who am i (to ask for more)

Уилл не дышит. Не может дышать. И, господи боже, какой же неудачной была эта идея.  Их обеденный стол из грубо отшлифованного дуба похож на океан, бесконечно простирающийся до самого горизонта. Солонки и перечницы — крошечные керамические лодочки, покачивающиеся на волнах. Салфетки — это… паруса. Он немного теряет смысл своей метафоры.  — Милый, о чем ты хотел поговорить? Именно в этот момент Уилл начинает сожалеть о каждом своем сегодняшнем решении. Начиная с рогаликов на завтрак вместо хлопьев, потому что случайно пережарил их, из-за чего ему пришлось соскребать пригоревшие кусочки ножом для масла, и заканчивая выпаленной — «Мам, мне нужно с тобой поговорить» — фразой по возвращении домой из школы.  Честное слово, о чем он только думал? Какого лешего он сказал то, что сказал? Сколько бы Джонатан ни подбадривал его за последний год, он все еще не готов. От одной мысли о том, чтобы рассказать кому-то еще, даже маме, ему хочется блевать. Он планировал этот разговор: дождался дня, когда Джонатан будет у Нэнси, Хоппер на работе, а Оди у Макс, но… Дело вот в чем: он знает, что Мама не рассердится, а наоборот — будет очень любящей и поддерживающей, как и тогда, когда их соседи в Леноре — милая лесбийская пара —  постучались к ним в дверь с банановыми кексами. На то, чтобы понять, что Кэти и Офелия не просто «соседки по комнате», у семьи Байерсов ушло около трех минут. И Уилл сидел на своем месте, оцепенев от ужаса, все время, пока они были в гостях за ужином. Ему одновременно казалось: и что он пялится на них, и что избегает смотреть на них дольше секунды, и он не знал, что из этого было более странным.  Просто… Он никогда раньше не видел таких, как он. Теоретически он знал, что Калифорния прогрессивнее, но они находились в небольшом городке, и  Уилл даже не надеялся на доказательство этой прогрессивности. Но вот оно — постучало в их дверь и село за их обеденный стол. Он не мог перестать отмечать все, что делали эти две женщины: как они смотрели друг на друга, как касались руками, или как Кэти смеялась над всеми шутками Офелии, даже если они были несмешными. И потом, после всех этих сигналов, Уилл не мог перестать смотреть на свою семью, уверенный, что они должны были видеть, должны были заметить, как сильно влюблены их соседки.      Но никто не вел себя как-то по-другому. Джонатан вежливо поддерживал беседу, Мама рассказывала про свою новую работу и расспрашивала про их район, а Оди с энтузиазмом — что немного пугало Уилла — поглощала кексы. Тем временем Уилл потел, бледнел, а его сердце, казалось, билось так быстро и громко, что все должны были его слышать. Он чувствовал себя полным придурком. Хуже того — его разрывали вопросы, которые даже не успели до конца сформироваться в его голове. Он просто хотел поговорить с ними. Спросить, как они нашли друг друга, как смогли удержать друг друга, как справились, и были ли они напуганы, так как всегда был он. Уилл хотел знать все.  В конце-концов, они были почти незнакомы, и Уиллу было так сильно неуютно, что весь ужин он молчал и держался скованно, скорее всего, произведя не самое хорошее впечатление. А потом женщины ушли. Единственным замечанием мамы было: «Какие милые дамы! Надо будет как-нибудь пригласить их на обед». Затем Уилл отправился в кровать, но поспать ему удалось примерно тридцать две минуты.  И, слушайте, не то чтобы она уже не знала. Иногда Уиллу кажется, что он самый очевидный человек на свете, и что знают все, и что они проводят тайные собрания за его спиной, где насмехаются над ним и делают ставки на то, хватит ли у него хоть когда-нибудь смелости признаться. В глубине души, он понимает, что это неправда. Но в то же время, он уверен всего лишь где-то на девяносто девять процентов. Всегда остается один процент, в котором заключены его самые глубокие страхи, все ужасные сценарии кошмаров, которые преследуют его, по крайней мере, половину дня. Что, если все его ненавидят? Что, если они держат его при себе только из жалости? В качестве затянувшейся шутки? Что, если они знают, что, если они знают, что, если они ЗНАЮТ… Как бы там ни было. Мама скорее всего точно знает. Она же, типа, меняла ему памперсы, вытирала нос, видела, как он корчился в конвульсиях в больнице — все эти типичные мамины штучки. Она знает о нем практически все, даже то, что он никогда ей не рассказывал. Так почему же сейчас должно быть иначе? И Джонатан тоже знал. Часть Уилла думает, что его брат знал задолго до него — и это довольно пугающая мысль. Но Джонатан ни разу не использовал это против него, ни разу не осудил его за это. За исключением крошечной доли неодобрения по отношению к объекту привязанности Уилла, но это не одно и то же.  Казалось бы, один человек, который уже знает, облегчает задачу. Но Уилл не считает свое первое признание успешным, потому что он, по сути, смог только прорыдать: «Джонатан, я… Мне нравятся» прежде чем рухнуть — чем-то дрожащим и залитым слезами, в руки своего брата. И Джонатан сказал, что он знал, и любил его, и его дверь всегда была открыта, если Уилл захочет выговориться о Майке, или о ком-то еще, привлекшим его внимание. И Уилл был так благодарен. Конечно, он был.  Но это же мама. Мама, которая придумала целую закодированную систему из рождественских гирлянд, чтобы общаться с ним в Изнанке. Мама, которая перевернула весь мир, разыскивая его. Мама, которая любит его, и черт, это не должно быть так сложно.   — Уилл? Ты в порядке? — она хмурится, внимательно приподнимаясь на стуле. Ее глаза начинают сканировать его, вероятно, в поисках каких-то странных ушибов, синяков и царапин, сверхъестественных или настоящих. — Малыш, ты дрожишь.   Конечно, не произошло ничего особенного. Он не ранен. Просто до чертиков напуган.  Уилл моргает, возвращаясь в столовую, к океано-подобному, занозистому обеденному столу, к маминым большим, обеспокоенным глазам. Он словно смотрит в зеркало, или как на Оди, потому что несмотря на то, что она не его кровная сестра, она стала очень похожа на них с мамой. Он сглатывает огромный комок в горле. — Я, — начинает Уилл, что выходит хриплым, квакающим звуком. — Я… Черт. Черт, он задыхается. Он не сможет. Что он вообще должен сказать? Я квир? Я гей? Мне нравятся парни? Должен ли он вот так сразу перейти к делу, или это застанет ее врасплох? Должен ли он начать с истории? Шутки? Нужно ли ему, например, приготовить ей чай, или это только подвергнет ее риску подавиться?  Уилл стряхивает нервозность ладонями, делает глубокий, дрожащий вдох, и начинает снова. — Ладно, — говорит он, — Хорошо. Мам, мне нужно кое-что тебе сказать.  Он на половину надеется, что она рассмеется, скажет: «Ты уже это говорил» или «Да, я поняла». Но она не делает ничего из этого, напротив — выражение ее лица смягчается, и он думает это снова: она знает. Она ЗНАЕТ. Эта мысль звучит в его голове страшным, ритуальным напевом. К чему вообще этот разговор? Просто чтобы подтвердить то, что она и так знает? Что он делает? — На самом деле, я… — Его голос ломается, — Прости, — хрипло произносит он, глядя в стол. — Это глупо, не знаю почему я… Извини, что потратил твое время, мам.  После этого он собирается встать, но не чувствует ног. Носки словно вросли в деревянный пол и стали частью самой хижины. Отстраненно он осознает, что весь дрожит, как болванчик, которого слишком сильно толкнули. На глаза наворачиваются слезы, и он проклинает себя за то, что не может без слез пережить ни одного важного события.  Расстояние между ними кажется огромным. Уилл, сидящий в конце стола, совершенно один. На дне.  — Эй, нет, — говорит она, очень мягко и нежно. — Уилл, милый, посмотри на меня.  Как бы сильно он ни любил свою маму, как бы ни хотел, сделать то, о чем она его просит, он не может. Он беззвучно качает головой, по-прежнему прожигая дыру в столе. Слезы цепляются за ресницы, грозя вот-вот упасть. — Хорошо, — выдыхает она, словно тоже на грани слез. — Все в порядке, милый. Послушай, о чем бы ни шла речь, что бы ты ни боялся мне сказать, я не буду думать о тебе как-то по-другому, хорошо? Ты мой сын и я люблю тебя… — резкий всхлип пугает Уилла, и он вскидывает голову. Его мама плачет, его зеркальное отражение во всем, кроме возраста и пола. — Я так сильно люблю тебя, — заканчивает она, по-прежнему сильная, несмотря на внезапно нахлынувшие слезы.  Этого зрелища Уиллу достаточно, чтобы тоже начать плакать. — Я тоже тебя люблю, — шепчет он, вытирая глаза.  — О, милый, — бормочет она и встает. Уилл с широко раскрытыми глазами наблюдает, как она обходит стол и выдвигает стул рядом с ним. Пересекает океан. Сокращает расстояние. — Можно… — начинает она, раскрывая объятия. Не теряя времени, Уилл, бросается вперед и заключает ее в объятия. Они оба плачут так сильно, что их плечи трясутся. Уилл выше нее на целую голову, поэтому он пригибается, чтобы зарыться лицом в ее плечо, вдыхая запах дома: леса, дыма и мамы. Боже, как же сильно он ее любит. Так, так сильно. Он тонет в этом чувстве.  — Прости меня, — всхлипывает Уилл в мягкую ткань ее свитера. — Мне жаль, мне так жаль…  — Уилл, — говорит Джойс, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. Ее руки остаются на его плечах. — Тебе не за что извиняться. Совершенно не за что. Уилл снова шмыгает носом. Смотрит на нее, пока не видит свое собственное заплаканное отражение в ее зрачках.  — Я намочил твой свитер, — замечает он, бессмысленно похлопывая по мокрому месту.  — Милый, мне плевать на свитер, — говорит она, разражаясь слезливым смехом, — Я беспокоюсь о тебе.  — О, — говорит Уилл, мягко опуская руку ей на плечо.  — Знаешь, почему? — шепчет Джойс, убирая его волосы со лба. На самом деле нет, но у него такое чувство, что она вот-вот скажет ему. — Почему? — шепчет он, подбадривая ее.  — Потому что, — начинает она, — ты больше, чем просто мой сын, — следы слез на ее щеках отражают полуденный свет, и она выглядит такой красивой, с серебристыми волосами у виска и линиями улыбки, глубоко впавшими в щеки. — Ты мой лучший друг. — О, — Уилл заикается, как заевшая пластинка. — Я… ты… а как же Джонатан? — говорит он в итоге, и это заставляет ее улыбнуться. — Он тоже. И Оди. Я люблю всех вас. А ты, малыш… Ты такой творческий, добрый и нежный. Ты самый талантливый художник из всех, кого я знаю. В твоем мизинце больше сострадания, чем во всем теле большинства людей. Ты так хорошо ладишь с друзьями, с сестрой и братом, и с людьми, которых только что встретил. Ты такой хороший, милый.   Творческий. Добрый. Нежный. Все эти эпитеты прилетали ему в спину, пока он рос. Причины, по которым он не был настоящим мужчиной, по которым он был слабым и слишком хрупким, чтобы выжить в окружающем его мире. Но то, как мама говорит об этом, звучит… Звучит так, будто этим можно гордиться. Словно за это его нужно любить, а не ненавидеть. И может быть… Может быть, она права.  Слеза соскальзывает с подбородка Уилла. Следующую мама ловит большим пальцем, стирая ее с его кожи.  — Поэтому, что бы ты ни хотел мне сказать, — осторожно говорит она, пристально глядя ему в глаза, — Это ничего не изменит. Это будет просто еще одной деталью в списке. Еще одна деталь, которая делает тебя уникальным, особенным и хорошим. Понимаешь? Уилл делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и трет лицо руками.  — Хорошо, — бормочет он, — Ладно, я… Да, мам. Черт.  К его удивлению, она не комментирует выбор его слов. Она просто ждет. Ему просто нужно произнести это, верно? Как сдернуть пластырь. Как бы он ни сформулировал, не так уж много слов выходит.  — Я… —  он замолкает, беспокойно потирая обтянутые джинсами бедра. — Я не знаю, как это сказать, — смущенно бормочет он. — Я никогда… Ты вроде как первая, кому я…    Ее глаза расширяются от удивления, и он понимает, что она думает о Джонатане, а может, и о его друзьях. Может быть, даже о Оди. И да — Джонатан знает, но Уилл ему не сказал. Не совсем. Не так, как сейчас.  — Иногда, — говорит мама, заметно подбирая слова, — Бывает трудно хранить секреты. Правда? И мы храним эти секреты так долго, что они становятся частью нас самих. Тем, что мы не обличаем в слова даже в наших мыслях, потому что оно просто есть. Но, малыш…  Она улыбается ему, успокаивающе поглаживая по щеке. Он тянется к прикосновению, чувствуя себя снова маленьким ребенком. Чувствуя поддержку, защищенность и безопасность.  — Приятно произносить слова, — тихо заканчивает она. — Это так приятно — говорить правду вслух. Всегда.  Он шумно выдыхает. — Ты знаешь, — шепчет он, наконец озвучивая свои неистовые мысли. — Ты знаешь, что я пытаюсь… — он взмахивает руками, бессмысленно жестикулируя.   Мама качает головой — ее волосы падают на свитер.  — Я ничего не знаю, — поправляет она, — Но я знаю тебя. И я знаю, как сильно я люблю тебя. А еще, я знаю… — она колеблется, но продолжает, — Знаю, что в тебе так много любви, милый. И даже если ты не захочешь говорить мне об этом сегодня, или завтра, или вообще никогда, — это не изменит того, как сильно я тебя люблю. Хорошо?  — Я хочу сказать тебе, — слабо протестует он — голос у него сильно заложен. — Я хочу, просто… Мне так страшно, — признается он. — Мне очень страшно, мам.  — Тебе не нужно боятся, — тут же обещает она и тянется, чтобы обхватить его ладони своими. Он с благодарностью берет их, сжимая так крепко, что, наверное, немного больно. — Я здесь, Уилл, — говорит мама, — Я здесь, и я никуда не уйду. Я клянусь.  Глаза Уилла застилают слезы, а нос щиплет от жара. Ему кажется, что он горит, будто он в огне. Но она права — ему не нужно бояться. Она знает,  она любит его, и она не уйдет. Остались только слова. И он не должен боятся слов. Если после всего, что он пережил, его одолеет английский алфавит, значит у мира действительно хреновое чувство юмора. Ему просто нужно сорвать пластырь.  — Мам, — говорит он, делая глубокий вдох. Он опускает взгляд на свои колени, на потертую ткань поношенных джинсов, доставшихся ему в наследство. Она ободряюще сжимает его ладони, и ему кажется, что это прикосновение движется вверх по его руке, к горлу и выходит изо рта, вырывая за собой слова. — Я гей. Мне нравятся парни, — заикается он, — И мне жаль, что я не сказал тебе раньше. Когда он, наконец, набирается храбрости и поднимает на нее глаза — она буквально светится от гордости.  — Малыш, — говорит она срывающимся голосом, — О, милый, я… иди сюда.  После этого Уилл оказывается во втором за день объятии — еще более крепком, теплом и любящем, чем предыдущее, хотя он и не знал, что такое возможно. Он вкладывает в него всего себя, каждую унцию привязанности, благодарности и облегчения. Это ошеломляет. Это идеально.  — Прости, что раздул из мухи слона, — неловко говорит он в ее влажное плечо. — В смысле, учитывая все, через что мы прошли, это… Боже. Ты, наверное, подумала, что что-то случилось. Мне очень жа…  — Нет, — протестует она, потирая его спину большими кругами. — Не говори так, милый. Не извиняйся.  В конце концов  они отстраняются друг от друга, и она смотрит на его залитое слезами лицо, и очевидно, катастрофический вид. — Хочешь горячего какао? — мягко спрашивает Джойс.  — С зефирками? — Конечно, — ухмыляется она в ответ.  Так они оказываются на диване — под старыми пушистыми одеялами, с двумя кружками горячего какао. Их бока прижаты друг к другу, уютно и привычно, и мамина рука обвивает Уилла за плечи, пока они пьют. Уилл склоняет голову ей на плечо, а она рассеянно гладит его по волосам.  — Я скучаю по твоей старой прическе, — признается она, словно это какой-то грех.  — Мааам, — стонет он, — Ты не скучаешь. Никто не скучает. — Я скучаю! — смеется она, — Я скучаю по тому, как сама их стригла. И ты выглядел таким милым!  — Мне нравятся, когда они длиннее. — говорит он, оттягивая и отпуская пружинистую прядь возле уха, — Выглядит круто. Мама задумчиво хмыкает. — У Майка теперь довольно длинные волосы, да? — Мам! — Что? — спрашивает она притворно невинно, сверкая глазами. Она поднимает руки вверх, — Это просто наблюдение.  — Знаешь что, — ворчит он, еще больше прижимаясь к ее боку, — Это была отвратительная подводка — ноль баллов из десяти. Она игриво тычет его в плечо.  — Что ж, я пропустила целых семнадцать лет, в течение которых я могла бы дразнить тебя по поводу твоих влюбленностей. Думаю, теперь мой долг — наверстать упущенное. Верно?  Уилл густо краснеет.  — Если бы ты меня дразнила, я бы, наверное, взорвался. — бормочет он, делая глоток какао, чтобы скрыть румянец. Он даже не может отрицать подтекст, потому что это же мама, и они оба знают, что она права.  — Он стал очень привлекательным молодым человеком, да? — задумчиво говорит она, и Уилл краснеет еще больше. — Пожалуйста, прекрати.   Она вздыхает — долго и драматично.  — Ладно, ладно.  Между ними воцаряется уютное молчание. В воздухе пахнет какао. Как зимой.  — Я так тобой горжусь, милый.   Он уклоняется от похвалы, чувствуя жар.  — На самом деле я ничего такого не сделал.   — Ты сделал, — настаивает мама, — Не преуменьшай себя. Это было очень смело, и я так рада, что ты мне рассказал, — она делает паузу, выглядя задумчивой. — А твой брат знает? Уилл кивает.  — Я не говорил ему. Он как-то сам понял. — И больше никто? — Нет, — шепчет он, бесцельно уставившись в стену, — Только вы.  Она снова начинает гладить его по волосам и оставляет поцелуй на его макушке.  — Я не собираюсь указывать тебе, что делать, малыш. Но я знаю, что в твоей жизни есть хорошие люди. Люди, которые заботятся о тебе и не отреагируют как-то иначе, чем я сейчас. Хорошо? — Хорошо, — бормочет Уилл. Он не уверен, что действительно этому верит, не полностью. Да, он сейчас немного увереннее, чем был раньше. Тем более, этот разговор прошел довольно хорошо. И еще вся эта история с Робин — и никто из его друзей не отреагировал плохо, но, опять же, она не входит в основную группу друзей. Она — не та, кого они знают с начальной школы, перед кем они переодевались, с кем ходили купаться, и кому доверяли свои самые потайные секреты. Почему-то Уилл убежден, что все совершенно иначе, когда это он. Когда он влюблен в одного из друзей. Когда он всегда был влюблен в одного из друзей.  Кстати, Робин. Кажется, у него есть идея. Уилл с ней не так близок, как хотелось бы, но она же поймет, да? Она должна понять.  И вот так у Уилла появляется план. Еще один пункт в его списке дел.  Мир стал немного ярче. Все налаживается.