Миров много — любовь одна

      Когда Шоту выписали из больницы, Хизаши временно переехал к нему. Он и так последние несколько недель был ежедневным гостем в этом доме: кормил кошек, ухаживал за редкими комнатными растениями, раз в несколько дней делал уборку. А сейчас, когда вернулся хозяин квартиры, даже не способный пройти и пару шагов, чтобы не покалечиться об угол стола, Мик решил здесь поселиться. Хотя бы до того момента, пока с глаз Сотриголовы не снимут бинты.       «Хотелось бы подольше», — с тоской подумал он, закончив кормить лучшего друга с ложечки. Ямада занялся мытьём посуды, а Айзава бездвижно сидел на своём месте с совершенно ровной спиной и внимательно прислушивался ко всем посторонним звукам.       — Пора идти в ванную, — мягко сказал Хизаши, закончив с посудой. Шота кивнул в ответ, аккуратно встал с места и повернулся, как ему казалось, к выходу с кухни. Мик осторожно подхватил друга, уточнил маршрут и направил в спальню. Там нужно было сначала снять бинты с лица.       В ванной Ямада помог другу раздеться, обмотать полотенце вокруг бёдер и усесться на табуретку. Закатал рукава своей домашней кофты, как это делал уже неоднократно, и принялся настраивать воду. Он прекрасно знал, что Шота любил ощущения погорячее.       Впервые прикасаться к Айзаве таким образом для него стало настоящей пыткой. Голым Хизаши уже видел его до этого: они вместе принимали душ после общих усиленных тренировок и раз в год ездили в компании некоторых коллег в отпуск на горячие источники. За время дружбы Ямада успел изучить тело Сотриголовы со всех сторон под самыми немыслимыми ракурсами. Но прикасаться к внутренней стороне бедра Айзавы, чтобы провести там губкой…       С каждым разом Мику было всё тяжелее держать себя в руках. Тогда, чтобы хоть как-то умерить свой пыл, он начал искать границы дозволенного. Якобы случайно провести по округлому плечу ладонью вместо губки, необоснованно долго массировать черноволосую голову, намыливая её, ненамеренно прижиматься собственной грудью к широкой ровной спине. Шота то ли этого не замечал, то ли тактично помалкивал. Как бы то ни было, Хизаши оставался ему благодарен и решил не выносить свои слабости за пределы ванной комнаты. В любое другое время он будет оставаться верным лучшим другом, который лапает своего покалеченного товарища только в случаях бытовой необходимости. И совершенно точно не получает удовольствия от любого ощущения тёплой кожи под собственными пальцами, а уж тем более не запоминает эти ощущения и не воспроизводит их потом во влажных снах.       — Садись, — Ямада за руку проводил Шоту к кровати. Тот послушно приземлился, а Мик направился к прикроватной тумбочке, которая несколько недель назад переоборудовалась в мобильный пункт первой медицинской помощи. Взяв необходимые мази, бинты и таблетки, он вернулся к Сотриголове. Хизаши аккуратно обхватил острый подбородок двумя пальцами со словами: «Приподними голову».       Шрам был уродливым, пугающим. Рваный и глубокий, он походил на полумесяц жуткой ночи, полной отчаяния и тревоги. Но больше всего, конечно же, напоминал о том нападении на студентов UA, в результате которого отважного учителя Айзаву пришлось собирать практически по кусочкам.       — Всё плохо? — шёпотом спросил Шота, не открывая глаз: они всё ещё были слишком чувствительны к свету. Он не мог видеть выражение крайней безнадёжности на лице Хизаши, но каким-то неведомым образом чувствовал, что испытывал в данный момент его друг.       — Врачи говорят, что рана заживает правильно. Так что никаких осложнений быть не должно. Что же касается эстетического вопроса… Ну… Твоё лицо этот шрам не испортит.       Айзава усмехнулся:       — Ты всегда говоришь нечто подобное. Кажется, я уже даже перестаю смущаться.       «Потому что ты само совершенство», — в очередной раз грустно подумал Хизаши и заботливыми постукиваниями нанёс лечебную мазь на затягивающуюся рану. Затем он залил в глаза Шоты специальные быстро заживляющие капли, мягко стёр остатки влаги ватным диском, смоченным в кипячёной воде, и плотно замотал голову в новые бинты.       Когда с лечебными процедурами было покончено, Мик, придерживая друга, помог ему лечь. Он аккуратно подоткнул одеяло, несколько раз уточнил, удобно ли тот устроился, взбил соседнюю подушку, на которую мгновенно запрыгнули обе кошки. Животные ласково ткнулись носами в подбородок хозяина, свернулись калачиками на любезно предоставленной лежанке и громко замурчали. Хизаши молча умилился ищущему движению головы Айзавы в сторону любимиц, по которым мужчина наверняка безумно скучал.       — Сладких снов, Шота, — тихо попрощался Мик и вышел из спальни. Дверь за собой он никогда не закрывал по двум причинам. Во-первых, так у него меньше преград на пути к другу, которому могло что-то понадобиться посреди ночи. Во-вторых, создавалось меньше шума, когда он пробирался обратно в комнату и любовался спящим Шотой.       «Оставить свои слабости в ванной? — с улыбкой подумал Ямада, обводя взглядом разбросанные по подушке чёрные волосы. — М-да. Сущий Мик оказался тем ещё ссыклом! Даже перед учениками стыдно».       Иногда Хизаши садился на колени рядом с кроватью и ласково обхватывал загипсованные руки, иной раз он склонялся над мирно посапывающим Айзавой и долго вглядывался в бинты, пытаясь представить под ними родные тёмно-серые глаза. Бывало, что эти самые глаза под повязкой во сне принимались бегать из стороны в сторону. Тогда Шота начинал едва слышно постанывать, мышцы лица — слегка дёргаться, голова — крутиться, вертеться, а зафиксированные на груди руки — слабо стукаться гипсом друг о друга.       Айзаве снились кошмары. Не каждую ночь, но бывало. В таких случаях Ямада пытался сохранить остатки чуткого сна и направить его в другое русло. Он ласково гладил друга по волосам, шептал на ухо слова утешения, даже пару раз пел колыбельные. Иной раз эти маленькие попытки успокоения работали, другой раз приходилось будить Шоту, чтобы он ненароком не навредил сам себе.       Сотриголова задёргался от ночного кошмара и сегодня. Внимательный Хизаши, заметив малейшее изменение в обычном поведении друга, сразу же приблизился к нему.       — Чшш, — прошептал он, аккуратно положив ладонь на взлохмаченную макушку. — Успокойся, Шота. Я с тобой, я рядом. И кошки твои тоже здесь. Всё будет хорошо. Это всего лишь сон. Успокойся. Подумай о чём-нибудь хорошем…       Ямада повторял эту мантру снова и снова. Останавливался, чтобы прислушаться к дыханию друга, и продолжал заклинать его на приятный сон.       — Чшш, Шота. Всё будет хорошо, — в очередной раз произнёс Мик и неосознанно склонился над Айзавой слишком низко. Аккуратно обхватил его голову руками и прижался губами к высокому взмокшему лбу. Хизаши потребовалось много самообладания, чтобы резко не отстраниться и не напугать друга ещё больше.       Вновь прислушавшись, Ямада понял, что Шота не проснулся. Но вроде немного успокоился.       «Ссыкло и слабак, да?», — с грустью подумал Хизаши и вновь поцеловал Шоту. Ещё раз в лоб, затем в каждый глаз под плотной повязкой, скулы и щёки, с особой осторожностью прикасаясь к месту со шрамом, кончик острого носа.       Его сердце разрывала щемящая тоска, в горле огромным комом застряли горькие рыдания, а глаза заволокло обжигающей пеленой. Не шевелясь, он колебался долгих двадцать секунд. Успел взвесить все «за» и «против», представить несколько сценариев, при которых Айзава внезапно просыпается и понимает, что происходит. Затем вспомнил, что уже неоднократно окрестил себя трусливым безвольным человеком, и поцеловал Шоту в губы.       «Люблю тебя», — пронеслось в голове.       — Я рядом. Всё хорошо, — прозвучало вслух.       Айзава поворочался ещё немного, а после наконец успокоился. Некоторое время Хизаши не отстранялся, готовый снова в любой момент применить неожиданный чудодейственный способ, но в этом не было необходимости.       Осознание пришло только под утро, когда первые лучи солнца оставили тонкую полоску на полу спальни сквозь неплотно закрытые шторы. Тогда же на плечи Мика огромным давящим грузом свалилось раскаяние. Он даже не удержался от того, чтобы скрыть лицо в ладонях и отчаянно простонать.       — Прости меня, — беззвучно произнёс он, кончиком большого пальца обрисовывая контур тонких мягких губ. Затем бесшумно встал и решительно направился к выходу из спальни.       У Хизаши есть полтора-два часа, чтобы привести себя и свои мысли в порядок и настроиться на обычный день, полный беспечными беседами с коллегами, шумными студентами и бескорыстной заботой о Шоте. Ему не следует даже думать, вспоминать о том, что произошло сегодня ночью.       «Ничего не произошло», — объяснял сам себе Ямада, пока принимал утренний душ и готовил завтрак. Насколько хватит этого хилого самоубеждения, он не имел ни малейшего понятия. Но хотя бы перед Айзавой ему следовало держать лицо и вести себя как ни в чём не бывало. Как он делал последние пятнадцать лет.