Смерть Героя

***

— Что вам здесь нужно, Финеас? — безразлично бросила Вальбурга, лишь краем глаза взглянув на нежданного визитера, хотя обычно была бы счастлива любому гостю, кроме грязнокровки. Её портрет пылился в этом драккловом холле уже Мордред знает сколько лет, и когда Вальбурга принимала это решение, ей как-то не приходило в голову, насколько это может оказаться скучным. В отличие от многих других портретов, она не могла покинуть Гриммо, — причины до сих пор для неё загадка, — а в самом Блэк-хаусе было не так уж много живых картин, с которыми можно было бы поговорить. Блэки имели привычку умирать внезапно и редко были столь предусмотрительны, чтобы позаботиться о портрете заранее. Оставался лишь старый домовик, признавать которого за полноценного собеседника Вальбурге не позволяла гордость. Но сейчас всё было иначе. Она не имела ни малейшего желания разговаривать с кем-то, тем более с Финеасом, с которым у неё всегда были крайне напряженные отношения. Впервые с момента её создания нарисованная Вальбурга не имела сил даже кричать. Она лишь совершенно неэлегантно скрючилась в кресле на своей картине и пыталась собрать свои блуждающие мысли во что-то жизнеспособное. Без особых успехов. Её полотно не гнило, не покрывалось плесенью и не чернело, лишь слегка пожухло по краям, с чего можно было сделать вывод, что душа Вальбурги Блэк не слишком страдает в посмертии и не была лишена шанса на перерождение. Это, конечно, радовало, но нарисованная ведьма едва могла заставить себя улыбнуться хорошей новости. Она была всего лишь отпечатком личности давно погибшей женщины, но в ней всё еще оставались все стремления, желания и надежды души Вальбурги… Она годами была обречена на то, чтобы смотреть, как её семья распадается, а род исчезает. Всё, что она могла, это кричать и негодовать, но никакие слова обезумевшего портрета не возымели эффекта: работа всей её жизни стремительно катилась дракклу под хвост, и даже «Жатва» этого не изменила. Род Блэк — мертв. — А ты всё чахнешь? Ничему тебя жизнь не учит, Вальбурга, — произнес визитер, абсолютно безразличный к её нежеланию вступать в диалог. В ответ на эти пренебрежительные слова Вальбурга вскинулась и оскалила зубы. Она могла быть сколько угодно не в настроении, но никогда не пропустила бы подобное неуважение к своей персоне. В конце концов она Блэк! — Да будто вы хоть что-то в этом понимаете! Я столькому отдала ради этого рода, а что в итоге? Ничего! Абсолютно ничего! Мой муж мертв, мой младший сын мертв, я мертва, а Сириус… — она скривила губы, словно проглотила что-то кислое. Её старший ребенок был одним из самых больших разочарований Вальбурги. Такой сильный, такой талантливый, такой темный и… такой никчемный. Дамблдор полностью испортил всё то, над чем она так неустанно работала, воспитывая идеального будущего лорда. В Сириусе было всё, чем должен был обладать Блэк и чем не обладал Регулус, но он оказался слишком своевольным и в то же время слишком восприимчивым к чужому мнению. И не к её мнению, а к мнению этого… этого светлого злыдня! — Вот об этом я и говорю, — протянул Финеас Блэк, задумчиво наклонив голову вбок и по старой привычке щипая кончик угольно-черных усов. — Ты поступала «во благо рода», но только в своём крайне извращенном понимании. Ты никогда не принимала во внимание мнение других и даже самой Магии, ведь ты всегда знала лучше, — саркастично произнес тот, закатывая глаза. — Не удивлюсь, если окажется, что ты осталась здесь только потому, что Магия посчитала наилучшим наказанием для тебя наблюдать за последствиями своих поступков. Из горла Вальбурги вырвался звук, являющийся чем-то средним между рычанием и криком, но Финеас проигнорировал её, продолжая рассуждать вслух: — Знаешь, мне всегда казалось немного странным, насколько дик твой портрет. Ведь даже если мы, Блэки, всегда в той или иной мере страдали от родового безумия, это никогда не передавалось нашим портретам. Блэковское безумие — не часть личности, оно лишь следствие накопившихся в роду проклятий, а значит, не может распространяться на живую картину, которую нельзя считать полноценным членом рода. Но ты другая, скорее не отпечаток, а привязь, — на этом слове глаза старшего Блэка вспыхнули, и тот пристально вгляделся в тяжелую раму из темного дерева её картины. — Иногда, как во время «Жатвы», портреты могут отражать состояние души, из которой они созданы; именно поэтому они покрываются плесенью и гниют, если оригинальная сущность подверглась гневу Магии. Но ты ведь не просто отражаешь, да? Ты — это кандалы. Наказание не от Магии, а от рода, который ты предала. — Я не… — взревела женщина, но сразу же была перебита. — Что? Старалась, любила, всё отдала? Не смеши меня, Вальбурга. Род — это в первую очередь входящие в него маги. Без них нет и рода, лишь камень, который, возможно, когда-то снова проснется, а может и нет. Ты заботилась о мифическом «Благе Рода», как Дамблдор о своём великом «Общем Благе», плюя на законы и чужие жизни. Все, даже твои дети, были лишь марионетками, чья главная функция — обогащение семьи и достижение каких-то одной тебе понятных целей. Ну что же, Вальбурга, посмотри вокруг и скажи мне: ты достигла своих целей? Ты — счастлива? Потому что всё это благодаря тебе! — Я… я… я…

***

Глаза ведьмы казались дикими, та заикалась, словно заезженная пластинка, пока острые ногти не воткнулись в нарисованное лицо и женщина не закричала. Крик пробирал до костей, напоминая визг банши. Из глаз потекли чернильные слезы, а тонкие губы, накрашенные бордовой помадой, теперь походили на кровавый росчерк. Краски на холсте поплыли, и послышался звук, словно что-то сломалось. Вальбурга Блэк рухнула на своём портрете, как кукла с обрезанными нитями, больше не выдавая ни звука. Финеас наблюдал за происходящим с суровым лицом, но ни на секунду не отвёл взгляда, запоминая всё до мелочей. — Как я и думал, — выдохнул он, одновременно с горечью и облегчением в выцветших голубых глазах. Во всех словах старшего Блэка не было лжи, но кое о чём он умолчал. — Спи, Вальбурга. Спи, девочка. Когда ты проснешься, всё уже будет намного лучше, — прошептал Финеас, исчезая из пресного пейзажа картины напротив. Занавески на портрете Вальбурги Блэк сдвинулись, скрывая нарисованную ведьму от посторонних наблюдателей. Где-то со стороны верхних этажей раздалось тихое облегченное всхлипывание.

***

Погода на улице стояла прекрасная, поэтому, изменяя своему обыкновению, Гарри и Том сменили стены душных покоев на зелень летнего сада. Впрочем, хорошей погода была только для Гарри и этого сада; в любом другом месте на территории магической Англии всё еще шел черный дождь и пока явно не планировал останавливаться. Только такие, как Гарри, могли очертить для себя небольшие укромные уголки, свободные от гнева Магии. Пользуясь этим, Гарри и Том расположились на одной из скамеек, скрытых листвой деревьев, где Волдеморт мог продолжить изучать толстый отчет какого-то Пожирателя, а Поттер блаженно дремал, умостив голову на колени мужчины. Впрочем, «дремал» — это громко сказано. На самом деле, смежив веки, он из-под ресниц наблюдал за Томом. Гарри нравилось смотреть на своего Темного Лорда, и даже новость о том, что тот никогда не сможет вернуть себе прежнюю привлекательность, его не печалила. В конце концов, он определенно влюбился не в смазливую мордашку Реддла, иначе слег бы от любовной лихорадки еще на втором курсе, после встречи с Томом-из-дневника. Нет, Гарри любил Тома за то, кем тот был: заботливым мужчиной, страшным Темным Лордом, авторитарным защитником, законченным сладкоежкой и любителем магического искусства во всех его проявлениях. Том — это Том. И с недавних пор любить его для Гарри было очень просто. А лицо… ну, чем больше он находился рядом с Волдемортом, тем чаще находил во внешности мужчины некоторую экзотическую красоту. Что-то привлекательное, но в своей, совершенно особой, хищной и немного опасной манере… Но с каких это пор сам Гарри был милым безобидным мальчиком? Его Патронус утверждал, что если такое время когда-то и было, то оно давно прошло. Поэтому сейчас Поттер, с хорошо скрытым удовольствием, рассматривал бледную кожу Реддла, хищный разрез алых глаз, высокие скулы и острую линию челюсти. Не красавец, но должен ли Том быть эталоном красоты, чтобы Гарри желал его? Отнюдь. Юноша осторожно выдохнул, стараясь не выдать, что вовсе не спит. Волдеморт хмурился над одной из страниц и даже еле заметно шевелил губами, вчитываясь в текст, чем напомнил Гарри недовольного котенка. Он однажды подкармливал одного такого, когда еще учился в маггловской школе, и этот рыжий комок ярости точно так же всегда негодующе морщил носик и шевелил усами, когда был голоден или чем-то возмущен. Он почти рассмеялся от этой ассоциации, прекрасно осознавая, что никому другому никогда бы не пришло в голову сравнивать ужасного Темного Лорда с котенком. «Но он становится таким милым, когда делает такое выражение лица», — с любовью подумал Гарри. Скажи он об этом Луне, та наверняка снова назвала бы его «влюбленным лукотрусом» и предложила подарить Тому венок из тюльпанов. От конкретно этой идеи Гарри пока отказался, не уверенный, как на подобный подарок отреагирует Реддл и поймет ли вообще посыл, а если поймет, то как отнесется? Слишком много «а если». Ему хотелось более прямолинейного признания, чтобы не оставлять Тому возможности для молчания или осознанного неведения. И хоть Луна и посоветовала ему не тянуть и просто быть честным, Гарри всё никак не решался. Время постоянно казалось неправильным, а место — не тем. У них ведь даже еще ни одного свидания не было! Они так никуда и не выбрались, что не могло не расстраивать Гарри, но он понимал, что с начала «Жатвы» обстановка в Британии была очень нестабильной — даже мир магглов бурлил, пусть и не столь активно, как магический — и было лучше пока не рисковать. «Еще и дождь этот, — со вздохом подумал он. Гарри, конечно, мог попросить у Магии небольшую поблажку, но маленький сад — это одно, а целая локация — совершенно другое. Даже место у, а точнее на озере он мог оградить от черного дождя лишь ненадолго, ведь бывал там не часто, что замедляло и так продвигающуюся черепашьим шагом реставрацию. Пусть благодаря „Жатве“ мой магический резерв и вырос, но большая его часть всё еще уходит на восстановление тела и разума, поэтому я всё еще быстро устаю, когда много колдую. Да и заниматься ремонтом получается не так часто, как мне бы хотелось, не рискуя вызвать лишних вопросов у Тома». А лето-то заканчивалось! И Гарри не имел никаких гарантий, что его лесной уголок будет выглядеть так же хорошо в мокрую осень или холодную зиму. Он уже мог почувствовать влажные отмороженные пальцы, только задумавшись об этом. Он ненавидел холод. Всё это безумно раздражало. А Гарри никогда не был самым терпеливым человеком. — Не спишь? Он приоткрыл один глаз, поняв, что всё же выдал себя, но не мог сожалеть об этом, поскольку теперь всё внимание Тома было обращено на него. — Что-то важное в этом отчете? — вместо ответа спросил он. — Ты выглядел очень напряженным, пока читал его. — Не совсем, — произнес тот, но по тону было очевидно, что новостями Реддл недоволен. — Скорее очередное доказательство того, насколько прогнил магический мир Англии. Том покачал головой и, выудив из пачки листов один пергамент, передал его Гарри. — Что это? — Если захочешь, сможешь ознакомиться с содержанием остального на досуге, хоть всё это и не очень красиво, но зато многое объясняет. Хотя вот это, — Реддл указал пальцем на пергамент в руках Гарри. — Может быть тебе интересно. К неудовольствию Поттера, ему пришлось поднять голову с колен Тома, чтобы ознакомиться с содержимым предложенного документа. Там описывался новый законопроект министерства, — «Один из множества. Теперь-то им действительно приходится работать. И качественно!» — но важным был даже не сам проект, хотя идея Гарри очень понравилась, а список волонтеров, подавших заявки на участие в нем. Он узнал одно имя, а большая сноска рядом заставила нахмурить брови. Кто бы ни был Пожиратель, составлявший отчет, тот, скорее всего, знал, что в итоге этот документ попадет в руки Гарри; никак иначе он не мог объяснить такую подробную информацию лишь об одном конкретном участнике. — Ты в порядке? — осторожно спросил Том, положив руку ему на плечо. — Да… просто… я не знаю, что я сейчас чувствую. К бывшим друзьям Гарри испытывал крайне смешанные чувства. С одной стороны, он не простил их и, наверное, никогда не простит. Но и зла по большей части не держал. Смысл ненавидеть тех, кто тебе чужой? Но, что касалось конкретно этого человека… — Я всё еще зол за то, что она оставила меня, но… честно говоря, она боролась дольше всех и пострадала тоже сильнее всего… я п-понимаю, почему она испугалась и сделала то… что сделала… Возможно… — Гарри запнулся и заставил себя сделать глубокий вдох и выдох. — Возможно, это к лучшему. — А остальные? Он безразлично пожал плечами. Никто из бывших друзей героя не переступил черту, но… Магия очень не любила тех, кто не придерживается своих слов, даже если это и не были полноценные клятвы. Если уж назвался чьим-то другом, братом, родителем, возлюбленным, вассалом, сюзереном и так далее, будь добр — соответствуй. — Незадолго до начала «Жатвы» меня заверили, что обо всём, что со мной произошло, не будет забыто. Поэтому я не удивлен, что в итоге и им что-то досталось. Это немного… но, я думаю, что это справедливая цена. Смерть или лишение магии было бы излишним наказанием за такой проступок. — Тогда ты доволен? Я мог бы… Гарри покачал головой, не давая Волдеморту договорить. — Нет, Том, ты не будешь вмешиваться. Магия уже сделала всё что нужно. — Хорошо, — не стал спорить Темный Лорд. Вместо этого, тот поднялся со скамейки и протянул ему руку. Но Гарри не смог отреагировать несколько секунд, просто любуясь Томом, который по его настоянию, оставаясь наедине с ним, теперь всё чаще носил обычную одежду вместо своих извечных бесформенных мантий. «Ну, обычную по меркам волшебников. Магглы бы посчитали её несколько устаревшей», — подумал он, скользнув взглядом по рубашке в викторианском стиле, которая имела довольно глубокий вырез, и приталенным брюкам с высокой посадкой, которые отлично подчеркивали прекрасную фигуру мужчины. В общем и целом, новый стиль Реддлу безумно шел, и, что немаловажно, открывал взгляду намного больше голой кожи, чем наглухо застегнутые мантии. Хотя по правде, была причина, почему Гарри так настаивал на нормальной одежде, помимо его желания полюбоваться фигурой Тома. У него начали закрадываться подозрения, что с помощью всех своих многослойных мантий Реддл стремился как можно лучше скрыть свое тело, оставляя на виду лишь кисти и голову, и то… Гарри всё чаще замечал, как во время долгих разговоров Реддл наклонял или поворачивал голову так, чтобы лицо мужчины было плохо видно. Поначалу Поттер было решил, что тот что-то от него скрывает, но, понаблюдав еще немного, он понял, что когда речь заходила о чем-то действительно важном, Том никогда не отворачивался и всегда смотрел ему прямо в глаза. Странная привычка проявлялась лишь тогда, когда их разговор затягивался. Гарри это не нравилось. Он не знал, зачем Том это делает. Как и зачем таскает эти неудобные мантии. Но он видел похожую манеру одеваться у полных или неуверенных в своей внешности людей. — «Но у Тома точно нет проблем с весом!» — Гарри, пусть и не видел своими глазами, но, согревая всё еще постоянно мерзнущие конечности, не раз пользовался возможностью, чтобы ощупать живот, а иногда и поясницу Темного Лорда. Жира там не было и капли! Он даже нащупал вполне сформированный пресс! «Откуда он у него, кстати? Том же всё время со мной, и я ни разу не видел, чтобы он занимался спортом! — задумался Гарри. — Может, он занимался им раньше и мышцы еще просто не успели потерять форму? Сколько времени это вообще обычно занимает? Вроде не так уж и много. Значит, дело в чем-то другом? Плюшки искусственного тела?» Похоже, он слишком ушел в свои мысли, поскольку Том вопросительно выгнул бровь, так и не убрав предложенную руку. «И… мне кажется, или у него слегка порозовели уши? Но выражение лица по-прежнему абсолютно непроницаемое; возможно, это просто игра света», — решил Гарри и, широко улыбнувшись, схватил чужую ладонь. Внезапно его голову посетила озорная мысль, и он сильнее потянул Волдеморта за руку, делая вид, что спотыкается, и навалился на того всем телом. Том удивленно распахнул глаза, но аккуратно придержал его за талию, чтобы они вместе не свалились на землю. Это позволило Гарри оказаться в объятиях Темного Лорда, и он в очередной раз порадовался новому выбору одежды. Теперь он намного лучше мог почувствовать рельеф тела Тома и тепло его кожи. «Часы, потраченные на убеждения в необходимости подобного шага, были не зря! Лучше разве что пижама Тома, она иногда так провокационно задирается или распахивается во сне», — думал Гарри, чуть ли не мурлыча от удовольствия, совсем не замечая еще сильнее покрасневших ушей Темного Лорда и его неуверенной позы.

***

Отложив расческу в сторону, Джинни смиренно рассматривала себя в зеркале. В последнее время она делала это всё чаще, но отнюдь не из-за внезапно проснувшегося нарциссизма. Просто её глаза постоянно устремлялись к шее, к месту, где пульсировала полупрозрачная руна. Кинув беглый взгляд, её можно было и не заметить или счесть игрой света… «У других эта руна была куда ярче», — в очередной раз отметила про себя Джинни и, откинувшись на спинку стула, устремила взгляд в кривой потолок своей комнаты в Норе. Гермиона, Рон, Фред и Джордж, Невилл… у каждого из них руна на шее была яркой и четкой, чем сразу же бросалась в глаза. Джинни догадывалась почему, но не спешила считать себя лучше них. Ведь руна на её теле всё еще была, и её значение ощущалось словно удар ножом по сердцу. Предатель. Вот и всё. Руна ничего не делала. Не высасывала магию. Не била током. Не проклинала твой род. Не вызывала болезненные спазмы. Не лишала ни одного из пяти чувств. Просто… ничего. Она лишь служила несмываемым напоминанием, расположенная на виду, по центру шеи, над горлом. Руну нельзя было никак скрыть. Ни магией, ни зельями, ни косметикой, ни одеждой. Руна просто есть, и её всегда должно быть видно. Магия словно говорила, что они должны всегда помнить, что совершили. Какие обещания не сдержали и насколько пуста предложенная ими дружба. — Никогда не забывай, кто ты, — одними губами проговорила Джинни, не обращая внимания на тихо бегущие по щекам слезы. Магия не любила пустых слов. Джинни об этом знала. Магические клятвы были тому доказательством, и… простые слова тоже имели значение. Её тётушка Мюриель всегда говорила, что маг обязан следить за тем, что говорит. Та утверждала, что Магия слышит всё и, в отличие от людей, не забывает. «Если в тебе есть хоть капля магии, каждое твоё слово будет иметь свою силу. Сказал — будь добр, соответствуй», — вспомнила Джинни и, схватив со стола пеструю резинку, начала завязывать волосы в высокий хвост. Она не будет пытаться скрыть правду. Вместо этого Джинни сделает всё, чтобы доказать, — в первую очередь себе, — что она способна измениться. Что когда-то эта руна станет всего лишь глупой ложью. А до того момента Джинни будет упорно работать, чтобы стать лучше. Когда она покидала Нору, на её спине покоился громоздкий рюкзак, а в правой руке была крепко зажата листовка. Сюда она больше не вернется. Пришло время научиться приносить пользу.

***

У Ремуса Люпина зверски болела голова, и с каждой минутой ему всё больше хотелось напиться. «И почему это происходит в моем доме?» — тоскливо размышлял оборотень, наблюдая за сборищем Блэков. К такому жизнь его не готовила. Откровенно говоря, Ремус всегда считал, что одного Блэка в его жизни вполне достаточно. И если он еще ничего не имел против Тонкс или Нарциссы, то точно предпочел бы отказаться от близкого знакомства с Андромедой или, тем более, упаси Мерлин, Беллатрисой. «Опять же: почему в моем доме? Я же точно не Блэк», — чуть не проскулил в голос он, когда две старшие сестры сцепились друг с другом, стоило лишь им встретиться взглядом. Нарцисса горестно прикрыла глаза ладонью и тихо принесла ему свои извинения, в то время как перепуганная Тонкс забилась в угол, явно не зная, как вести себя с такими темпераментными дамами. Она смотрела на мать так, словно впервые её видела. — О, то есть теперь я тебе нужна?! — ядовито выплюнула Андромеда. — Теперь я член рода и твоя сестра! А когда меня вышвырнули вон, словно какую-то беспризорную псину, ты даже бровью не повела! — Ты выбрала мерзкого грязнокровку вместо семьи! Единственная, кого ты можешь винить, — это себя! — проревела Беллатриса, опасно сжимая палочку. Ремус начинал рассматривать идею где-то спрятаться. «Жатва» заметно ослабила Беллатрису, но та всё еще была крайне опасной ведьмой. — В отличие от всех вас, Тед хотя бы меня любил! — совсем не обращая внимания на недвусмысленную угрозу, продолжила Андромеда. — Для него я была королевой, а не пустым местом! Недостаточно яркой, чтобы сравниться с Беллатрисой. Недостаточно элегантной, чтобы сравниться с Нарциссой, — проговорила женщина, и судя по интонациям, кого-то цитировала. — Конечно, королева! Ты же Блэк! Да он тебе ноги должен целовать, и этого всё равно будет мало! — И что, твой Рудольфус тебе ноги целует?! — саркастично уточнила та. — Или даже не смотрит лишний раз? Беллатриса запнулась и отшатнулась, словно ошпарившись. Видя такую реакцию, Андромеда немного успокоилась и уже спокойнее добавила: — Толку с того, что он Лорд с родословной, как у породистого книзла? Я хотела мужа, для которого я не буду всего лишь кобылой на развод, и я его получила. Тед ни разу не дал мне повода усомниться в его любви. На этом спор наконец заглох, и сестры разошлись в противоположные стороны комнаты, каждая думая о своем. — И что это было? — шепотом спросил Люпин у Нарциссы. — Старый конфликт. У них так и не было возможности всё как следует обсудить после того, как Андромеду изгнали из рода. Обе были слишком горды для этого, — пояснила Леди Малфой, тяжело вздыхая. Хотя Ремусу казалось, что младшая из сестер была рада, что те наконец поговорили, пусть и на повышенных тонах. Но тишина не продлилась долго, и вскоре раздались новые препирательства, теперь со стороны Беллатрисы и Сириуса. — Хватит дымить! — прошипела ведьма. — И зачем тебе вообще эта маггловская гадость? — Я бросил пить, — пока вполне мирно ответил Бродяга, но Люпин отлично знал, что это ненадолго, и уже готовился к новой буре. «Блэки», — не без толики раздражения мысленно протянул Люпин. Из-за их скандалов и бесконечной драмы у него даже не было времени как следует заняться собственной проблемой. Волк Ремуса согласно заворчал где-то на задворках его сознания. — И? Ты решил заменить одну зависимость на другую, не менее мерзкую? Браво, Сириус, — выплюнула Беллатриса, презрительно морщась. — Это не твое дело, — сквозь зубы проговорил Сириус, но было видно, что он сдерживается. И Люпин даже был готов похлопать другу за старания, но это нужно было как можно скорее заканчивать, если он хотел избежать погрома, а то и полного уничтожения своего жилища. — Сириус, ты же вроде хотел нам что-то сообщить, — словно услышав мысли Ремуса, вмешалась в разговор Нарцисса. — Да, — выдыхая сигаретный дым, согласился Сириус, казалось, враз теряя весь свой запал. — Это касается рода и… Регулуса.