Великолепный Век

Постепенно всё вернулось на круги своя, хотя не обошлось и без расспросов. Боже, как же долго над ним стояли другие наложницы в попытках выведать, почему император пришел к Се Ляню сам, если они до этого даже, как те думали, не пересекались. Однако у Се Ляня не было ответа на этот вопрос: он совершенно не представлял, что Хуа Чэн лично заявится справиться о его здоровье! Как же хорошо, что он догадался притвориться спящим — это, вероятно, спасло его от гнева императора за обман. Се Лянь тогда лежал ни жив, ни мертв, слушая только своё быстро колотящееся сердце и чувствуя, как по вискам стекает холодный пот. Но рука об руку с испугом шла неожиданно для Се Ляня проявившаяся радость — он смог обвести вокруг пальца самого императора! Не каждый может похвастаться чем-то подобным, особенно какой-то омега из гарема. Это…придавало небольшой уверенности. Не то чтобы Се Лянь собирался как-то самоутверждаться за счёт Хуа Чэна, но всё же не мог не радоваться, что некоторой хитростью он всё же обладает. Более того, Се Лянь не мог поверить своей удаче: после того, как он «выздоровел», так скажем, император больше его не звал, хотя был в курсе. Он знает это наверняка — одна из фавориток подошла к нему позже и по секрету рассказала, что Хуа Чэн справлялся о его здоровье. У Се Ляня тогда сердце в пятки ушло и он уже мысленно готовился к тому, что с минуты на минуту к нему подойдут служанки и поведут готовиться, но…ничего не происходило ни в этот вечер, ни на следующий день и даже неделю, словно император забыл о своём желании. И это, конечно, не могло не радовать Се Ляня, ведь его снова оставили в покое даже после той не совсем честной выходки. Но, как следует помнить, жизнь человека не всегда идеальна, и не всегда он получает то, что хочет, и рано или поздно белая полоса его будней сменяется на чёрную. Ну или в крайнем случае — на темно-серую, тут уж как повезёт. Вот и «везение» Се Ляня уберегло его от посягательств на свою честь только на месяц. Введённое Юйши Хуан правило о подаче обеда и ужина для императора омегами из гарема никуда не делось, и вскоре очередь дошла и до Се Ляня. Он с лёгкой нервозностью держал в руках поднос с изысканными яствами, чувствуя их пряный аромат, и шумно сглатывал — к сожалению, не от голода. В прошлый раз, когда Се Лянь был в этих покоях, он лишь на мгновение позволил себе полюбоваться дорогим убранством и бросил мимолетный взгляд на императора, поглощенного работой и не обращающего никакого внимания на вошедшего человека. Как легко, оказывается, остаться незамеченным, если ты не достаточно высокого социального статуса. Такими темпами Се Лянь мог прямо в покоях императора что-то подсыпать ему в еду, если бы захотел (он не хочет), или просто напросто стащить что-нибудь мелкое, вроде шкатулки или ещё чего. Хуа Чэн даже не пошевелился, когда Се Лянь зашел в тот раз, так что это вряд ли составило бы проблему. Сейчас же, зайдя в его покои, Се Лянь старался сделать всё как можно быстрее и вообще не поднимать глаз, просто поставить поднос, поклониться человеку, который даже на тебя не посмотрит, и по-быстрому сбежать, надеясь, что император не бросит взгляд и на толику его светлых одежд. — Стоять. Вместе с коротким приказом, произнесенным низким властным голосом, рушатся и все надежды Се Ляня на его будущее мирное существование в императорском дворце. Он стоит к нему спиной, боясь обернуться, когда слышит, как мужчина встаёт из-за стола, и цепочки на голенищах его сапог издают издевательски мелодичный звон, когда он подходит ближе, останавливаясь прямо за спиной у застывшего омеги. — Ну и ну, манер как не было, так и нет, — в притворном оскорблении произносит Хуа Чэн, намеренно громко цокая от негодования, но в его голосе Се Лянь отчетливо улавливает озорные нотки. Он шустро разворачивается, стыдясь собственного поведения, и низко кланяется, не поднимая головы, пока на это не будет дано разрешения. — Прошу прощения, мой господин, я забылся. Мужчина хмыкает, с искренним довольством глядя на замершего перед ним омегу, и прикусывает щеку изнутри, сдерживая желание его подразнить. Стоило только этому юноше переступить порог его комнат, как в нос ударил мягкий, цветочно-фруктовый аромат омеги, который Хуа Чэн ни с чем бы не смог спутать, и в его голове не осталось иных мыслей, кроме как желания задержать ускользающего от него, словно ветер, очаровательного юношу. Он намеренно не вызывал его весь этот месяц, даже когда узнал от наложницы, что тот выздоровел, просто чтобы дать себе время хорошенько обдумать собственный порыв и неизвестно откуда взявшееся желание увидеть и коснуться именно этого омеги. Хуа Чэн сознательно не искал с ним встречи целый месяц, какой-то частью своей души надеясь, что наваждение пройдет и он снова будет смотреть на всех омег с одинаковым безразличием, но…нет. Ничего не прошло. Да, на какой-то момент его обязанности и государственные дела взяли верх и отвлекли альфу от мечтательных мыслей, но всё же, время от времени, глядя на так и не законченное с того вечера кольцо, Хуа Чэн понимал, что хочет его увидеть, даже если сам себе не может объяснить, почему. Просто…хотелось, и всё. И сегодня, когда их встреча вновь состоялась ненамеренно, а, скажем так, благодаря стечению обстоятельств по имени Юйши Хуан и её правилу, он вновь смог ощутить тот нежный запах и вновь смог увидеть прелестное личико смущенного до лёгкого испуга омеги. — Как твоё здоровье, Се Лянь? — с лукавой улыбкой интересуется мужчина, не без смеха замечая, как омега невольно вздрагивает от вопроса. Даже если он и понятия не имеет, что отчасти подобная реакция вызвана жутким смущением, накрывшим Се Ляня с головой, от того, как его имя было произнесено этим греховно чарующим голосом. Словно Хуа Чэн мурлычет, как сытый и довольный жизнью кот. Другой ассоциации Се Лянь не подобрал. — Уже намного лучше, Ваше Величество, благодарю. Из-за склоненной головы он не видит, как на губах альфы расцветает довольная улыбка. — Это прекрасно. Мне не хотелось бы, чтобы кто-нибудь ещё заболел, это всегда так печально, — Се Лянь чувствует нотки сарказма в этой фразе, но упорно молчит. — Значит, ты уже достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы прийти сегодня ко мне? Вот, к чему всё и шло. Се Лянь был уверен, что император затеял этот разговор не из добрых побуждений и не забавы ради. Хотя ради неё тоже, но это, кажется, просто его манера общения. Се Лянь продержался месяц, но, как и предупреждала его императрица, рано или поздно Хуа Чэн мог о нём вспомнить, и тогда ему придётся либо выкручиваться самостоятельно, либо подчиниться приказу. А сказать императору в лицо, что он не хочет с ним спать, было смерти подобно. И Се Лянь не хотел проверять на себе буквальность этого выражения. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как смиренно опустить голову, кротко кивая и просто позволяя этому случиться. — Да, Ваше Величество, я благодарен оказанному вами вниманию ко мне. Хуа Чэн удовлетворённо кивает, отпуская омегу и даже не представляя, какой вихрь эмоций вызвал в нём одними своими словами. Се Лянь более кроток и спокоен, по сравнению с другими омегами, — обычно мужчина всегда видит, как у тех загораются глаза, когда он просто проходит мимо или одаривает их мимолетным вниманием, чего уж говорить о приглашении в свои покои, — но в этот раз он не заметил того огонька, и это его слегка заинтересовало. Хуа Чэн ещё не встречал омег, которые не были бы рады вниманию со стороны императора или любого из правящей династии: в своё время он достаточно насмотрелся на то, как фаворитки его отца боролись за его внимание, иногда переходя все мыслимые и немыслимые границы в попытках быть с ним, и Хуа Чэн, по правде говоря, не особенно хотел такой же участи — ему совершенно не хотелось разбираться с их ревностью и тем более становиться её причиной, — поэтому он был слегка озадачен, когда не увидел в Се Ляне того…интереса и воодушевления, как ожидал. Это было странно, ведь юноша живет со всеми в гареме, и ему явно уже давно всё растрепали и рассказали о «пристрастиях» императора, так скажем, или же их отсутствии, так почему он не понял, что у него буквально есть возможность стать новым фаворитом, неужели его это не интересует? Это даже смешно: все омеги гарема хотят быть с императором, — кроме той девчонки, пожалуй, но Хуа Чэн скорее отрубит себе руку, чем посмотрит на неё в таком ключе, — и этот должен быть не исключение. Должен ведь? За этими мыслями, что невероятно отвлекают его от работы, Хуа Чэн проводит оставшийся вечер, в итоге забрасывая попытки сделать хоть что-то полезное. А Се Лянь в этот момент со смиренной улыбкой просит императрицу подготовить его к вечеру, даже не заикаясь о повторной помощи с её стороны. Юйши Хуан видит, что юноше всё ещё не нравится идея разделить постель с императором, но в этот раз она ничем ему помочь не сможет. Ей остаётся лишь надеяться, что Се Лянь в конце концов начнет смотреть на это с другой стороны для своего же блага.

***

Второй раз за день он стоит у этих покоев и второй раз за день боится в них зайти, даже если часть его уже смирилась с тем, что его ждёт. Может, он действительно слишком сильно переживает из-за этого? Стоит лишь вспомнить, какими любопытными и слегка завистливыми взглядами его провожали остальные наложницы, как невольно закрадывается мысль: может, было бы лучше, займи одна из них его место? Или же наоборот, это его шанс подняться и впервые стать кем-то, пусть даже через постель императора. Может, он всё неправильно понимает и ему следует вцепиться в этот шанс и держаться всеми силами, чтобы Хуа Чэнчжу не захотел смотреть больше ни на кого другого? Все эти мысли одолевали его во время подготовки, когда его мыли и одевали, когда делали аккуратную причёску и надевали золотые украшения, и при этом не использовали ни капли ароматических масел, чтобы ни в коем случае не перекрывать естественный запах омеги. Эти же мысли преследовали его и по пути в императорские покои, пока он в пол-уха слушал наставления личного слуги императора о том, как следует или же не следует себя вести, что говорить и что делать. Это было и так интуитивно понятно, что в его обязанности входило повторять это каждой омеге, переступающей покои императора, чтобы та не сделала лишнего, и умом Се Лянь его понимал, даже если сердцу было всё равно. Он лишь чувствовал, как по плечам струится тонкий шелк белых одеяний, как длинный подол одежд касается щиколоток и тихо развевается при ходьбе, слышал, как мягко звенели дорогие украшения на его запястьях и ушах, чувствовал небольшую, но всё же тяжесть драгоценного ожерелья на своей шее, что в неверном пламени свечей так притягивало взгляд, и длинной заколки-шпильки в волосах, что скрепляла пряди на затылке, оставляя большую их часть мягко струиться по плечам и спине. Он слышал собственные шаги по мраморному полу и не хотел, чтобы этот звук прекращался. И всё же он вновь стоит у этих дверей, а уже через несколько мгновений — и в самих покоях, кланяясь императору и смиренно ожидая его действий. Покои императора, погруженные в ночное молчание, мягко освещены теплым светом расставленных тут и там свечей, балконные двери прикрыты, чтобы не впускать уже по-осеннему холодный ночной воздух, и в воздухе не чувствуется ни единой нотки благовоний, словно хозяин комнат не хотел, чтобы хоть что-то мешало ему насладиться обществом прекрасного омеги, что посетил его этим вечером. Прекрасного…не то слово. Хуа Чэн был в даже большем воодушевлении, чем в прошлый раз, когда ждал Се Ляня, но стоило лишь тому войти, как любые слова встали у мужчины поперёк горла: омега был прекрасен. Нет, он был удивительно красив в этом белом одеянии, таком лёгком и воздушном, что оно, казалось, развевалось от малейшего движения, нет-нет, да приоткрывая плечи и руки, едва ли спрятанные в широких вырезах рукавов, если их вообще можно было так назвать. Длинные полы одеяний по бокам и сзади выглядели, как шлейф изысканного платья, не скрывая белых свободных и лёгких штанов. Но более всего его поразило даже не то, как удивительно блестят золотые украшения на бронзовой коже, как они невольно делают омегу ещё краше, чем он есть, а его большие, яркие и глубокие, словно янтарь, глаза, в этот раз умело подведены косметикой. Хуа Чэн видел много красивых людей. Объективно, его жена была красавицей, и Хуа Чэн никогда этого не отрицал, но ни от её красоты, ни от чьей либо ещё у него никогда не замирало сердце так, как сейчас, когда он смотрит в эти прекрасные, но холодные глаза. Контраст настолько удивительный, что Хуа Чэн не может насмотреться, а вместе с тем в голове проскальзывает мысль, укрепляясь так прочно, словно это непрописная истина: никто не должен видеть его таким. Никто не должен видеть Се Ляня, когда он так прекрасен, кроме самого Хуа Чэна. Этот бриллиант…нет, эту жемчужину он никому не отдаст. Кажется, он нашёл, чью руку украсить тем ещё незаконченным кольцом. И пока эти мысли одна за другой проносятся в голове императора, Се Лянь безмолвно смотрит на него, слегка нервируемый затянувшейся паузой. Он что-то сделал не так? Может, надо было подойти и самому начать «действовать»? Черт, надо было всё-таки внимательней слушать того слугу, не просто же так он ему что-то объяснял всю дорогу, пока Се Лянь всё глубже зарывался в свои мысли. Он медленно паникует и невольно задерживает дыхание, когда Хуа Чэн вдруг подходит к нему, заметив, наконец, недоумение на лице омеги, и останавливается до того близко, что почти касается его грудью, и Се Лянь не может сделать и вдоха, не почувствовав при этом естественного запаха альфы, такого сильного и…успокаивающего? Ему не показалось? — Боишься меня? — взгляд сверху вниз и едва приподнятая в вопросе бровь. Се Лянь удивленно моргает, отрицательно качая головой, даже если его действия расходятся с его мыслями. Хуа Чэн тихо хмыкает, мгновение просто глядя на него, словно решая, стоит ли верить словам омеги, как вдруг наклоняется ниже, замирая в считанных сантиметрах от чужого лица, а на губы ложится понимающая улыбка, когда он чувствует на своей груди чужие руки, поднятые в попытке оттолкнуть, прервать нежеланную близость, а чужое прекрасное личико тут же отвернулось от него, избегая касаний. — Всё-таки боишься. А чего врёшь? В голосе императора нет злобы или раздражения, но Се Лянь всё равно паникует. Он не сдержался. Он позволил эмоциям взять верх и едва не оттолкнул мужчину, боясь, что его поцелуют против воли. Но надо что-то ответить. Он не может и дальше позволять себе так глупо ошибаться. — Простите, Ваше Величество, я…я не знаю, что на меня нашло. Хуа Чэн улыбается, не в силах скрыть своё удовольствие от пусть пока ещё совсем невинной близости с этим омегой. Он ловит себя на мысли, что с ним не хочется спешить, и цепляется за неё, закрепляя в памяти. — Всё в порядке, не волнуйся так, — с этими словами он берёт чужую руку, что всё ещё покоится на его груди, и в неожиданном порыве подносит к лицу, целуя золотую кожу ладоней, срывая с мягких губ тихий удивленный вздох. Се Лянь во все глаза смотрит, не в силах оторвать взгляд от этой чарующей картины, как сам император целует его ладони, словно он принц, словно он заслуживает этого. Он не знает, какие чувства вызывает у него этот жест со стороны Хуа Чэна. Сложно сказать, что на уме у альфы, так что Се Лянь решает просто плыть по течению и позволяет увести себя вглубь комнаты, усадить на подушки у небольшого столика, куда несколько раз ставил подносы с едой, но только чтобы теперь самому отведать то, что лежит на них: сладости и фрукты, и две маленькие чашки с зелёным чаем, и даже отсюда Се Лянь чувствует, что в него добавили мёд. Его неплохо кормят в гареме, он не жалуется, но такие дорогие фрукты и десерты были роскошью, простым наложникам недоступные. А теперь его вот так просто угощают тем, что ежедневно и не задумываясь о цене ест император и люди высших сословий, и только потому, что волей случая привлёк внимание Хуа Чэна. Что каким-то образом умудрился пробудить в нём интерес, при этом дважды проявив к нему неуважение, а один раз и вовсе обманув, даже если сам император об этом и не знает. Это было так странно и совершенно не укладывалось в голове, но у Се Ляня и не было времени всё обдумать, когда Хуа Чэн завёл лёгкую беседу, предлагая попробовать свежие фрукты и сладости, в чём омега не смог ему отказать. — Значит, ты во дворце уже четвертый месяц? — интересуется Хуа Чэн, легко подыскав способ для начала разговора, и продолжает после чужого кивка. — И как тебе здесь? Се Лянь позволяет мягкой улыбке украсить его губы и с живым блеском в глазах встречает взгляд мужчины напротив. Не то чтобы Се Лянь действительно был так рад разговору, но он больше не позволит себе упасть в грязь лицом и не покажет свою невоспитанность. Он ведь не такой! Просто обстоятельства, в лице одного императора, мешали ему мыслить здраво, так что сейчас Се Лянь берёт себя в руки, ведь позориться перед этим человеком ему уже поднадоело. — Всё прекрасно, Ваше Величество, мне не на что жаловаться. Кроме того, ваша жена так добра и приветлива со всеми девушками и юношами в гареме, что о более приятных условиях и мечтать нельзя. Ну, в этом он даже не соврал. И, судя по исключительно довольному выражению лица Хуа Чэна, ответ тому явно понравился. Они продолжают ненавязчивую беседу, время от времени отвлекаясь на лёгкий перекус, и Се Лянь замечает за собой, что, несмотря на первое впечатление и испуг, разговаривать с императором довольно легко. Он много улыбается и беззлобно подшучивает, не переставая смотреть на Се Ляня своими пленительными тёмными глазами, и омега в какой-то момент понимает, что находит этот взгляд весьма притягательным. Он не привык к тому, что на него обращают внимание. Что кому-то интересно его мнение, кто-то искренне его слушает и даже смеется над его шутками. Конечно, после прибытия в гарем с этим стало попроще и он быстро со многими сдружился, но была разница между товариществом и тем, как на него смотрел Хуа Чэн. Конечно, не исключено, что это было просто жестом любезности с его стороны, прежде чем они перейдут к тому, зачем он сюда пришёл, но даже такое внимание было приятно. Сам факт, что выбрали именно его, что даже спустя месяц, который они не виделись, император хотел именно его, слегка будоражил воображение. Кажется, Се Лянь отчасти начал понимать других наложниц, даже если отчаянно старался не думать о том моменте, когда с дежурными разговорами будет покончено и они наконец лягут в постель. — Ах, я так устаю каждый день, все эти чиновники и министры, они так мне надоели, — жалуется Хуа Чэн в притворно детской манере, вызывая у Се Ляня весёлый смех. Как оказалось, император обладал довольно ребяческой натурой, мог строить глазки и невинно хлопать ресницами, чем откровенно смешил Се Ляня до покрасневших щёк. В своём разговоре они каким-то образом затронули работу Хуа Чэна, и теперь тот канючил, как ребёнок, которого заваливает домашней работой строгий учитель. Но в какой-то момент он становился серьезней, словно напоминая, что он уже не ребёнок, а взрослый мужчина, и каждый раз это невольно заставало Се Ляня врасплох. — Не прячь улыбку, Се Лянь, — вдруг произносит Хуа Чэн, убирая его руку от лица, когда омега вновь над чем-то смеётся. Он весь вечер наблюдал за этой улыбкой, за этими мягкими губами, что так нежно изгибались, демонстрируя чужое веселье, и Хуа Чэну казалось настоящим кощунством закрывать такую красоту руками. Омега смущается, всё никак не привыкнув к проникновенным взглядам и словам мужчины, и коротко кивает, внимая его просьбе. — Но без вас они бы не справились, — мягко напоминает Се Лянь, в откуда-то взявшейся слегка игривой манере отказываясь потакать шутливому нытью альфы и возвращаясь к едва ли забытой теме разговора. Хуа Чэн фыркает. — Ещё бы, — чуть более самодовольно, но всё ещё с улыбкой. — Ах, а ведь мне всего двадцать три, я ещё так молод, а уже по уши в работе. Теперь настала очередь Се Ляня фыркать, смешливо улыбаясь на чужие слова и заинтересованно глядя на императора. — Двадцать три? О, так вы младше меня, Ваше Величество. Он говорит это бездумно, думая о том, что, хоть Хуа Чэн и выглядит молодо, от него в каждую их встречу исходила аура уверенности и величия, так что Се Лянь и подумать не мог, что сам окажется старше императора. Хуа Чэн на мгновение замирает от его слов, слегка приподнимая брови, а выражение его лица становится немного…сложным, и Се Лянь в панике понимает, что, кажется, снова сказал что-то не то. Ему не стоило упоминать свой возраст и показывать, что император моложе? Что он сделал не так в этот-то раз?! — Ваше Величество? — Ты меня старше? — вопросом на вопрос интересуется Хуа Чэн, и Се Лянь не может понять, о чём тот думает. — Эм, да, но всего на два года. Мне двадцать пять. Следует небольшая пауза, которую омега не знает, как трактовать, пока Хуа Чэн снова не открывает рот. — Ты солгал о своём возрасте? — Ч-что? — Се Лянь ошеломленно распахивает глаза. — Я не лгал! Меня о нём и не спрашивали. А…что-то не так? Кажется, после его слов Хуа Чэн слегка расслабляется, вновь возвращая на лицо привычную улыбку. — Мм, согласно правилам, омег в гарем принимают строго до девятнадцати лет. Конечно, живя здесь, они становятся старше, но в день своего прибытия они должны соответствовать возрастным ограничениям. Се Лянь удивленно моргает, пристыженно опуская голову и складывая руки на коленях. — Простите, Ваше Величество, у нас правда не спрашивали возраст. Мне жаль, что так вышло, и, если вам не по душе то, что я старше, мне, наверное, лучше уйти. Он смиренно ждёт, пока его попросят на выход, но Хуа Чэн лишь хмыкает, касаясь его подбородка и приподнимая голову, заставляя смотреть на себя. — Разве я сказал, что мне это не по душе? Я лишь слегка удивился, не более. К тому же, — в его голос вернулись озорные нотки. — Гэгэ выглядит до того прелестно, что я и подумать не мог, что он старше. Се Лянь чувствует, как алеют его щёки, и не только от очевидного комплимента, но и от ласкового прозвища, столь заманчиво прозвучавшего из уст императора. — Я ведь могу называть тебя «гэгэ», м? — невинно интересуется Хуа Чэн, прекрасно замечая чужую реакцию на свои слова. — К-как вам будет угодно, — кротко отвечает Се Лянь, всё ещё чувствуя, как горят щёки под столь внимательным взглядом, а в груди что-то приятно сжимается от такой близости и…дружелюбия? Он не знает, как точнее обозвать их общение, но Се Ляню довольно комфортно в компании императора, даже если он и краснеет время от времени: у Хуа Чэна острый язык и прекрасные ораторские способности, неудивительно, что он может поддержать любую беседу и довести до красного румянца одного омегу. Поэтому он довольно быстро возвращает их разговор в мирное русло, хотя и не отказывает себе в желании нет-нет, да подразнить мужчину, откровенно любуясь порозовевшими щеками, когда Се Лянь в очередной раз опускает взгляд от столь непривычного и близкого общения, но от этого не менее приятного, даже если он сам пока этого ещё не понял. — Эй, гэгэ, — голос Хуа Чэна вдруг становится мягче, когда он касается щеки омеги, привлекая его внимание. — Твои глаза так красивы, не стоит их прятать. Это уже второй раз за вечер, когда император говорит ему что-то столь проникновенное, отчего Се Лянь невольно замирает, во все глаза глядя на Хуа Чэна. Его душа, никогда не знавшая тепла, отзывалась на эти комплименты, на эти ласковые слова, что так легко сходили с чужих уст, словно произнесение этих истин было необходимостью, и Се Лянь ничего не мог поделать с тем, как расцветало в его груди тепло при одном лишь взгляде на Хуа Чэна, даже если мозг услужливо подсказывал, разрушая всю атмосферу, что он наверняка флиртует так со всеми остальными омегами, и Се Лянь никакое не исключение из правил, что он такой же, что он не особенный. Но особенным быть хотелось. Хотелось быть единственным, на кого Хуа Чэн, он же Его Императорское Величество Хуа Чэнчжу, смотрел таким взглядом, улыбался с такой теплотой и нежностью, словно никого важнее Се Ляня для него на свете нет. Что ж, теперь Се Лянь в полной мере понимал тех, кто горел желанием привлечь внимание императора. Но вот только их цели, как думалось омеге, были чуть более корыстными, — возможность стать императрицей была уж очень заманчивой, кто ж спорит, — но Се Лянь хотел чего-то большего, словно у него есть на это право. Как глупо. Эти мысли отравляли душу, поэтому мужчина старался на них не зацикливаться, чтобы Хуа Чэн не заметил его состояния. Несмотря на свои ожидания, вечер проходил намного лучше, чем Се Лянь мог надеяться: он боялся, что его тут же потащат в кровать, даже без предисловий, но Хуа Чэн сделал их знакомство более комфортным, словно чувствовал настроение омеги и хотел сгладить его тревогу. И всё же, когда Се Лянь начал зевать, прикрывая рукой рот, Хуа Чэн будто только тогда вспомнил, что уже ночь и весь дворец уже давно спит. Сам он не чувствовал усталости, — разговор с Се Лянем словно ободрил его, — и, пусть мужчина был готов просидеть так ещё несколько часов, он не хотел, чтобы омега боролся со сном из-за его прихоти. — Пойдем спать, гэгэ, уже поздно, — эти слова отрезвляют Се Ляня, заставляя вернуться в настоящее. Точно. А ведь Се Лянь уже почти забыл, зачем он здесь. Но он не может отказать императору. И всё же он чувствует безмолвную благодарность за то, что Хуа Чэн был мил с ним и любезен, прежде чем покуситься на его тело. Это, пусть и немного, но расположило Се Ляня к нему. Он встаёт вслед за альфой, подходя к его кровати, на которую весь вечер старался не обращать внимания, и не может сдержать дрожь, когда Хуа Чэн оказывается совсем близко, касаясь его волос пальцем и заправляя прядку за его ухо. — Можно? Се Лянь не знает, о чём тот просит, но просто кивает. Он не смеет отказывать императору. Хуа Чэн, получив зелёный свет, медленно, словно даже с какой-то торжественностью, расстегивает ожерелье на его шее, позволяя себе ненадолго задержаться в лёгком касании на нежной бронзовой коже, к которой так и хочется наклониться и уткнуться в неё носом, вдыхая естественный запах омеги. Но Хуа Чэн заставляет себя пойти дальше, избавляя Се Ляня от остальных украшений, в последнюю очередь вынимая шпильку и позволяя длинным волосам свободно струиться вдоль спины. — В следующий раз можешь надеть меньше украшений, если тебе было сегодня в них неудобно, — тихо проговаривает мужчина, глядя в удивленно распахнутые глаза. Значит, он заметил, что Се Ляню было слегка дискомфортно от их тяжести, даже если он старался не подавать виду. — Они тебе ни к чему, ты прекрасен и без них. Дыхание предательски подводит, когда Се Лянь слышит что-то столь приятное и…личное. В этот раз он почему-то не сомневается, что комплимент был адресован именно ему, хотя и не знает причины подобного ощущения. Се Лянь ожидает, что его сейчас лишат не только украшений, но и одежд, однако Хуа Чэн его удивляет: он снимает лишь верхние одежды, даже не пытаясь лишний раз коснуться оголённой кожи, и…они просто ложатся в кровать. Се Лянь ожидал поцелуя или горячих рук на своём теле, но вместо этого Хуа Чэн просто сгрёб его в охапку, утыкаясь носом в каштановые пряди и тихо выдыхая, прикрывая глаза. — Ваше Величество, — осторожно начинает омега, чувствуя его дыхание на своих волосах. — Вы…не хотите? Он совершенно сбит с толку, настолько, что вместо того, чтобы просто довольствоваться тем, что его не трогают, — не в том смысле, в котором он ожидал, — он сам уточняет у Хуа Чэна, почему тот не хочет с ним переспать. — Хочу, — честно признаётся мужчина, не открывая глаз. — Но это может подождать. Нам некуда торопиться, гэгэ. А теперь спи. Се Лянь затихает в его руках, забывая даже кивнуть или пожелать императору спокойной ночи, вдыхая запах роз с его кожи и прикрывая глаза, позволяя сну затянуть его в свои объятия. Хуа Чэн чувствует, как замедляется чужое дыхание, как оно становится глубоким и тихим, и позволяет робкой улыбке коснуться своих губ. Значит, ему не показалось — Се Лянь действительно боялся близости с ним, даже если в последний момент спросил об обратном: он слышал, лёжа так близко, как быстро билось его сердце, сложно сказать, больше от испуга или смущения. Но Хуа Чэну не хотелось с ним просто спать, — с ним хотелось разговаривать, ему хотелось что-то рассказывать, с упоением наблюдая за реакцией и живым интересом в янтарных глазах, его хотелось слушать, хотелось стать причиной его яркой и столь красивой улыбки. Хуа Чэн никогда прежде такого не испытывал, и подобные мысли поражали его до глубины души. Но это было неплохо, наоборот — желанно. Чувствовать к другому человеку такое влечение было именно тем, о чём Хуа Чэн мечтал. Он видел, что Се Лянь относится к нему с опаской, даже если мастерски скрывает это, и альфе хотелось изменить это отношение к себе, хотелось сделать что угодно, лишь бы Се Лянь его не боялся. Он был обескуражен этим желанием, столь сильным и взявшимся буквально из ниоткуда, но не хотел ничего менять. Несмотря на то, что обычно Хуа Чэн старался игнорировать все эти шаблоны о поведении альф и омег, — они его порядком раздражали, — сейчас он впервые почувствовал, как хочет, чтобы этот омега, его омега, не смотрел на него со страхом и тревогой, пытаясь предугадать его дальнейшие действия, а доверился ему, как альфе, положился на него и позволил о себе заботиться. И сейчас он был готов заурчать, как довольный жизнью кот: Се Лянь спал в его объятиях, несмотря на свое недоверие, позволил себе расслабиться в присутствии Хуа Чэна, в такой близости, и уснуть рядом с ним, с ним. Впервые обычные объятия казались Хуа Чэну чем-то более интимным и трепетным, чем секс, и он не хотел, чтобы это чувство ускользало от него, нет. Он позволил этим эмоциям поселиться глубоко в сердце, засыпая глубоким сном, держа в руках того, кто впоследствии станет его настоящей любовью.