Три полковника и одна проблема

      В госпиталь руководитель Первой Межзвёздной экспедиции — генерал, скромный гений, непризнанный покамест боец литературного фронта и просто силач и красавец — собирался едва ли не тщательней, чем на парад. Что — парад? Давно понятно, с чем его едят! Тут же предстояла встреча не с кем-нибудь, с сюзереном будущим! Возможным, но эту часть определения Баан-Ну благодушно игнорировал. Всё же решено почти, а что штурман который день ломается — как фигурально, так и буквально, — это мелкие обстоятельства, которые на ситуацию в целом не влияют, разумеется.       Трижды взгрев Ильсора за пылинки на сапогах, трижды же переодетых, тщательно уложив, взбив для пышности и уложив снова бороду и перечесавшись на разные проборы, генерал бдительно осмотрел собственное отражение и гордо выпятил грудь. Хоро-ош! Если б ещё не лароновый… Сменить на сайенси всё же? Так ведь арзак цветов не различает. Да и время… Ладно, пусть остаётся лароновый. Он и неформальнее, а штурман же любит всякое этакое.       Куда сильней вопроса облачения глодало другое. Над текстом клятвы Баан-Ну пыхтел, потея, два часа. И всё не впрок! Что так, что этак бился, строил фразы. Менял местами строки, перекраивал формулировки. Вместо положенных посулов и торжественных заверений в голове билось совсем не подобающее по пышности «с именем и во имя». Стучало, как сердце, горело, жглось калёным железом, и всё сочинённое в традиционных оборотах оформление осыпалось пеплом, не выдерживая этого жара.       Плюнув на гиблое дело, генерал черновик спалил. Вполне натурально — из лучемёта поджарил смятый бумажный комок. Навязчивую же фразу даже записывать не стал: и без того не сумел бы забыть словно под веками полыхающие слова.       Появление в стенах врачебного корпуса высокого начальства ожидаемого начальством фурора не произвело. Даже главврач встречать не вышел, ну и наглость! Баан-Ну собрался было оскорбиться, но в последний момент передумал. Ещё не хватало! Лучшее наказание для безалаберных эскулапов — осознание упущенной возможности восхититься величием снисходившей до них персоны генеральской. Так что до палаты генеральская персона следовала тишком, едва ли не крадучись. Начищенные до блеска сапоги из мягчайшей кожи даже не скрипнули ни разу. А уж стуком упреждающим Баан-Ну себя и вовсе никогда не утруждал. Тоже выдумка! Лицезреть начальство должны быть рады все и всегда! Хоть спросонок, хоть в сортире!       Дверь сходу нараспашку с ноги отворять генерал, однако, не стал. Несолидно: больница, всё-таки. Приоткрыл аккуратно, заглянул… И залип. По стенам танцевали звёзды.       В полёте вид с центрального пульта был, бесспорно, космический, мониторы дотошно отражали обстановку по всем плоскостям. Но то — мониторы. Кто же снимки звёздного неба не видел? Открывать же плексигласовый купол навигационной обсерватории — и стучать зубами в моментально выстывавшем несмотря на климат-контроль помещении — по долгу службы был вынужден только штурман, а кроме него на сомнительное удовольствие отмораживать себе всё и вся во имя точной визуализации никто покушаться не думал.       Похоже, зря. Звёзды на стенах и близко не походили на те, что плыли по мониторам. Россыпи галактик кружились в медленных па, туманности вспыхивали мириадами далёких светил, а возле плинтуса шныряла, кокетливо вертя пышным газопылевым хвостом, экзокомета. Перерождался под потолком коллапсар, утягивая в ворончатую жадную пасть звёздную оболочку, как вцепившаяся в собственный хвост вечная змея. Полыхал у окошка гипергигант, ослепляя запредельно ярким свечением, унимавшимся, однако, стоило начать разглядывать его напрямую. Вальсировали тройные звёздные системы, более сложные фигуры выписывали четверные. В жестокой пляске сходились двойные звёзды, и на вакханалию их танцев-битв с ленивым презрением взирали самодостаточные звёзды-одиночки, будь они хоть самыми тусклыми красными карликами.       Если именно это зрелище открывалось взгляду при поднятом куполе щита, неудивительно, что Кау-Рук в обсерватории готов был не только работать, но есть, читать, спать и в целом жить. Необходимость кутаться в термопледы и одеяла — цена приемлемая за роскошь созерцания, ни больше ни меньше, таинств дыхания Вселенной. Хотя, возможно, за семнадцать лет полёта первичный восторг притупиться способен, а вид — наскучить, но штурману, очевидно, и без эффекта новизны картина заходила на отлично, раз он её не только во всех вариациях ракурсов наблюдал от взлета до посадки, но ещё и, соскучившись, воспроизвести решил посильно.       Получилось безусловно замечательно. Баан-Ну немедля вознамерился свои восторги художнику озвучить. Вошёл в палату — и по глазам считал без всяких хитростей с гипнозом весь спектр штурманских эмоций от характерного «У-у! М-м. Орра…» до «Уф-ф! М-м. Норма…»       — Думали, наш доктор ваши художества заметил? — легко угадал генерал. — Не переживайте, мой штурман, я вас не сдам. Хотя интересно мне очень знать, как вы эту красоту сотворить умудрились.       Кау-Рук беспомощно моргнул. Изогнул бровь. Моргнул ещё раз. А, точно. Какие ж всё же эти звезднокровки, оказывается… Да. Прав Мон. Не слабые — хрупкие. Или вообще… Другие. Не под то заточенные. В самом деле, бритва — не мачете. Функция другая. Пырнёт не хуже, но лес ей рубить глупо. Звёздного в прямой бой кто отправит? На то вассалы есть, точнее, должны быть. А звезда на поле брани — это три в одном: знамя полка, тактический штаб и огневая поддержка.       Гипноз не ложился, несмотря на прямой зрительный контакт. С Мон-Со всё как-то легко получилось, словно звонок по коммуникатору. Со штурманом же связь сбоила, как через лиограф необкатанный. То ли поймал чего, то ли помехи помехуют.       Генерал ещё попытался «ручки покрутить», тыкаясь вслепую мыслещупом, и плюнул на приличия. Прихватил попросту адресата за подбородок, по пальцам, как по проводной связи древней, безошибочно наводясь. Зрачки Кау-Рука немедля отбили приветственный пульс, расширились гостеприимно открытыми шлюзами. В плечи холодные ладони упёрлись.       «Легче, мой генерал. Не надо в меня с разбегу нырять. Есть контакт, держу контакт. Слышу вас чётко и ясно. Пожалуйста, не давите, иначе продавите: у меня защита по принципу атаки, а вас атаковать я не собираюсь».       — А…       Штурман не двигался. Губы не шевелились. Голос звучал в точности как вслух, от тембра до интонации. Никаких собирательных звук-картинка-дюжина-слоёв конструкций, исключительно речь, как с наушника. Полная иллюзия обычного разговора. А, и тактильного контакта ещё. Но тот прервался моментально, стоило лишь прекратить попытки надёжней за ускользающий словно бы разум схватиться.       Ого! Это ж как удобно! Хм, слышно только направленные мысли же? А то, если вообще всё подряд, может выйти очень неловко, если начать думать, например, о…       «Мой генерал, вы уверены, что хотите закончить эту мысль?»       Орра. Нет. Определённо нет! Так, отвлечься. И есть, на что! Штур-рман, мой штур-рман, бежать-то тебе некуда. Что с вассалитетом?! Обещал объяснить, разъяснить — вперёд! Можно с песней, если очень хочется.       Мурлычущий смешок словно бы ухо пощекотал. Кау-Рук дружелюбно прищурился. И принялся за объяснения-разъяснения, словно специально к этому моменту за месяц готовился: доклад составил, речь выучил, выступление отрепетировал, на каверзные вопросы комиссии настроился отвечать. И, вроде, стелил гладко без запинок, и тема больная, и всё по делу, но… Нудятина!       Кажется, думать об этом стоило потише. Так вообще можно — тихо думать? Штурман скорчил преехиднейшую рожу.       «Не угадал с подачей, мой генерал. Сейчас иначе информацию донести попробую».       Зрение пропало — перед глазами словно тёмный занавес рухнул. Баан-Ну покачнулся от неожиданности. Миг, и по занавесу побежали строки. Невидимая кисть вычерчивала зигзаги: знакомым почерком письмена дами-райна, каллиграфии аристократов. Прочтёт не любой, выведет далеко не каждый. Собственноручно написанная бумага как самый надёжный гарант идентификации личности. Слова под чеканную диктовку Кау-Рука вспыхивали белым пламенем, выжигались словно бы на подкорке. Неумолимо, бесповоротно. Ровно двенадцать строк в едином опаляющем костре — перечень непреложных заповедей строжайшего кодекса. Ни слова не отнять, нечего добавить. И, лишь увидев целиком свод лаконичных законов, Баан-Ну осознал в полной мере, почему штурман наотрез отказывался попросту прихватить на слове нетерпеливого вассала, не разжевав всё ему, не расписав от лан до баан.       Кодекс был не просто очерченными рамками, за которые выходить нежелательно, а натуральными не решётками даже — стенами каменного мешка. Хоть руками стучи, хоть лбом колотись, не поможет уже. Требованиями не строгими — жесточайшими. Без права на ошибку, без намёка на саму возможность послабления. И единственное возмездие за нарушение — гибель. Немедленная. Неотвратимая.       На таких условиях… Соглашаться… Ну, с текущими вводными любому нормальному менвиту вердикт очевиден!