а так это проблема. Машину хочешь купить — хрен тебе. Продать что-то крупнее старого дивана — нет, нельзя. Переехать — иди, спрашивай разрешения у Комитета. Да и какой переезд, когда мы с тобой пылесос третий месяц не можем купить. Нам под мостом в новом месте жить? Простите, но, вопреки распространённому мнению, я не люблю в течение дня висеть где-то вниз головой, а по ночам вылетать на охоту! У меня куча привычек осталась из старой жизни, которые плохо сочетаются с бедностью и бездомностью! — Ты вселил в меня оптимизм, спасибо, — буркнул Дави, пытаясь встать, но Финли схватил его за руку. — Ты должен знать, что происходит. И это была только одна сторона. — О нет. — О да. Если вдруг ты не потратил все деньги на еду, клинику и разрешения, тебя будут пытаться подсадить на HD, это такая штука, из-за которой ты какое-то время думаешь, что стал прежним. — То есть? — Говорят, даже в очень тяжёлых случаях можно почувствовать восторг, жар, холод, спокойствие, взрыв любви ко всему живому… и неживому и просто ощущение, что можешь всё. — Это не похоже на описание меня прежнего. — Обещай не пробовать. Там привыкание с первого раза. — Да не буду я. — Вот и не надо, — Финли поднялся и потрепал Дави по щеке. — У тебя почти румянец. — Скажешь тоже, — почти румяный ревенант точно бы покраснел, если бы ему было подвластно это умение. — И ты не воняешь. — Ты ко мне подкатываешь? — Мммм… — Финли? — Что? — Что у тебя была за коллаборация с кем-то из келпи? — Го-о-о-о-осподи, ну кто тебе такое сказал? — Элар. — Элар твой вовсю эксплуатирует возможность пить, так что прекрати верить всему, что он говорит. — Не буду. А знаешь, ведь есть невозможное. — О чём ты? — Ну, ты говорил, что невозможного нет, есть очень дорогое. А оно есть. Невозможно вернуться к обычной жизни, если тебя забальзамировали. — Обычная жизнь очень переоценена. Я даже не особо уверен, что хочу её. Но мне точно нужно, чтобы от меня отстали, и я мог начать копить на мотоцикл, а потом — на легкомоторный самолёт. — А я хочу устать. И уснуть. — Попробуй не есть. — Пробовал. Знаешь, сколько слюны потом? У меня буквально кожа высыхает от обезвоживания. И в голове пустеет. — Тогда придётся бодрствовать. — Придётся. Всё равно скоро на работу.