verre dans la bouche

"ты обязана всегда быть сильной" – говорили они. сначала мама и папа, потом бабушка и дедушка, учителя в школе, преподаватели в университете, тренера в спортзале. дальше бесконечная вереница начальников, которые уже не говорили. требовали. со дня на день, из года в год. звенящая металлом фраза, выгравированная на теле. перманентно засевшая истина, неоспоримая аксиома: нужно быть сильной абсолютно всегда, при любых обстоятельствах. стойкость. твердость. отсутствие жалости, сочувствия и в целом каких-либо эмоций. низкий уровень эмпатии. холод. уверенность. только такие характеристики должны быть у человека, претендующего на высокий пост генерала-лейтенанта. хотя и от человека лишь одно физическое тело, ведь вместо сердца механизм с шестеренками, четко и выверенно прокручивающий и анализирующий поток информации. "дать слабину = поражение". фраза, несколько раз написанная красивым каллиграфическим почерком черной ручкой в блокноте. на пяти страницах. мария архипова, сидя в своей комнате, на автомате выводила тонкие линии, не замечая этого. отчеты, документы, бумаги валялись на столе и кровати, на полу и в шкафу. бесчисленный список дел, множество решений, от которых зависит будущее страны. буквы замылились, глаза красные. она не знала, сколько прошло времени, забыла, какой сегодня день недели, и не помнила, чтобы брала блокнот и писала в нем что-то. все смотрят, заглядывая в рот, ожидая дальнейших указаний, от которых зависят тысячи жизней и дальнейшее развитие событий. мигающие картинки чужого существования, уже законченного, прыгают на экране. механизм внутри работает, отбрасывая неподходящие варианты, прокручивая возможные исходы при том или ином решении. и вдруг жужжание, выстрелы, горящие карие глаза и ярко-красные волосы прячутся за спину, а маленький человечек с головой, как пшеница, в огромном зале выбегает на центр и (словно из какого-то тупого боевика) начинает говорить глупые слова, смысл которых сейчас совсем не важен. мышцы напрягаются, отталкивая девушку сзади в безопасное место, если такое вообще существует, ноги действуют по команде от мозга, чтобы выхватить подчиненного, оттолкнуть его под стол и.. выстрел. или несколько. чей-то крик. человечек мертв. все мертвы. вокруг гора трупов. она допустила ошибку. огромную ошибку ценою целого города. и тогда впервые за всю свою жизнь мария почувствовала слабость. архипова сжимает челюсть до звона в ушах и смотрит куда-то сквозь, прогоняя всплывшую картинку. механизм разрушился, винтики с противным звуком рассыпались, шестеренки застряли, и что-то в груди переклинивает. нельзя, нет, не сейчас, не опять, пожалуйста, умоляю, не сейчас, прошу. дыхание перехватывает, спирает, а в груди расползается тягучий дёготь, сковывающий движения. таблетки, где таблетки, сука, куда ты дела таблетки, тупая тварь, думай, блять, вспоминай. маша не может пошевелиться. дёготь заполняет внутренности, сжижая кровь в венах, сжимая каждую мышцу в тиски. становится трудно дышать, а истеричная тревога медленно, зло усмехаясь, царапает череп, разламывая его на мелкие кусочки, и заполняет собой все пространство. врач же говорил что-то про предметы, цвета, надо считать предметы, надо назвать их, надо.. живот сводит судорогой, и архипова складывается пополам, схватившись руками за стол. – какая же ты всё-таки сла-а-абая, – протягивает голос рыжего ублюдка. – такая беспомощная и никчемная, даже жалко тебя немного. маша бегает глазами по комнате, в панике пытаясь найти источник звука, пока не понимает, что голос раздается прямо в голове. архипова скатывается со стула резкими и рваными движениями, больно бьется о край и забивается под стол, обхватив голову, обнимая колени и покачиваясь. лицо почему-то мокрое, а в глазах будто туман. – бедный дима дубин, – голосу явно весело. – такой хороший мальчик был! преданный и добрый, как пёсик. душещипательно, правда? а журналистка эта твоя.. красный ей к лицу. – оставь меня в покое, – одними губами произносит маша. глаза в ужасе распахнуты, а собственная слабость давит на плечи, скручивая позвонки в кашу. она чувствует себя атлантом, который не выдержал тяжести неба и вместе со своей жизнью унёс все остальные. – пожалуйста, уйди. – маша-маша, – голос неодобрительно цокает. – очень неприятно. хотя и ожидаемо от такой невежливой и слабой твари, как ты. архипова кусает губы в кровь, разрывая горячую плоть зубами. судорога бьет по всему телу, заставляя сжиматься еще больше и трястись почти в конвульсиях. – слабая, слабая, слабая, мне нельзя быть слабой, нужно быть первой, нужно спасти, успеть, помочь, решить, нельзя показать боль и чувства, тупая слабая отвратительная блядь, нужно.. чьи-то теплые руки обхватывают плечи и нежно гладят. ключицы, предплечье, запястья. маша хватается за эти руки, как за соломинку. как загнанный зверь, решивший довериться в последний момент человеку. держит крепко, причиняя боль, но этот кто-то молчит, не издает ни звука, и аккуратно притягивает к себе. архипова утыкается обладателю теплых рук в шею, бессмысленно трется лицом, вдыхая знакомый успокаивающий запах, разжимает одревеневшие пальцы и лезет под растянутую футболку в попытке согреться. – юля, – шепчет. плачет. хрипит от разрывающей боли, от пережитого ужаса, от галлюцинаций и непрекращающихся панических атак. пчёлкина качает машу на руках, как больного, подобранного с улицы котёнка. ей страшно за архипову. – кошечка, всё в порядке, все хорошо, – юля гладит девушку по голове, прижимая её к себе так близко, так крепко, как только может. – я тут, я жива, и дима жив, разумовский умер, все спасены, ты умничка. она повторяет эти фразы, как мантру, как молитву, способную пробраться самым ярким софитом сквозь туман, в котором архипова находится уже столько дней. маша дрожит, как дрожат капли дождя на окне автобуса. – мы с тобой сейчас пойдем к кровати, хорошо? – архипова кивает, но держит крепко, комочком свернувшись в юлиных руках. боится, что юля сейчас исчезнет, уйдет, бросит, не вернется, оставив её наедине с пугающим голосом и ужасом смерти. и только когда пчёлкина чувствует, что девушка ослабила хватку, то осторожно встаёт, придерживая машу за талию, и маленькими шагами ведет к кровати, попутно отбрасывая ногами груду документов. стаскивает покрывало, убирает бумаги (они сорняками разрослись по всей комнате) и кутает архипову в одеяло. машу все еще трясет, но взгляд стал осмысленным, тело перестало сводить судорогой и дыхание стало легче. пчёлкина замечает, как защитный механизм со скрежетом пытается натягивать на архипову привычный образ уверенности, и горько усмехается. маша, видя эту горечь, вновь рассыпается на мелкие осколки, чувствуя, как второй виток истерики поджигает фитиль. но юля просто садится рядом, завернувшись в краешек одеяла, и прижимает архипову к себе. фитиль тухнет, оставляя после себя лишь дым. – ты очень сильная, кошка, – целует в висок, прижимаясь губами чуть дольше обычного. и повторяет фразу еще раз, выделяя каждое слово. – но невозможно быть сильной всегда. так же можно сойти с ума, правда? помни, что я рядом, родная. я всегда рядом с тобой. архипова прижимается ближе и говорит. рассказывает про блокнот, про диму, про голос, про самочувствие. про маму и папу, про механизмы и открытые рты, про начальников и страх. голос дрожит, иногда срывается и останавливается. но становится легче. в миллиард раз легче. лишь разделив свою боль с кем-то, чувствуешь внутреннюю силу, подпитываемую другим человеком. который слушает и ласкает. целует и обнимает. юля слушает. знает, что сегодня архиповой будут снится кошмары. знает, что проснется от чужого крика, что истерика и панические атаки повторятся ещё не раз, что сегодня опоздала, заметила слишком поздно. но она будет рядом, как и обещала. поможет, напомнит вовремя выпить таблетки, накормит, успокоит и вытащит из любого состояния. потому что рядом. потому что всегда.