Hunger

Вампиризм даёт многое. Нечеловеческую силу и ловкость, зрение в темноте и крепкие кости, тихий шаг и становление не более, чем тенью — делает из любого идеального ночного хищника, сливающегося с сумраком и нападающим на слабых людишек, которые ломаются в сверхъестественных объятиях как стекло, с треском костей и хрустом смятых органов, вытекающих кровью через рот и нос. Тихо, быстро и кроваво, как против крестьян, так и вооружённых бандитов, засевших в старой крепости. Железо, как и кость, мнётся под вампирской силой — дар Зенитара не выдерживает конкуренции с проклятием Молага Бала. И проигрывает. Почти всегда. Но проклятие, сколько бы даров у него ни было, остаётся проклятием. Вместе с силой и ловкостью, безустанно, денно и нощно за любым вампиром следует он — голод. Нет, в разы хуже. Голод, с большой буквы. Рей привык к Голоду. К горячему ощущению, лижущему пустые внутренности, сосущему ощущению в животе и постоянных мыслях в голове. Голод всегда был с ним с самого первого мига, когда он перестал жить — стал чем-то вместо тени и вечного шума текущей по венам крови. Тень, как и его смертность, ушла в никуда, сердце замерло и больше не билось, но что-то всегда составляло ему компанию в одиночестве. Ноющее требование, которое не замолкало даже тогда, когда он через силу вливал в себя литры смешанной крови. Десятки трупов, вскрытых от горла до паха, подвешенные как скот, чтобы собрать с них всю кровь, оставив некогда красные сердца бледными сгустками — тогда его рвало кровью, присыхающей комьями к задней стороне зубов, но Голод не ушёл. Даже не затих, несмотря на болезненную резь в мёртвом желудке, лишь булькал под застывающей жижей, едва переваренной и уже не похожей на кровь. Голод не уходил никогда. Он всегда был рядом, и лишь мысль о нём в глубине разума заставляла обратить внимание на нужду. Ноющую потребность, от которой горело и пекло в желудке и фантомно потели ладони. Ощущения вскоре стали привычными и даже приятными, как чувство тлеющей на солнце кожи и выкручивающей жилы грани Обливиона — не боль даже, жужжащий зудом дискомфорт снаружи и где-то у души, разбавленный крутящейся против оси бездной в желудке, облепляющей окружающее холодное мясо. Иногда Рею хотелось посмотреть, так ли это. Вскрыть себя от рёбер до кишечника, сдвинуть печень и селезёнку и облапать со всех сторон пустой мешок, замещающий один из главных человеческих органов, сжать в когтях и узнать, изменится ли ощущение, станет ли горячая пустота холодной резью или его тело против его воли попытается вернуть внутренностям их название. Это не было бы болезненно, даже немного. Как порез бумагой, только обильнее и кровавее, без возможности рефлекторно засунуть палец в рот и дать слюне смыть выступающие красные капли. Каким бы сильным ни был его научный интерес, но жрать себя ради него Рей не был готов. Да и не помогло бы это ничему. Приглушать голод волей он мог, но пища смертных этого не делала, лишь растягивала желудок, заставляя ссохшиеся стенки выполнять свою мёртвую функцию. Еда имела вкус, обладала запахом, но была пустой. Бессмысленной. Рей мог жевать любимые яблоки, пить горько-сладкий чай и пародировать обычного человека, пока не упирался разрывающим на части взглядом в какого-нибудь человека, методично и ловко мысленно сливая кровь и отделяя мясо от костей и жил. Он был некромантом, в конце концов. Вампирская суть требовала крови — насилия, резни и обглоданных костей, — а профессия — долг, который он обязан вечно выплачивать в свою угоду — требовала плоть. А ещё органы, кости, сухожилия, связки, хрящи, костный мозг... Некромантия для новичков представляла собой простенькие заклинания, сырую ману вложенную в волю и целый труп, но по-настоящему она раскрывалась только с подходящим материалом. Рей мог с закрытыми глазами по памяти собрать целый скелет из кучки костей, знал с каким, сколько и как нужно материал собрать и обработать, чтобы использовать весь потенциал. Знал, но не использовал. Вскрытые тела и разрозненные органы вибрировали в его костях голодом, а не жаждой поднять что-то... этакое. Его жажду крови могла затмить лишь жажда знаний, более могущественное проклятие, чем у Молага Бала. Знания он получал. Записывал всё, что считал полезным в свою книгу, стаскивал бессмысленные слухи в теории и откалибровывал их до получения результата, каким бы он не получился. Призывы, поглощение и использование душ, поднятие частей тел или армии нежити, возврат тела из Обливиона, привязка нескольких заклинаний к одному жесту, звуку или движению, становление личом, кровавые ритуалы в обмен на внимание даэдра и торговля с сущностями различных планов в обмен на человеческие жизни и новорождённых первенцев. Рей использовал то, что не требовало от него отдавать свою душу и вырезать целые города, пусть он и мог. И хотел, по крайней мере его вечноголодная часть. Голод же вампира, даже спустя десять лет, продолжал следовать за ним. И спустя тридцать тоже. Вечное чувство того, как желудок облепляет столб позвоночника и ноет, заунывно и противно, три десятилетия без перебоев напоминало о себе неудобством и нудным напоминанием подглядеть на месте ли оно, будто это не обливионская жажда крови, требующая разрывать людей на части и чуть ли не лакать кровь с земли, а торчащий, любопытный нос, который всегда находится на лице — скоси глаза вниз и увидишь его. И будешь видеть до тех пор, пока его не отрубят. Или он не сгниёт от какой-нибудь заразы или такой вещи, как смерть. Как бы то ни было, есть хотелось. До кошмаров, где он пил кровь из ощутимо бесконечного озера, чтобы по итогу касаться зашитых губ и вскакивать с постели в дрожи, страхе и ноющем голоде. Иногда голод навевал мысли, и, сидя в тёмном углу таверны, Рей смаковал фантазии о том, как утоляет жажду. Пнуть табуретку в дверь так, чтобы она застряла в стене и упёрлась ножками в замок без возможности выбраться из таверны. Перегрызть барду горло, чтобы без поддержки мяса её скосило в сторону, обнажив бледные позвонки, замызганные кровью. Вскрыть — когтями, Рейдан, ты хищник, — владельца таверны от живота до челюсти, выскоблить ладонями мясо с рёбер и выцарапать из-под них едва остановившееся сердце, а затем вмять кишки до того момента, когда они лопнут. И затем медленно, методично рвать сухожилия на лодыжках каждого, прежде чем вырвать им языки, чтобы они не кричали, и выпить всю их кровь. О, нет. Восемь взрослых мужчин и две женщины — без учёта пролитой крови, это почти пятьсот литров, и даже если очень захотеть, то его желудок от силы растянется на пять. Так что нет, не сразу, по бокалу, смакуя вкус и закусывая вырванными кусками ещё тёплой плоти, тающей на когтях от его хватки и истекающей кровью, как говядина отличного качества. Но это лишь фантазии. Мысли про себя, никогда не вслух. Реальностью фантазии стали после попадания в Скайрим, где никаких мыслей «это же простые люди!» его не посещали в дикой местности. Охотиться, как хищная птица, — или дракон! — на бандитов он себе разрешал. Ломал берцовые кости воинам, и мелким шагом следовал, наблюдая за тем, как они в ужасе от него уползают в безнадёжной попытке спастись. Потом, неизбежно, Рей ломал им шеи каблуком сапога, наступая в основание черепа, и затем сливал всю натёкшую кровь. Подобную жестокость он сохранял только к тем, кто заслужил её. Обычные горожане, крестьяне, воры и наёмники не заслуживали долгих мук, если дело доходило до их убийства. Удовольствия и радости в страданиях невинных — или случайно попавшихся под руку, или выполняющих свою работу — он не видел, да и обычно страх плохо сказывался на вкусе крови. Или ему так казалось. Насилие, так или иначе, было неизбежно, а корчить из себя нежного и хрупкого эльфа Рей не мог без вложения всей воли в нежелание смеяться. Он мог, если того требовала ситуация, притвориться слабым, глупым, туповатым или даже глухим, но лишь ради элемента неожиданности и испуга. Но не более того. Что-то большее мешал представлять голод и его замашки на кровопролитие — заманчивость ритма бьющегося сердца, движения уязвимого горла при сглатывании, нервный пот при его приближении. Это тоже имело плюсы, когда не рвало его терпение. Биение сердец показывало живых людей даже на расстоянии и под невидимостью, а по нервным движениям он мог уловить фальшь и ложь. Если бы не желание вырвать горло, выпить всю кровь досуха и сжать в пальцах мягкое сердце, то это было бы очень полезно. Оно и было. Вампиризм был полезен. Если не смотреть на Голод.