Великолепный Век

Се Лянь резво шел по коридорам, понимая, что слегка заблудился. Их перевели в новый класс, и дорогу обратно Се Лянь пока помнил плохо, а все эти стены и повороты были похожи один на другой. За три месяца жизни в гареме произошло многое и в то же время — совершенно ничего. Самым приятным моментом было то, что с ними занимались: обучение было не очень полным, но зато качественным, и для Се Ляня, который рос в нищете и ни о какой школе не шло и речи, это было настоящим подарком. Их обучали чтению и письму, — последнее получалось у Се Ляня особенно хорошо, — умению вести светскую беседу и поддержать любой разговор, вследствие чего разрешалось читать практически любые книги, находящиеся в ученической библиотеке. Из более приземленных занятий — вышивание и шитьё, этикет и даже немного садоводства (если так можно назвать умение разбираться в сортах цветов). Не обходилось и без строгой диеты, — омеги императора должны быть красивы не только лицом, но и телом, — но сбалансированной и с трехразовым приёмом пищи. За собой Се Лянь заметил, что слегка набрал вес, но не в сторону полноты, а скорее в виде стройной фигуры. Он больше не выглядел болезненно тощим и чересчур худым: на лице красовался здоровый румянец, а кожа всегда была чистой и пахла маслами и едва заметными духами. В общем и целом жизнь в гареме императора оказалась куда лучше, чем Се Лянь ожидал. И в плане его новых соседей тоже. Как он и предполагал, Хуа Чэн не вызывал к себе ни одну из новых омег, а лишь один-два раза в неделю мог пригласить одну из трёх фавориток. Девушки жили на этаж выше, как те, кто обладал большими привилегиями, вместе с императрицей, пусть их покои и не дотягивали до её в плане роскоши. Загадкой для Се Ляня была дружба между тремя девушками, — в его понимании они должны были быть соперницами за внимание императора, — но относились друг к другу без какой-либо неприязни. О причинах подобного поведения, которые будут намного более прозаичными, Се Лянь узнает на личном опыте, но чуть позже. Стоит отметить, что по большей части атмосферу мира и дружелюбия среди наложников и наложниц поддерживала именно Юйши Хуан. Её непоколебимое спокойствие отражалось и в том, как она управляла гаремом, и её настроение передавалось всем остальным. Конечно, мелкие стычки тоже имели место быть, но и они быстро улаживались. Словно каким-то единодушным решением все обитатели гарема не хотели расстраивать госпожу, и не потому, что боялись её как императрицу, а потому, что самим было совестно устраивать неприятности столь хорошему человеку. Возможно, отчасти свою роль сыграло то, что никто не видел в ней соперницу. Через пару дней после прибытия в гарем и кое-какого знакомства со своими новыми соседями Се Лянь узнал в одном из разговоров, что, во-первых, Юйши Хуан действительно старше императора, хотя никто не знал, сколько им обоим лет, а во-вторых — она слаба здоровьем и не сможет выносить ребёнка без риска для жизни. Со слов фавориток императора — она была ему больше другом и советником, чем супругой, и, по слухам, ни разу не делила с ним ложе, даже в брачную ночь. Их брак был династическим и заключённым исключительно в политических целях, ещё до восхождения Хуа Чэна на трон. Она была единственной принцессой своей страны, нуждающейся в поддержке и защите, поэтому было решено объединить две империи в военный альянс посредством брака двух наследников. И именно поэтому она искала для Хуа Чэна новую жену или мужа, чтобы династия не закончилась на них, но император ни в какую не соглашался смотреть на других омег, особенно на новоприбывших. Время от времени он довольствовался «услугами» своих омег-фавориток, но лишь ради утоления плотского голода, а не с целью женитьбы или рождения детей. Это вызывало у Се Ляня некоторые вопросы, но по большей части ему было всё равно. А на что ему жаловаться: у него есть крыша над головой, его обучают, кормят и поят, раз в месяц даже дают немного денег, чтобы, когда слуги пойдут на рынки в город, можно было заплатить им и попросить что-нибудь прикупить. Но, что самое главное: над ним больше не висит угроза снова быть проданным неизвестно кому и неизвестно на какие цели — из гарема императора можно было уйти либо став его супругом, либо он лично выдаст омегу за какого-нибудь министра, либо же в силу возраста омега пойдет работать во дворец. Конечно, были и другие, более мрачные «способы» покинуть гарем и дворец в целом, но Се Лянь предпочитал о них не думать. Хотя больше всего остального Се Ляня радовало то, что императору он не интересен. Безвольный и бесправный от рождения, Се Лянь и не надеялся прожить без покушений на свое тело столь долго, но, видимо, хоть в этом судьба ему благоволила, и он не разделил постель ни с одним альфой. К слову, это же было критерием их отбора в гарем, так что по прибытии ему и остальным омегам пришлось перетерпеть крайне неприятную и унизительную процедуру, но зато после к ним больше не притрагивались. Так что, можно смело сказать, что хоть первые ощущения от этого места были не особо утешительными, Се Лянь не жалеет, что попал в императорский дворец. Его жизнь ещё никогда не была спокойнее. Впрочем, до сегодняшнего дня. Совсем недавно их перевели в новый класс, — с наступлением осени становилось холоднее, а в этой комнате был камин, — и Се Лянь плохо запомнил к нему дорогу. Раньше их водили под ручку, чтобы омеги не потерялись и не забрели, куда не надо, но теперь им показывали дорогу лишь единожды, а дальше они уже должны были запоминать сами. Но со здешними коридорами у Се Ляня всегда были проблемы, и сегодняшний день не исключение. Он всего на минуту дольше задержался после занятия, в это время остальные наложницы уже успели уйти, а Се Лянь, ну. Он заблудился. Было стыдно и неловко за подобную оплошность, а ещё слегка страшно, что его могут за это наказать, если увидят, как он шатается по коридорам, где его быть не должно. Конечно, ничего более выговора перед всеми с ним не случится, но всё равно неприятно. Слышать смешки, пусть и беззлобные, в свою сторону не очень-то хотелось. Поэтому Се Лянь надеялся если не нагнать свою группу, то хотя бы найти дорогу самому или встретить хоть кого-то, кто после невинного похлопывания глазками и скромно опущенного под длинными ресницами взгляда согласится довести бедного омегу до главных комнат гарема. Се Лянь абсолютно не хотел вести себя так, но, что самое смущающее, их этому буквально учили: как правильно смотреть, стоять, говорить, куда деть руки и как бросить взгляд так, чтобы привлечь внимание императора. Се Лянь краснел едва ли не больше всех на таких «уроках», но в силу хорошей памяти — запомнил, что не сказать о его (не)способности ориентироваться в коридорах дворца. И, к его удаче, он услышал шаги за углом. Кажется, их было двое, может, это была стража, совершающая обход, но Се Ляню это было не сильно важно. Он ускорил шаг, заблаговременно поправив белый платок, покрывающий волосы, — вне гарема их обязаны были носить все омеги вне зависимости от пола, — и опустил голову, чтобы выглядеть ещё более кротко и невинно, но не успел и рта раскрыть, как на ходу врезался в другого человека, больно ударившись о его грудь. В неожиданной суматохе, — ничто ведь в его жизни не может пройти гладко, — Се Лянь отшатывается назад, запинаясь о собственные ноги, но от падения его спасает чужая рука, крепко схватившая его за локоть и не давая совсем уж упасть в грязь лицом. На щеках проступает стыдливый румянец, и Се Лянь уже хочет открыть рот, чтобы извиниться, но тут глаза всё-таки замечают красные, как кленовые листья, одежды и серебро украшений, о которые он так неприятно ударился. Се Лянь шумно сглатывает и все слова встают у него поперёк горла. Он врезался в императора. Он абсолютно беспардонно врезался в Хуа Чэнчжу, что всё ещё держит его за локоть, очевидно, ожидая, когда нерадивый омега догадается поклониться ему и молить о прощении. Но Се Лянь, к своему ужасу, не может вымолвить ни слова. И не только потому, что испугался гнева императора. Он шумно вздыхает, чувствуя запах альфы так близко, и понимает, почему не смог ощутить его в том полном цветов саду. Хуа Чэн пахнет розами. Он, альфа, пахнет, как пышные бутоны красных роз, как их нежные тёмные лепестки, мягкие, словно бархат. Но не стоит забывать и о шипах — аромат мужчины перед ним яркий, но строгий, словно напоминающий, что император может быть справедлив и мудр, но на его поясе всегда висит острейшая сабля, а одно мановение руки может как начать войну, так и объявить о перемирии. Удивительный контраст, которым Се Лянь оказывается так бесстыдно поглощен. Но его ступор не длится долго, — все эти мысли проносятся у него в голове за жалкие пару секунд, — когда из оцепенения его выводит прикосновение прохладных пальцев к его подбородку, что приподнимают его голову выше, заставляя смотреть в глаза. Ещё в прошлый раз Се Лянь отметил про себя, что император красив. Он молод и силён, это видно невооружённым глазом, но сейчас? Сейчас Се Лянь думает, что за свою жизнь не видел мужчину привлекательнее, чем Хуа Чэнчжу. Брови вразлёт и тёмные, глубокие глаза, что смотрят на бедного омегу внимательно и с долей интереса. Длинные густые волосы, что пышной гривой лежат на плечах, а одинокие локоны изящно обрамляют острое, строгое лицо и подчёркивают бледность кожи. В уголках тонких губ есть едва различимый намёк на усмешку, но император безукоризненно контролирует выражение своего лица. А вот Се Лянь не очень, чувствуя, как на щёки ложится румянец от чужой красоты и близости. Хуа Чэн с лёгким интересом рассматривает омегу, проходясь взглядом по его распахнутым в испуге, — или смущении? — красивым карим глазам и подёрнутому красной пудрой румянца прелестному личику. — Инь Юй, — вблизи его голос кажется ещё глубже, а эхо коридора даёт Се Ляню послушать его на мгновение дольше. — Ты знаешь этого человека? Слуга, что всё это время бесшумной тенью стоял за спиной своего правителя, бросает мимолетный взгляд на застывшего омегу и тихо отвечает. — Насколько мне известно, его и ещё нескольких омег три месяца назад прислали в подарок Его Величеству, и сейчас он живет в гареме под присмотром вашей супруги. Хуа Чэн хмыкает, не удосуживаясь даже кивнуть, и не отказывает себе в удовольствии погладить зардевшиеся щёки большим пальцем, наслаждаясь бархатной мягкостью кожи. — Скажи Её Величеству, чтобы подготовила этого омегу, хочу видеть его сегодня вечером у себя. И пусть оденет его в… — он чуть прищуривается, словно оценивая внешность омеги перед ним. — Белое. Ему подойдет. — Слушаюсь, Ваше Величество, — вздыхает Инь Юй и кланяется, поднимая голову, лишь когда Хуа Чэн отпускает перепуганного юношу и возобновляет свой путь, оставляя Се Ляня на попечение слуги. — Тебе сильно повезло, что император тобою заинтересовался после того, как ты обошелся с ним так неуважительно, — с лёгким раздражением произносит Инь Юй, ведя заблудившегося омегу обратно в гарем. — Тебя разве не учили этикету? Манерам? — Учили, — почти неслышно отвечает Се Лянь, глядя себе под ноги. Инь Юй вздыхает, подавляя желание закатить глаза, и косит взгляд на омегу. — Что с настроением? Радоваться должен, что к императору пойдешь. Он с самой свадьбы ни на кого не смотрит, а тут сам тебя пригласил. Такой шанс не каждому выпадает. Се Лянь поджимает губы, а тонкие пальцы мнут рукава одеяний. — Извините, господин, — он подаёт голос, со слабой надеждой поднимая голову. — А я могу…отказаться? Он понимает, как это звучит, но то, как меняется выражение лица Инь Юя, заставляет его пристыжено опустить взгляд. — Отказаться? Ты сам себя слышишь? Император обратил на тебя внимание и лично пригласил в свои покои, а ты смеешь ему отказывать? — подобной наглости Инь Юй не слышал уже давно. Он не сильно эмоциональный человек, но этот омега перед ним невольно выводит его из себя. — Чтобы я такого больше не слышал. И никому другому не смей говорить. Всё, иди к госпоже. За разговором они дошли до гарема, из-за дверей которых раздавались приглушенные женские голоса, и Се Ляню ничего не оставалось, кроме как войти внутрь, тут же приковывая к себе внимание своим опозданием и понурым видом. Кто-то просто бросает на него взгляды, а кто-то тихо перешептывается, но Се Ляню нет дела ни до тех, ни до других. Он облажался. Мало того, что не проявил должного уважения к императору, так ещё и должен провести с ним ночь. От этой мысли было тошно. Он ведь так хорошо здесь жил, так спокойно, неужели всё закончится сейчас? Его будут так же вызывать раз в несколько дней и…что, насиловать? Нет, это слово всё-таки не очень подходит в данном случае, но то, что его телом будут распоряжаться без его воли и использовать для получения собственного удовольствия, было…противно. Се Лянь искренне, всей душой этого не хотел. Он бы с радостью отказался от всех благ, что здесь приобрел, от денег, от того небольшого уважения, что сейчас имел, лишь бы ему не пришлось ложиться под незнакомого альфу. Ещё и этот его выбор одежды. «Белое». Он что, куклу наряжает, а не про человека говорит? Было неприятно. До глубины души обидно, что его спокойные дни незаметного для остальных омеги на этом закончатся. Се Лянь прекрасно знает, что он едва ли не единственный, кто думает в таком ключе, — все остальные были бы рады, обрати на них внимание сам император, — но Се Ляню этого хотелось в последнюю очередь. Кто-то подбегает к нему, вырывая из неутешительныех мыслей, и Се Лянь опускает голову, чувствуя, как на сердце стало чуть легче, стоило ему увидеть Бань Юэ. Эта девчушка была самой молодой жительницей гарема, — ей было всего пятнадцать, — и все здесь относились к ней не иначе, как к дочери, могли отдать ей украшения, которые им самим нравились, просто чтобы побаловать девочку, угощали самыми вкусными десертами и фруктами, гладили по голове и наряжали, как куколку, улыбаясь на робость маленькой красавицы. Но больше всего её любила Юйши Хуан: императрице она была как дочь, которой у неё никогда не было и не будет. Только ей было дозволено сидеть на одной кушетке с императрицей, только она могла даже обнять женщину, а после уснуть на её коленях, пока Юйши Хуан гладила бы её по голове. Императрица даже сделала её своей личной служанкой, чтобы девочка всегда была под её покровительством, и только через неё можно было попасть в покои госпожи. Се Лянь смотрит на Бань Юэ, что более всех заинтересовалась и обеспокоилась его настроением, и в его голове что-то щелкает. Именно эта девчонка ему и нужна. — Братик, у тебя что-то случилось? — искренняя встревоженность и перенятая от Юйши Хуан доброта и забота заставляют Се Ляня улыбнуться даже в такой момент, и он коротко мотает головой, чуть нагибаясь, чтобы их не услышали, когда просит отвести его к императрице. Девочка быстро кивает, беря Се Ляня за руку и уводя на верхний этаж, пока он старательно игнорирует взгляды, все до единого направленные ему в спину. Конечно, от вопросов не отделаешься потом, но это может подождать. Короткий стук в дверь, и перед двумя омегами предстаёт просторная комната, богато украшенная дорогими коврами и шелками, на полках и подоконнике стоят незажженые свечи, а мягкие лучи солнца заливают покои супруги императора тёплым золотым светом. Се Лянь впервые в этих комнатах, но уже по первому взгляду понятно, что принадлежат они знатной и богатой особе, и всё же в них чувствуется атмосфера тепла и уюта, чего-то лёгкого, что Се Лянь пока не в силах понять. Юйши Хуан встречает его мягкой улыбкой и слегка приподнятыми в удивлении бровями, но её выражение лица тут же возвращается к вежливой доброжелательности. Коротким кивком она отпускает Бань Юэ, и, стоит дверям за девчушкой закрыться, обращает всё своё внимание на пришедшего к ней омегу. — Тебя ведь зовут Се Лянь, верно? Что-то случилось, что ты пришел лично ко мне? Се Лянь на секунду оказывается поражен, что она запомнила его имя, хотя после «отбора» они более не пересекались и уж тем более не разговаривали, но быстро берёт себя в руки, опускаясь на колени перед госпожой и низко склоняя голову. — Ваш… Его Величество приказал мне этой ночью явиться в его покои, — тихо, но уверенно начинает Се Лянь, уже чувствуя, что, возможно, будет наказан за свои слова. — Но я хочу отказаться. Из-за опущенной головы он не видит, как удивленная и радостная улыбка на лице императрицы сменяется озадаченным взглядом, а светлые глаза смотрят на него с искренней обеспокоенностью. — Почему ты так говоришь? Се Лянь поджимает губы, всё же осмеливаясь поднять взгляд на женщину и в глубине души облегченно выдыхает, когда не видит злости на её лице из-за его выходки. — Ваше Величество, я знаю, что многие хотят…чтобы император их выбрал, и с моей стороны это большое неуважение к Хуа Чэнчжу, но… — он вздыхает, сдаваясь и рассказывая всё, как на духу. — Моей жизнью всегда распоряжались кто угодно, кроме меня. Мои родители продали меня работорговцу, когда мне было девять, чтобы им было, на что прожить самим. И потом подобное случалось ещё не раз. Я…меня никогда не считали за человека, только за вещь, которую можно выгодно продать богатому господину, но мне повезло хотя бы сохранить свою честь до этого момента. Я просто, — он сжимает руки в кулаки, обреченно выдыхая, понимая, что его слезливая история, должно быть, мало заботит императрицу, но раз уж он начал, то обязан и закончить. — Я лишь хочу хотя бы этой частью своей жизни распоряжаться самостоятельно. Се Лянь замолкает, чувствуя, как в комнате будто стало холоднее, а дорогие ткани одежд уже не кажутся комфортными. На свой страх и риск он поднимает взгляд и замирает, видя в светлых глазах императрицы неприкрытую печаль. Даже улыбка больше не украшала её губы, а их уголки были чуть опущены, из-за чего лицо Юйши Хуан казалось ещё более грустным. Се Лянь впервые видел такое выражение на лице госпожи и уже успел разозлиться на самого себя, что испортил женщине настроение своими словами, как она подала голос: — Мне очень жаль, что с тобой так обходились, Се Лянь, — с искренним сожалением произносит Юйши Хуан, будто в защитном жесте обнимая собственные плечи. — Никто не должен проходить через подобное. Се Лянь позволяет лёгкой и почти незаметной улыбке коснуться его губ, тронутый заботой императрицы, и опускает плечи в бессилии, потому что, несмотря на слова госпожи, в них отчетливо слышалось невысказанное «но». — Я понимаю твоё отношение к этому, Се Лянь, но, как ты и сказал, твоя неявка будет расценена как большое неуважение и пренебрежение словами императора. Более того, это будет значить, что ты поставил свои желания выше его приказа, а это недопустимо, — Се Лянь безропотно кивает на её слова, не ожидая другого ответа. — Но…думаю, кое-что можно придумать, хотя я не могу гарантировать, что это отвадит Хуа Чэнчжу от тебя и в будущем. Се Лянь ошеломленно вскидывает голову, с неверием глядя на императрицу. Неужели она действительно может помочь? — Что…что можно сделать? Юйши Хуан вздыхает, без злобы, но с печалью глядя на юного омегу, что так противится близости с императором, который, — впервые! — сам обратил внимание на кого-то другого. — Я помогу тебе, но, скорее всего, это сработает лишь раз. Если повезет, Его Величество забудет про тебя и всё вернётся на круги своя, но если нет, и он снова вызовет тебя к себе — я помочь уже ничем не смогу. Это его шанс. Призрачный, хрупкий, как крылья бабочки, но всё же шанс. Не факт, что император про него забудет, но если Се Лянь сможет оттянуть этот момент хотя бы на день, хотя бы на одну ночь, проведенную в своей постели, он согласен. Се Лянь низко кланяется, не представляя, что бы делал без помощи Юйши Хуан. — Благодарю, Ваше Величество.

***

На имперскую столицу опустилась ночь, торговые корабли тихо покачивались в гавани и затих крик чаек, что составляли извечную компанию матросам и портовым работникам. Воздух стал прохладнее, а небо — чище, и плясали под взглядом луны мириады звёзд. Лёгкий ветер проникал сквозь приоткрытые двери императорских покоев, выходящих на террасу, из-за чего в комнате стояла приятная свежесть. По всему периметру слабо горели свечи, отбрасывая длинные тени на стены и пол, покрытый узорчатыми дорогими коврами. Они же освещали небольшой письменный стол, достаточно низкий, чтобы за ним можно было сидеть на специальных подушках, и под их мягким теплым светом блестели драгоценные камни украшений ручной работы, над которыми в свободное от работы время, в качестве небольшого хобби, трудился Его Величество император Хуа Чэнчжу в ожидании юного омеги, что должен посетить его сегодня ночью. Облачённый в чёрные шелка ночных одежд, что почти не скрывал темно-красный халат, вольно накинутый на плечи, мужчина украшал будущее кольцо мельчайшим жемчугом, а тонкие губы тронула лёгкая лукавая улыбка, стоило ему вспомнить того очаровательного юношу, что так удачно попался ему сегодня на пути. Он был таким милым, этот омега, так забавно смотрел на него с испугом и смущением, вдыхая естественный запах альфы. От Хуа Чэна не укрылось то, как удивленно расширились глаза омеги, когда тот почувствовал исходящий от него аромат роз. Несмотря на нетипичность его запаха, Хуа Чэну он нравился, а более всего его забавляло сбивать других людей с толку, когда они впервые находились достаточно близко, чтобы его почувствовать. И пусть этот омега не исключение, Хуа Чэн помнит и свою реакцию. Подобное правило установил не он, а его жена, и, согласно ему, все омеги в гареме раз в несколько дней должны были по очереди заносить ему подносы с дневной или вечерней трапезой. Сделано это было, очевидно, чтобы сам Хуа Чэн волей случая заинтересовался одной из омег, бросив на неё случайный взгляд или вдохнув нежный аромат, но до недавнего времени это не работало абсолютно. И лишь в один из дней после ухода омеги Хуа Чэн заметил за собой, что вдыхает оставшийся в воздухе лёгкий цветочный шлейф, и на мгновение ему показалось, что он стоит в тени персикового дерева, наслаждаясь спелыми плодами и отдыхая под его ветвями, что надежно укрывают его от палящего летнего солнца. Столь яркая ассоциация вызвала у Хуа Чэна много вопросов, и он пожалел, что не заметил омегу и, более того, попросту забыл, в какой из дней тот приходил, — идея найти его пришла к альфе не сразу. Конечно, он мог бы пойти к Юйши Хуан и лично попросить найти ему того омегу, но отчего-то не хотелось. Может, отчасти всему виной была неловкость, которая неизменно возникала в голове мужчины, когда он думал об этом. Пускай императрица сама была инициатором того, чтобы найти ему новую жену или мужа, Хуа Чэна это слегка смущало и он чувствовал что-то…неправильное в том, что его жена ищет себе замену. Он искренне уважал эту женщину и был категорически против того, чтобы она рисковала своим здоровьем и жизнью ради него и их ребёнка. Но и то, что она искала ему омегу, его немного нервировало. Уже однажды вступив в династический брак, — пусть о выборе невесты Хуа Чэн и не жалел, — он не хотел более жениться просто ради самого факта женитьбы. Ему не хотелось просто выбирать одну из омег, которых ему буквально подкладывали в постель, основываясь на их внешности и парочке разговоров. Хуа Чэн, хоть и был императором, но всё же был молод, а его романтическая натура находила своё освобождение в изготовлении украшений своими руками, которые он мечтал потом подарить своей возлюбленной омеге. Конечно, такие украшения он дарил и своей нынешней жене, как знак внимания и его уважения к этой женщине, и всё же хотелось чего-то более…личного. Романтического. Поэтому Хуа Чэн отклонял все попытки Юйши Хуан навязать ему омег, но это не мешало ему изредка вызывать одну из трёх фавориток, когда хотелось простого человеческого тепла и нужно было куда-то выпустить накопившуюся усталость. До сегодняшнего дня. Сегодня он волей случая снова столкнулся с тем омегой, чей аромат в прошлый раз привлек его внимание, и уж в этот раз Хуа Чэн не собирался его упускать. Это именно то, чего он желал: он сам заинтересовался другим человеком, сам захотел ещё одной встречи с ним, просто однажды столкнувшись взглядами. Ах, какие же красивые глаза были у того юноши, словно янтарь, обрамленный пышным кружевом тёмных ресниц. Хуа Чэну хотелось увидеть, как они будут смотреть на него с теплотой и нежностью, а не с испугом. Это всё было в новинку, поэтому мужчина был в лёгком предвкушении. С минуты на минуту в двери должны были постучать, чтобы впустить омегу, и Хуа Чэн впервые ждал этого момента. Так что, когда заветный звук, наконец, раздался, и в ответ было произнесено лёгкое «входите», он поднял голову, чтобы встретиться с робким взглядом прекрасного юноши, но его настроение было тут же испорчено, когда вместо милого омеги на пороге стоял его слуга. — Прошу прощения, Ваше Величество, ваша супруга просила передать, что выбранному вами омеге сегодня нездоровится, и он не сможет посетить вас, — чинно произносит слуга, склонив голову. — Она приносит свои искренние извинения и хочет загладить вину, прислав вам другого омегу, если пожелаете. Хуа Чэн мрачнеет, а всё его игривое и лёгкое настроение пропадает без следа. Вечер уже не кажется приятным, уличная свежесть приносит больше раздражения, чем удовлетворения, а желание делать украшение для кого-то другого уходит, словно его и не было. — Ничего не нужно, можешь идти, — он отмахивается от этого предложения, убирая инструменты и незаконченное кольцо в шкатулку, и про себя усмехается, когда за слугой закрывается дверь. Нездоровится. Ага, как же. Он не первый день живет во дворце, чтобы не знать, что в большинстве случаев это слово используется как отмазка, как оправдание что-то не делать или куда-то не идти, из-за собственного нежелания или какой-то другой причины, о которой императору знать не стоит. Зная отношение к этому всему его жены, наверняка тот омега уговорил её не отправлять его к Хуа Чэну, ведь в противном случае Юйши Хуан не отказалась бы от возможности свести своего мужа с другим омегой. Хуа Чэн не знает, что он ей наплёл, но этого оказалось достаточно, чтобы императрица вступилась за наложника и врала от его имени. Это раздражало, ведь вечер был испорчен, а у него так редко бывают такие спокойные дни. Но любопытство никуда не делось, вот только теперь оно было смешано с упрямством и желанием поймать омегу на лжи. Именно поэтому Хуа Чэн выходит из своих покоев, запрещая слугам сопровождать его, и идёт в сторону гарема, чтобы лично убедиться в «болезни» омеги. А ещё ему ужасно не терпится посмотреть на его лицо, когда он поймет, что император лично явился к нему проверить его состояние. Будет ли он напуган или смущен? Начнет ли оправдываться или действительно окажется болен? Это предстояло выяснить. В главных комнатах гарема уже готовились ко сну, и Хуа Чэн прекрасно понимал, какой переполох вызовет своим появлением, но отказываться от своего решения не собирался. Он уже предвкушал реакцию омег и своей жены, и его это забавляло. Стоило перепуганным от появления императора в столь поздний час слугам гарема объявить о его приходе, как за массивными дверьми послышались удивленные возгласы и какая-то возня, а уже через мгновение перед мужчиной предстали его наложники и наложницы, выстроенные в две линии недалеко от своих кроватей и кланяющиеся ему в знак уважения, но от Хуа Чэна не укрылись их шокированные и заинтересованные взгляды, которые те то и дело бросали из-под длинных ресниц. Ещё бы, не каждый день император лично приходил в гарем, да ещё и в такой час, да ещё и в таком виде: на Хуа Чэне были лишь чёрные нижние одежды из натурального шелка, да плотный темно-красный халат в пол, вышитый искусным чёрным цветочным орнаментом. Волосы были вольно распущены, а звон украшений больше не сопровождал каждый его шаг. Он был одет так, словно вот-вот ляжет в постель, да только согревать её некому. Многие омеги вообще впервые видели его, не только в таком виде, поэтому не могли перестать глазеть исподтишка даже после замечаний старших слуг. Он проходит мимо замерших омег, мельком вглядываясь в их лица и не находя там того, кто посмел отказать ему сегодня. В голову закрадывается мысль — неужели действительно болен? Но сегодня днём юноша был весьма здоров. Хотя, понимает Хуа Чэн только сейчас, он ведь совсем не подумал о том, что яркий румянец на лице омеги, который он принял за смущение, вполне мог быть от лихорадки или простуды, — всё же уже не лето и болеют сейчас чаще. Но эта мысль пришла ему в голову только сейчас, так что поворачивать назад уже поздно. Сверху доносятся шаги, — на внутренние балконы верхнего этажа, взволнованные шумом посреди ночи, вышли наложницы-фаворитки и сама императрица, положив руки на балюстраду, — и Хуа Чэн поднимает голову, сталкиваясь с откровенно удивлённым взглядом своей супруги. Кажется, она не ожидала, что Хуа Чэн лично явится сюда, — он и сам не ожидал, решение было спонтанным, — и теперь смотрела на него с лёгкой тревогой. Или не только на него. Мимолетный взгляд куда-то за его спину, и Хуа Чэн смотрит туда же, замечая, наконец, блудного омегу: тот лежит на своей кровати, укутавшись в одеяло, и уже спит, сведя брови к переносице, словно ему снится кошмар. Волосы, слегка растрепанные, рассыпались по подушке, тонкими прядями щекоча лоб и щеки, но юноша сквозь сон их и не замечал, сжимая в узких ладонях одеяло. Не хотелось признавать, но омега действительно выглядел так, словно был болен. Хуа Чэн поджал губы, понимая свою оплошность, равно как и то, что об этом инциденте пойдут разговоры. Внезапно к нему кто-то подбегает, выходя из общего строя, и Хуа Чэн замечает Бань Юэ, что вышла вперёд всех и низко ему поклонилась. Мужчина видел её пару раз и знает, что его жена относится к этой девочке по-особенному, так что неудивительно, что именно она решила говорить от лица императрицы и всего гарема. — Простите, Ваше Величество, но Се Лянь плохо себя чувствует, поэтому не смог прийти к вам и лёг раньше всех. Её Величеству очень жаль, что так вышло. Бань Юэ ещё ребёнок, но ведёт себя взрослее многих. И всё же Хуа Чэн не может перестать видеть в ней ещё девочку: такая маленькая, она уже спать должна, а не с девицами до ночи болтать и перед ним отчитываться, но, что есть, то есть. Быть может, она станет хорошей придворной дамой, — что-то подсказывало, что Юйши Хуан никогда не отдаст её какому-нибудь альфе, будь то министр или принц, случайно заметивший уже повзрослевшую красавицу, — но сейчас перед ним просто ребёнок, и её появление по какой-то причине сглаживает его не совсем веселое настроение. — Всё в порядке, — только и говорит он, не отказав себе в удовольствии по-братски потрепать девчушку по волосам, и направляется к выходу, сложив руки за спину и делая вид, что ничего странного не произошло. И, стоит дверям закрыться за ним, как гарем тут же приходит в движение, шепот перерастает в полноценные разговоры, и все кидают любопытные взгляды в сторону Се Ляня, гадая, что же теперь с ним будет, пока сам Се Лянь продолжал притворяться спящим, чувствуя, как бешено колотится его сердце. А Хуа Чэн уходит в свои покои, задувая свечи и ложась в пустую, холодную постель, пробуя на языке новое мелодичное имя. Се Лянь.