Искушение

You put a fever inside me

And I've been cold since you left...

Halsey "Haunting"

Захватив мягкое, такое прохладное в сравнении с её кожей одеяло рукой, Мария прижала его к груди — будто это могло унять горевшую внутри боль — и перевернулась на бок. Лёгкие жадно требовали воздуха, но дышать было больно. Каждый вздох будет напоминать тебе обо мне, Мария. Девушка закрыла глаза, усилием воли унимая ураган мыслей, от которых до тошноты кружилась голова, затем решительно огляделась и, заметив на пуфике подле кровати лёгкий шёлковый халат, схватила его, чтобы накинуть на себя. Она не могла больше оставаться в постели — в его постели, пахшей дорогим мылом, парфюмом и, казалось, насквозь пропитанной его запахом. Встать стоило усилий — ноги всё ещё дрожали. Набросив халатик, Мария рассеянно завязала пояс и лишь после этого взглянула на мужчину, который невозмутимо наполнял чаем маленькую чашечку. Отвела взгляд и фыркнула. Безупречно сидевший на высокой фигуре чёрный костюм даже не помялся. — Фетишист… — сорвалось с её губ чуть слышное. Она прошла к трюмо и присела на пуф. Столешница из чёрного дерева была заставлена флаконами и баночками, струились в прохладном воздухе ароматы парфюма и косметики. Здесь было всё, что могло бы ей понадобиться, горкой лежали в серебряной вазочке на столике подле её любимые яблоки. Мария ненавидела то, как хорошо Дэвид Мён знал её характер, её привычки, её прошлое. Она не глядя взяла расческу и замерла, когда тягучее молчание в комнате развеял его усталый баритон: — О чём ты думаешь? — Вспоминаю архетип девы в беде, — с иронией ответила девушка. Дэвид Мён явственно усмехнулся: намёк он понял. Мария провела расческой по волосам и оглядела отражение мужчины, когда ей вернули снисходительным: — Уместнее архетип ждущей Пенелопы. — Ты слишком хорошего мнения… о себе, — закончила девушка, отчего пронизывавшие её взглядом чёрные глаза совсем потемнели. Мужчина наполнил вторую чашечку, неторопливо зашагал к трюмо. Мария опустила голову, уронив руку: расчёска вдруг стала невыносимо-тяжёлой. С тихим звоном коснулся фарфор тёплого дерева, сжала её плечо мужская ладонь, и бархатный голос проронил ей практически на ухо: — Ты связалась с бандой Юсон. Девушка резким движением сбросила с себя его руку и процедила: — Со До Ён вытащил меня из психушки не по доброте душевной. — Ты ещё не выплатила долг? — Дэвид Мён остался невозмутим. — Нет, — Мария отложила расчёску. Ей стоило немалого труда не отвернуться, не зажмуриться: чёрные глаза скользили по её лицу так, как умели только они — касаясь, трогая, пробуя. А девушка играла в иллюзию покорности… Покоришься дьяволу, чтобы было не так больно? — Я могу освободить тебя от Со До Ёна, — предложил мужчина, отводя назад упавшие ей на грудь волосы. — Чтобы я потом всю жизнь расплачивалась с тобой? — подавив истерический смех, уточнила Мария. Она не понимала. Почему он выбрал её — из-за воли, не позволившей ей сломаться, её сопротивления или простой прихоти, по вине которой её терзали не другие, а он один. В ушах эхом стояли стоны, которые не заглушала даже зажимавшая её губы ладонь, а жаркий шёпот перебивал безмолвные молитвы, просачиваясь к сердцу обещаниями, которые она потом не могла забыть… Ты принадлежишь мне, Мария… Ласка была лёгкой, нежной — дурманящий контраст с тем, с какой жаждой её сминали его руки совсем недавно. Он пробежался пальцами по её прядям с хрипловатым: — Не совершай ошибки Евы, Мария. Девушка подхватила яблоко с насмешливым: — О, а ты полагаешь, что у тебя тут рай? Взгляд Дэвида Мёна снова потемнел, девушка же надкусила плод и выплюнула полупережёванный кусок на ладонь, чтобы, забросив его в корзину под столом, брезгливо протереть ладонь салфеткой с полным иронии: — Яблоки у тебя мелковаты, жмот. Губы мужчины искривила усмешка: он понял. Снова. Гладившая её волосы ладонь сжалась, болезненно собрав пряди в кулак, запрокинула ей голову, и Мария вдруг до слёз отчётливо осознала, что укрывает её лишь тонкая ткань халата. Чем больше ты сопротивляешься, тем тебе больнее… Дыхание коснулось её щеки, согрело её подбородок, мочку уха. А слова сжали сердце холодом: — Кто сказал тебе, что, если ты не будешь сопротивляться, я оставлю тебя в покое? Мария сжала ладонями край пуфика, чтобы не толкнуть склонившегося к ней мужчину в грудь. Знала, хорошо знала, что он ждёт от неё этого… Она слишком часто пыталась вырваться из его рук, слишком часто прекращала бороться, обессиленная, чтобы, плача от обиды, чувствовать, как жадно его губы пробуют её кожу на вкус… Тело сдавалось умелым ласкам, пока сердце задыхалось от боли в груди… — На свете нет ничего свободнее женского сердца, До Ён… Воспоминания о том, другом, который мог убить, который был готов на многое ради власти, но никогда не принудил бы женщину, пришли неожиданно. Покатились по полу высыпавшиеся из опрокинутой вазы яблоки. А потом все мысли о Со До Ёне исчезли. Дэвид Мён их вытравил.