who am i (to ask for more)

4

Уилл уже давно подумывал о том, чтобы рассказать об этом сестре. Она выросла в лаборатории, так что вряд ли у нее есть представление о гомофобии. Но даже если бы она и знала, она — одна из самых милых людей, которых Уилл когда-либо встречал. Он знает, что она не воспримет это плохо. С другой стороны, с Макс Уилл по-настоящему сблизился только в прошлом году. Она резкая в хорошем смысле этого слова: прямолинейная, но бесспорно добрая. Оди перевернула небо и землю, чтобы разбудить ее, и, видит бог, Лукас любит ее достаточно за всех них вместе взятых. Они — две самые сильные женщины, которых Уилл знает, не считая его собственной матери. Несколько лет назад проблема Уилла была не с Оди, а с ее отношениями. Он боялся, что стоит ему рассказать об одной части уравнения, как она разгадает все, и все рухнет — их отношения, их новый, условный статус брата и сестры, его дружба с Майком, которую он так отчаянно пытался сохранить. Теперь этот барьер исчез. Уилл не думает, что его сестра может затаить обиду на него за любовь к ее бывшему парню. Она с Майком в хороших, дружеских отношениях. А у нее с Уиллом все лучше, чем когда-либо. Или он так думает, по крайней мере. Он надеется, что это так. Каждую субботу Оди и Макс устраивают ночевку в кабине. В основном они проводят время в комнате Оди, но иногда Уилл остается с ними печь печенье, смотреть фильмы и листать журналы. Он думает, что в этот раз все может получиться. Он становится смелее и увереннее, практикуясь, с каждым новым зачеркнутым человеком из своего списка. В последнее время он репетирует эти слова. Он шепчет их себе перед сном, говорит их своему отражению в зеркале в ванной, пишет их в своем скетчбуке, прежде чем стереть улики. Я гей. Я гей. Мне нравятся парни. Чем чаще он это произносит, тем привычнее слоги ощущаются у него во рту. Теперь его язык — эксперт в этом деле, знающий, что сказать, еще до того, как он об этом подумает. Он твердо решил: больше никаких заиканий и покрасневших щек, никаких «э-э» и «кхм», и мучительных пыток от запинаний о слова. Он чувствует себя лучше, чем когда-либо. Более честным. Более правдивым. Более собой. Он больше не сидит с Дастином и Лукасом, или его мамой, или даже с Робин, гадая: Что, если они знают? Что, если они смеются надо мной за моей спиной? Что, если они все втайне ненавидят меня? Они знают, и они любят его. Они знают, и они все еще здесь. Ему этого достаточно. Так что к субботе он уже не так нервничает, как раньше. У него нет чувства, что его вот-вот стошнит или он упадет в обморок. Что его накроет внезапным желанием выпрыгнуть из окна. Вместо этого он переодевается в пижаму и чистит зубы в ванной. Он сплевывает, наблюдая, как зубная паста закручиваясь стекает в слив раковины. — Я гей, — уверенно говорит он керамической посудине. Он поднимает лицо вверх. — Я гей, — говорит он своему отражению. — Мне нравятся парни. Он выглядит… счастливым. Уверенным в правдивости своих слов. Ему комфортно в своей ипостасе. Его глаза светятся, а на губах играет улыбка. «Я гей», — говорит его выражения лица. — «И что с того?» Двенадцатилетний Уилл и представить себе не мог, что в его жизни наступит момент, когда он будет думать эту фразу, не говоря уже о том, чтобы произносить ее вслух. И тем более говорить ее другим людям. Честно говоря, он вообще никогда не представлял себе этот момент в своей жизни. До Изнанки у него были лишь смутные, неясные мечты о том, как он играет в Ди-эн-ди в подвале Майка. А после… Ну, тут и представлять было особо нечего. Он не думал, что доживет до тринадцати. Но вот он здесь, семнадцатилетний и спокойный, семнадцатилетний и счастливый, семнадцатилетний и в безопасности. Гей. Любит парней. И впервые в его жизни эти две вещи не так уж и плохи. Оказывается, им не обязательно быть пугающими, опасными или удручающими. Это просто правда. Просто факты. Просто, как сказала мама, то, что делает его уникальным, особенным и хорошим. Он повторяет это про себя, действительно пытаясь в это поверить. Пытается взглянуть на себя объективно, без привычной призмы самоуничижения. Пытается взглянуть на себя так, как смотрит на него мама, как смотрят на него его друзья. Как Джек смотрел на Адриана. Ты думаешь, я ненормальный. Нет. Я думаю, что ты особенный. (Я думаю, что я тоже особенный.) Может быть, это и правда. Уилл одет, его зубы чисты, дыхание пахнет свежестью и мятой, а слова он отработал от и до. Он готов, как никогда. На нем старая футболка Майка из «Адского пламени», та, из которой он вырос и отдал Уиллу. Она немного велика ему, с растянутым воротником, заношенная, но удобная. Его пижамные штаны старые и клетчатые, а носки разные — один синий, другой желтый. Это все, что было у него чистым, потому что он не занимался стиркой уже около недели. Но он не знает, почему так зациклен на своем наряде. Ему не нужно наряжаться или надевать какую-то официальную форму, чтобы открыться. Ему просто нужно быть самим собой. Ладно, с банальными речами покончено. Пора заняться делом. Дверь в комнату Оди приоткрыта, но он все равно стучит, просто из вежливости. — Входи! — зовет она легким и дружелюбным тоном. Уилл заглядывает внутрь и улыбается. Оди читает Макс, чья голова лежит у неё на животе. Ее глаза закрыты, и она с умиротворенным выражением лица слушает Оди. — Что читаете? — спрашивает Уилл, проходя чуть дальше в комнату. Он садится в кресло за столом Оди и рассеянно рассматривает украшения на ее столе. У нее много фотографий — их компании, Хоппера, их семьи. Она хранит множество случайных безделушек, таких как билеты в кино и записки, которыми они обменивались на уроках, и приклеивает их к зеркалу. Рисунок с ней и Макс, который нарисовал Уилл, помещен в рамку в центре туалетного столика, что неизменно заставляет его краснеть от смущения и гордости. Все здесь кричит Оди. Каждый дюйм этого места пропитан ее личностью, ее присутствием. Яркий, громкий и непримиримый. В углу стоит ее новый скейт, уже немного потертый после первых тренировок. — «Рассказ служанки», — с гордостью говорит Оди. — Макс говорит, что это феминистский роман. — Он невозможно грустный, — хмыкает Макс, устраивая для удобства голову на коленях Оди. — Но правда хороший. Я могу одолжить ее тебе после, если захочешь. — Да, конечно, — тут же соглашается Уилл. — Звучит хорошо. — Он и есть хороший, — говорит Оди. — Хочешь послушать? Уилл откидывается в кресле, рассеянно теребя ремешок своих часов. — Определенно, — соглашается он с мягкой улыбкой на губах. Спешить некуда. Впереди еще вся ночь. К тому же, возможно, оглядываясь назад, со стороны Уилла было немного невежливо ворваться сюда со своими личными намерениями. Самое меньшее, что он может сделать — это послушать. Присоединиться. Одной рукой Оди перебирает волосы Макс — в последнее время они стали довольно длинными. Обычно она носит их собранными, и Оди экспериментирует с разными прическами вместе с ней. В большинстве дней они совпадают, как созависимые неидентичные близнецы. Другой рукой она держит книгу и читает вслух ровным, натренированным голосом. —Влюбленность, сказала я. Влюбиться — мы все это делали так или иначе. Как он может так упрощать? Насмехаться даже. Будто для нас это было тривиально — излишество, каприз. Наоборот — это было тяжко. В маленькой спальне воцаряется благоговейная тишина. Слова Оди проникают сквозь деревянный пол, стены, потолок. Они проникают в сознание Уилла, в его мозг, впитываются, как вода в губку. У нее это хорошо получается. Повествование. Даже естественно. Когда она говорит, люди слушают. И Уилл всегда слушает. — Это сердцевина всего, — продолжает она мягко, — метод постичь себя; если этого никогда с тобой не случалось, ни разу, ты была как мутант, существо из космоса. Все это понимали. Молча, Макс берет у нее книгу, держа ее так, чтобы она могла продолжить чтение. Свободной рукой Оди начинает заплетать волосы Макс, начиная ото лба и искусно вплетая крошечные пряди. — Влюбленность, влечение, говорили мы; я на него запала. Мы были падшие женщины. Мы верили в него, в это движение вниз — столь прекрасное, точно полет, и в то же время столь жуткое, исключительное, столь невероятное. Прекрасное. Жуткое. Исключительное. Невероятное. Уилл чувствует каждое слово так, словно оно вырезано у него на ребрах, вытатуировано вдоль его позвоночника. Сердце кажется тяжелым, слишком большим для его тела. Он летит. Он падает. Я на него запала. Господи Боже. Более правдивых слов еще никто не произносил. Уиллу кажется, что он падал всю свою жизнь. Кажется, падение в Изнанку было менее болезненным, менее ощутимым, менее реальным. Иногда он думает, что то, что он чувствует к Майку, — это самая истинная часть его самого. Самое истинное, что он когда-либо чувствовал. — И временами такое случалось — на время. Такая любовь приходит и уходит, ее трудно вспомнить потом, как боль. Однажды посмотришь на мужчину и подумаешь: я тебя любила, — и время будет прошедшее, и тебя переполнит изумление, ибо то было деяние столь поразительное, и опасное, и дурацкое; и еще ты поймешь… Сначала Уилл не понимает, почему Оди остановилась. Она все еще заплетает косу, руки замерли над макушкой Макс. Потом он чувствует влагу на щеках, покрасневшие от слез уголки глаз и думает: Блять. Черт, ну почему я все время плачу, почему я хоть раз в жизни не могу отнестись к этому спокойно, почему я не могу… — Уилл, — говорит Оди с трогающей душу нежностью. — Ты плачешь. — Простите, — хрипло произносит он, слегка всхлипывая. Он вытирает глаза рукавом футболки Майки Адского пламени. — Черт, простите. Это правда хорошая книга. Очень хорошая. Она ждет. Даже Макс хранит молчание, уважая тихую атмосферу комнаты. Даже стены словно пульсируют, дыша в такт с сердцебиением Уилла: Раз, два, три. Раз, два, три. — Я люблю его, — говорит он. Черт. Черт, он не это хотел сказать. Он не это практиковал. Он даже не думал об этих словах, не говоря уже о том, чтобы произнести их вслух. Но теперь они прозвучали, воплотившись в звуковые волны между ними, став реальностью в дрожащем резонансе голоса Уилла. Реальностью в неровном биении его сердца, молящего освободиться. Молящего присоединиться к своей второй половине. — Я знаю, — отвечает Оди. Макс тихонько загибает уголок страницы и откладывает книгу. — Вовремя, Байерс, — говорит она, и если слова звучат насмешливо, то ее тон — совсем нет. — Черт, — бормочет Уилл, сильнее потирая лицо, как будто может стереть тот факт, что он вообще плакал. — Черт, я люблю его. — Так будь с ним, — мягко говорит Оди, — Чего ты ждешь? — она замолкает, впервые с тех пор, как Уилл вошел, выглядя неуверенно. — Надеюсь, дело не во мне. Ты поэтому пришел сюда? Чтобы получить мое… благословение? Разрешение? — Нет, — поспешно отвечает Уилл, качая головой. — Нет, на самом деле я… Я собирался открыться вам, — на этот раз он замолкает. — Кстати, я гей. — Ну ни хрена ж себе, — резко говорит Макс, а затем, чтобы смягчить слова, добавляет: — Спасибо, что рассказал нам, Уилл. — Да, — поддерживает Оди. — Спасибо. Надеюсь, ты знаешь, что… ты мой брат. И я тебя очень люблю. Уилл шмыгает носом; все эмоции сразу накапливаются в его пазухах. — Я тоже люблю тебя, Оди, — говорит он. — Очень сильно. — И ты любишь Майка, — осторожно говорит она. — По-другому. — молча она заканчивает заплетать косу Макс, завязывая ее на конце. — Да, — шепчет он, зажмурив глаза. Слова эхом отдаются в его черепе, дешевая имитация брачных клятв. (Брак. Брак, свадьба, союз — костюмы и галстуки, приемы, размазывание торта по щеке Майка, слизывание его, поцелуи после…) Идиот. Люди вроде него не получают ничего подобного. не важно, насколько он счастлив или доволен собой. Его чувства не изменят мир. Не изменят того существующего положения вещей. Ибо то было деяние столь поразительное, и опасное, и дурацкое. Кем бы ни была эта служанка, она абсолютно права. Уиллу действительно стоит прочитать эту книгу. — Уилл, — говорит Макс, приподнимаясь и присаживаясь на край кровати. Она неуверенно протягивает руку, пока ее ладонь не ложится на его плечо. — Это хорошо. Понимаешь? Неважно, что чувствует этот тупица — потому что, честно говоря, кто знает, что творится в его пустой голове, — твои чувства не ужасны. Они не неправильные. Любовь — это… такая мощная штука. И чем больше ее у тебя, тем лучше. — Черт, — говорит Уилл, издавая всхлипывающий смешок. Он должен смеяться, потому что если он этого не сделает, то расплачется еще сильнее. — Когда ты стала такой умной? — В коме, — говорит Макс, с притворной серьезностью. — Мой мозг впитал кучу дополнительных знаний, пока я спала. Оди сталкивает их плечи вместе, ее лицо слегка хмурится. — Не шути так, — бормочет она. Макс смягчается: — Прости, Оди. — Тем не менее, — говорит Оди. — Макс может и не знать, о чем думает Майк, но я-то знаю. Повисает подозрительная пауза. Уилл приподнимает бровь. — Оди, ты за ним шпионила? — Что? Нет! — обиженно вскрикивает она. — Он просто супер очевиден. Вечер кино снова всплывает в голове Уилла, как надоедливый камень в ботинке, от которого он никак не может избавиться. Не то чтобы он пытается думать об этом, в основном потому, что считает, что сойдет с ума, если он будет копаться в воспоминаниях, но они все равно всплывают. Рука Майка вокруг его плеч. Пальцы Майка, скользящие по его бицепсу. Голова Майка, опирающаяся на его собственную. Мягкие волосы Майка, касающиеся его лица. И все же, поскольку он не может думать о том, что это значит, он говорит: — Это не так. Я не… я больше не знаю, о чем он думает. Оди придвигается на край кровати к Макс, затем берет Уилла за руку. — Он думает, что любит тебя, — говорит она очень серьезно. — Любит меня, — неуверенно повторяет Уилл. — Как… — Брата? Лучшего друга? — Тебе придется спросить у него, — говорит она, подхватывая его проскальзывающие мысли. — Я не могу найти ответ за тебя, Уилл. Но я точно знаю, что он любит тебя. Он полюбил тебя даже раньше, чем меня. Что-то в ее голосе звучит немного грустно, поэтому Уилл пытается успокоить ее: — Это только потому, что он встретил меня первым. — Точно, — говорит она. — Он полюбил тебя первым. Он любит тебя дольше, — Оди вздыхает. — И он любит тебя по-другому. — Как по-другому? — снова спрашивает Уилл, на этот раз более отчаянно. Любит меня как? Как это «по-другому»? Что ты видишь такого, что не вижу я? Общая чашка с попкорном. Общая наволочка с конфетами на Хэллоуин. Сойдем с ума вместе. Но… Дождь стучит по крыше. Мокрые волосы, колотящееся сердца, страх, страх, страх. Я не виноват, что… Ярость во время шторма. Ободранные коленки. Разорванные фотографии. Глупый. Блять. Уилл не знает. Правда не знает. В его голове слишком много противоречивых образов, слишком много воспоминаний, показывающие разные стороны Майка, как кубик D-20 с бесконечными возможностями, бесконечными исходами. Вероятность выкинуть двадцатку практически равно нулю. Шанс, что Майк ответит взаимностью на его безумную, глупую, опасную… Ну, примерно такой же. — Спроси его, — снова говорит Оди, на этот раз тверже. — Уилл, ты не можешь провести всю свою жизнь в сомнениях. Ты всегда будешь жалеть об этом. О том, что не воспользовался шансом. — Она права, — говорит Макс. — Что ты теряешь? И не говори, что вашу дружбу, потому что ты не глупый, и Майк никогда не перестанет с тобой дружить. Мы все это знаем. “Правда? — думает Уилл. — Мы действительно знаем это? Он вспоминает совет Робин. Не полное признание. Только первое предложение. Он прошел это с Дастином и Лукасом. Может быть, он думал о Майке как о… последнем боссе, или как там сказал Дастин, но, возможно, это глупо. А он не глуп, по словам Макс. С Майком не должно быть по-другому. Уилл делал это уже несколько раз, и каждый раз все проходило хорошо. Он знает, что Майк не рассердится на него, не перестанет быть его другом — по крайней мере, не из-за одного предложения. Менее опасного. Того, которое он практиковал. Я гей. И ну… Не то, чтобы Майк уже не знал. Не то, чтобы все не знали. (Я не виноват, что тебе не нравятся девчонки.) Майк был прав. Это не его вина. Даже если иногда Уиллу кажется, что все его представления о любви вращаются вокруг него, что сама идея романтики неразрывно связана с его лучшим другом — это проблема Уилла, с которой он должен справиться. А не Майк. И он с ней справится. Он справлялся с ней двенадцать лет, так что такое еще несколько десятилетий? Есть и другой вариант. Тот, который повторяет признание Робин Вики — стройный план из трех шагов. Я сказала ей, что мне нравятся девушки. Она сказала, что я ей нравлюсь. Мы поцеловались. И вероятность того, что это произойдет, примерно такая же, как и выпадения двадцатки. Ничтожно мал. Но, может быть, если Уилл сделает первый шаг… все остальное встанет на свои места. Ему остается только надеяться, молиться и скрещивать пальцы. Он просто должен бросить кости. — Спасибо вам, ребята, — с комком в горле говорит Уилл девочкам. — Я даже не знаю, что сказать. Спасибо вам огромное. — Не за что, — мягко отвечает Оди. — Без проблем, Байерс, — добавляет Макс, прочищая горло. Уилл может сказать, что она достигла своего максимального уровня уязвимости на сегодня, потому что она уже прячется обратно в свой затвердевший панцирь, как эмоционально зажатая черепаха. — Хочешь шпионить за знаменитостями вместе с нами? Уилл закатывает глаза. — Оди! Я думал, ты перестала этим заниматься, — укоряет он, сдерживая улыбку. — Я никогда не давала никаких обещаний, — чопорно отвечает она. Она тянется к тумбочку, чтобы достать фиолетовую бандану, лежащую там в ожидании. — Так ты остаешься или нет? Что ж. Конечно, он останется. — Ни за что не пропущу, — говорит он и присоединяется к ним на матрасе Оди.