Принц Луны

      Свет солнца пробирался в комнату, заливая своими золотыми полосами массивные чёрные панели из дерева. Эти лучи медленно ползли по каменному полу и доходили до вырезанного вручную изголовья постели. Комната была большой и изначально не предназначалась для покоев, но Чонгук, ещё в далёком отрочестве, выбрал именно её, по той простой причине, что именно из окна этой комнаты открывался прекрасный вид на лес, куда он мог в любой момент сбежать, спустившись по огромному дереву, что росло снаружи.       Но проснулся Чонгук не от утренних лучей, а от взгляда. Пронзительного и дикого. На карнизе его окна сидел ястреб — величественный и неподвижный. Острые когти царапнули по дереву, и Чонгук, даже не открывая глаз, уже знал — он здесь.       Грудная клетка вздрогнула от короткого вздоха, и альфа резко сел на постели. Глаза в глаза. Хищные, золотисто-янтарные.       — Ты рано, — тихо прохрипел Чонгук.       В ответ ястреб лишь склонил голову и потоптался на месте, с нетерпением ожидая, когда юноша наконец откроет окно и впустит его к себе. Чонгук не заставил себя долго ждать — поднялся с постели, ощущая, как прохлада каменного пола прилипает к его ступням. Он подошёл к окну, откинул тяжёлую портьеру и впустил ветер — резкий, чистый, пробуждающий.       Ястреб перелетел на подоконник и слегка расправил большие крылья, прося ласки. Альфа протянул руку, и птица послушно забралась на его предплечье. Чонгук провёл пальцами по гладкому загривку — жест нежный, полный любви и уважения. А тот, прикрыв глаза, подставлялся под прикосновения, напоминая не гордую большую птицу, а маленького ручного птенчика.       Ястреб был не просто другом. Он был тенью и верным помощником Чонгука. Сколько раз именно он находил молодого альфу, когда тот прятался в чаще леса. Садился рядом — невозмутимый, молчаливый, но такой нужный, что в его присутствии становилось легче дышать. Чонгук часто вспоминал, как началась их дружба.       Маленький, едва покрытый перьями птенец лежал на холодной земле, сброшенный с гнезда. Сломанное крыло нелепо торчало в сторону, а дыхание было едва слышно. Чонгуку было тогда шестнадцать. Он тайком ушёл в лес поздно вечером и только чудом заметил светлое пятно среди мокрых листьев.       Все твердили, что птенец не выживет, и не сто́ит тратить своё время и силы, когда он принёс его в замок клана. Но Чонгук смотрел в его мутные, полузакрытые глаза и чувствовал — он хочет жить.       Альфа тайком носил ему еду из кухни, грел у очага и пытался вылечить тонкое, слабое крыло. Менял повязки каждый день, а ночью шептал, что тот обязательно станет большой и сильной птицей. Гладил, успокаивал и вкладывал всю свою душу.       И когда ястреб впервые расправил крылья и взмыл к потолку, Чонгук чуть не расплакался от радости.       С тех пор они неразлучны — всегда вдвоём, как продолжение друг друга. Сейчас ястреб взрослый — мощный, как ураган, с острым взглядом и когтями, способными рвать плоть. Но для Чонгука он всегда останется маленьким птенчиком, которого он прижимал к себе, согревал своим теплом и уговаривал жить.       Они вырастили друг друга.       Всякий раз, глядя на птицу, альфа знал: если кто и может быть с ним до конца — это он. Ястреб не был его питомцем. Он был его сердцем.       Получив должную ласку, птица спрыгнула на подоконник и устроилась под солнечными лучами.       Чонгук медленно потянулся, потёр глаза ладонью и, сладко зевнув, неспешно направился к массивному чёрному шкафу, что занимал почти всю стену. Открыв тяжёлые дверцы, он сложил руки за спиной и, прищурившись, начал оглядывать аккуратно развешанные ряды одежды. В основном в его гардеробе преобладали тёмные цвета, за исключением пары рубах, которые он никогда и не носил. Пальцы лениво перебирали вешалки — клёпаные кожаные жилеты, рубашки из тонкой, чёрной, как смоль, ткани с редкой темно-красной вышивкой по вороту, брюки с ремнями и пряжками. На одной из полок — грубые, уже изношенные перчатки, которые он любил, и тяжёлые ботинки, помнящие не одну ночь, проведённую вне особняка.       Чонгук тяжело вздохнул и поморщился. Казалось, выбирать одежду — уже подвиг с утра.       — Айщ, столько ненужных тряпок… — альфа покачал головой и взял первую попавшуюся рубашку алого оттенка, обычные чёрные брюки и свою любимую кожаную куртку с ремнями на предплечьях — он сам пришил их специально для того, чтобы его ястребу было удобнее цепляться острыми когтями за его руки и садиться на плечи.       На шею он повязал две ленты: первую — чёрную, как смола, вторую — алую, как сердце, и спрятал их под ворот. Такая маленькая, но важная деталь для него.       Закончив, Чонгук неспешно вышел из комнаты, оставляя за собой запах хвои. Торопиться ему было некуда, поэтому, насвистывая незамысловатую мелодию, молодой альфа ступал по просторному коридору, каменные стены которого были украшены выцветшими гобеленами и вырезанными гербами клана.       Завтрак он, по всей видимости, проспал, поэтому решил направиться сразу на кухню — в надежде, что ему оставили хотя бы кусок хлеба с молоком.       Задумавшись, Чонгук не заметил, как кто-то вышел из-за угла, перегородив ему путь. В нос ударил запах древесины и свежей бумаги — он врезался в чужую крепкую грудь.       — Опять пропустил завтрак, — послышалось строго, и Чонгуку ничего не оставалось, как поднять взгляд и встретиться с тёмными глазами своего старшего брата.       — И тебе доброе утро, Хосок, — усмехнулся младший, делая шаг назад.       — Я сказал повару, чтобы тебе накрыли отдельно. Как позавтракаешь — жду тебя у себя, — отчеканил Хосок и спешным шагом направился дальше по коридору. — И не заставляй меня долго ждать, — бросил он через плечо.       — «И не заставляй меня долго ждать»… — тихо передразнил Чонгук, закатывая глаза.

***

      Тэхён медленно перевернулся на другой бок, зарываясь щекой в прохладную подушку и нехотя открывая глаза. Тусклый свет просачивался сквозь шторы, слышалось пение птиц и стук металла о дерево — скорее всего, Юнги колол дрова для каминов.       Полежав в постели ещё пару минут, юноша сбросил с себя остатки сна вместе с одеялом и босыми ногами ступил на мягкий коврик. Уже собираясь начать свой привычный утренний обряд, его взгляд зацепился за нечто странное.       На кресле, аккуратно разложенный, словно для особого случая, лежал новый костюм. Бархатный, глубокого коричневого цвета, он притягивал взгляд мягким сиянием ткани. К нему прилагалась тонкая рубашка цвета топлёного молока, украшенная изысканными рюшами и узорчатым кантом на воротнике. Вся композиция выглядела так, словно её только что принесли из чьей-то роскошной гардеробной.       Тэхён приблизился, мягко улыбаясь. Опять добрая фея решила позаботиться о нём. Пальцы омеги нерешительно скользнули по ткани — нежной, мягкой. На одном из рукавов он заметил нечто едва различимое: крошечные инициалы, искусно вышитые тёмными нитями — «С.Ч.».       — Кто бы это мог быть? — тихо спросил Тэхён в пустоту, задумчиво хмуря брови. Подарок явился из ниоткуда — без объяснений, без имени. Только тонкий след незнакомца, оставленный на шёлке, да странное волнение, сжимавшее сердце. В особняке проживали только они четверо и повар, которого омега, к сожалению, ещё не видел — что было довольно удивительно, но вряд ли это он оставляет ему утром наряды.       Умывшись, Тэхён быстро надел костюм, но долго стоял перед зеркалом, изучая своё отражение. Ткань на свету переливалась мягким оттенком бронзы, а рубашка плотно облегала тело, не доставляя дискомфорта.       Тэхён медленно провёл пальцами по изящно вышитым инициалам, словно надеясь на ощутимую подсказку: кто же этот загадочный даритель? Но, как и ожидалось, ткань промолчала. Он вздохнул, расправил плечи и лениво застегнул последние пуговицы.       Спускаясь по винтовой лестнице, Тэхён чувствовал лёгкое волнение, будто вступал в совершенно новый день, полный ещё не разгаданных тайн. Запахи кофе и свежего хлеба тянулись снизу, обволакивая утро тёплой, почти домашней атмосферой.       Войдя в просторную столовую, залитую мягким светом, Тэхён сразу увидел дядюшку. Намджун сидел за столом, уткнувшись в раскрытую книгу, подперев щёку рукой. На вид он был полностью поглощён чтением, но Тэхён знал — стоило ему сделать ещё один шаг, как внимательный взгляд сразу бы отметил его присутствие.       — Доброе утро, сэр, — омега поклонился в знак приветствия и, подойдя к столу, сел на своё место.       — Доброе, Тэхён, — отвлекшись от книги, тихо сказал старший и кивнул в знак приветствия. Альфа ненадолго задержал взгляд на племяннике. Его глаза на долю секунды зацепились за коричневый бархатный костюм, за тонкую вышивку на манжетах, за линию хрупких плеч юноши, так естественно заполнивших чужую одежду, словно она была сшита специально под него.       В эту короткую, почти незаметную паузу, на лице Намджуна промелькнула тень узнавания — тихое, глубокое чувство, которое он не успел как следует скрыть. В глубине его глаз блеснуло что-то тревожное, почти болезненное. Казалось, он вспомнил что-то важное, что давно пытался похоронить в себе.       На краткий миг Намджун выглядел растерянным — настолько, что даже перелистывание страниц в его книге остановилось. Его пальцы невольно сомкнулись на пустом краю стола, словно искали в этом жёстком прикосновении опору. Но уже в следующее мгновение его лицо вновь стало холодным и спокойным, как гладь застывшего озера. Взгляд потемнел, сделался тяжёлым и нечитаемым, как будто в его душе захлопнулась дверь.       — Хорошо выглядишь, — без выражения произнёс он, возвращаясь к книге и будто бы больше не придавая значения ни костюму, ни вышитым на манжете еле заметным буквам.       Тэхён, заметив мимолётную перемену в лице дяди, чуть склонил голову, словно собираясь спросить о чём-то, но передумал, скромно прошептав благодарность.       В столовой воцарилась тишина, нарушаемая лишь редким перелистыванием страниц книги, которую продолжал изучать Намджун.       На столе стоял серебристый поднос с аккуратными рядами только что испечённых булочек — золотистых, ещё тёплых, с тонкой корочкой, источающих аромат ванили и сливочного масла.       Тэхён взял белоснежную фарфоровую чашку и, потянувшись, налил себе кофе из отполированного серебряного кофейника. Пар поднялся к его лицу, лёгким облаком щекоча кожу и наполняя ноздри крепким, горьковатым ароматом. Омега поднял чашку двумя руками и сделал осторожный глоток, наслаждаясь тем, как горечь обволакивает язык. Он выбрал одну из булочек — мягкую, с сахарной корочкой, и, отломив кусочек, отправил в рот. Тёплое тесто почти таяло на языке, и он непроизвольно улыбнулся уголками губ.       — Чимин и Юнги уже позавтракали? — тихо спросил омега. На его вопрос дядюшка только утвердительно промычал в ответ, отпивая из своей чашки кофе и продолжая чтение.       Младший не стал продолжать диалог, уплетая булочку за обе щёки — слишком вкусно. Такой чудесной выпечки он не пробовал даже в самых знаменитых пекарнях Лондона. Желание познакомиться с поваром и выразить ему свою благодарность за такие изысканные блюда возросло в разы.       — Сегодня тебе предстоит увидеть кое-что интересное, — наконец произнёс дядя, закрывая книгу и отодвигая её на край стола. Тэхён медленно поднял взгляд от чашки, с ленивым любопытством вскинув бровь.       — О, и что же это будет? — с интересом спросил Тэхён, отставляя блюдце с последними крошками булочки.       — Ты сам увидишь, — уклончиво ответил он, бросив на племянника испытующий взгляд.       Тэхён, прищурившись, скользнул взглядом по дяде. Что-то в его голосе подсказало ему, что это утро не будет обычным.

***

      Намджун шагал впереди, его тяжёлые сапоги глухо стучали по полу. Путь вёл через коридоры особняка, но вдруг дядя свернул в сторону, туда, где стены омеге были незнакомы, а воздух был чуть прохладнее.       Тэхён едва заметно нахмурился, ускоряя шаг. Они миновали массивную дубовую дверь, запертую на старинный замок, и остановились перед лестницей, ведущей вниз, в полутёмный подвал.       Намджун достал из внутреннего кармана ключ — тяжёлый, кованый, и без лишних слов отпер дверь. Скрип старых петель разнёсся по пустому коридору, и в лицо пахнуло сыростью, старыми книгами и лёгким ароматом древесной смолы.       — Идём, — тихо сказал дядя и, не оборачиваясь, начал спускаться.       Тэхён, чуть замешкавшись на пороге, последовал за ним. Шаг за шагом они углублялись в полумрак, освещаемый лишь редкими факелами на стенах. Лестница казалась бесконечной, как будто вела в самое сердце земли.       Наконец, они остановились перед ещё одной дверью, не такой массивной, но украшенной тонкой резьбой в виде переплетённых лоз и полумесяцев. Намджун приложил ладонь к деревянной поверхности, словно здоровался с ней, и дверь с лёгким щелчком отворилась сама собой.       Тэхён затаил дыхание.       За дверью скрывалась большая комната, напоминающая древнюю библиотеку или зал собраний. Потолок терялся во тьме, высокие стеллажи уходили ввысь, уставленные книгами в кожаных переплётах. В центре стоял круглый стол из тёмного дерева, на котором была расстелена карта — старая, покрытая пятнами времени, с причудливыми знаками и отметками.       — Здесь хранятся тайны нашей семьи, — наконец произнёс Намджун, его голос эхом разнёсся по залу. — И часть того, кем ты являешься.       Тэхён медленно подошёл к столу, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Пальцы сами собой коснулись края карты. Бумага была шероховатой и как будто живой. Где-то в глубине души зашевелилось предчувствие приключения — настоящего, такого, о каком он читал в старых книгах и мечтал долгими ночами.       Намджун подошёл к одному из стеллажей и провёл рукой по корешкам старых книг, любовно, почти почтительно, словно касался живых существ. Тэхён стоял молча, наблюдая за ним.       — Все эти книги, — начал Намджун негромко, не оборачиваясь, — не просто хроники или сказки. Это истории нашей крови. Истории семьи Ким. Вряд ли твой отец рассказывал что-либо.       Он медленно вытащил одну книгу — с тёмной кожаной обложкой, украшенной серебряной вязью, и осторожно перелистнул страницы.       — Наш род уходит корнями глубоко в прошлое. Многие поколения до нас были землевладельцами, советниками при дворах, мастерами ремесла. В каждой книге — судьбы наших предков: их победы, их ошибки, их надежды.       Тэхён вслушивался в его голос, ощущая, как где-то в глубине груди медленно, но неотвратимо пробуждается чувство причастности.       — Мы всегда старались сохранить достоинство и честь рода, — продолжил Намджун, — но это требовало многого. Жертвы, компромиссы, упрямство. Иногда — молчание там, где хотелось кричать.       Он обернулся к Тэхёну, глаза его были спокойны, но в них читалась некая усталость.       — Эти книги — не только воспоминание. Они — напоминание о том, кем мы были и кем должны оставаться. Без прикрас. Без легенд.       Намджун аккуратно вложил книгу в руки Тэхёна — увесистую, тёплую от его пальцев.       — Я рассказываю тебе об этом сейчас, — тихо добавил он, — потому что однажды и тебе предстоит сделать выбор. Ты должен знать, на чьих плечах стоишь.       Тэхён, машинально поглаживая обложку, кивнул. Он ещё не знал всех подробностей, ещё не заглянул вглубь этих старых страниц, но уже чувствовал: здесь, в этих строках, была и его история тоже.       Намджун помедлил, глядя на Тэхёна с лёгкой тенью сомнения, как будто взвешивал: готов ли юноша к тому, что найдёт внутри. Но, в конце концов, вынул из внутреннего кармана сюртука ключ и протянул его племяннику.       — Я оставлю тебя одного. Время — важный союзник, когда читаешь о прошлом, — произнёс он спокойно. — Когда закончишь, просто закрой за собой дверь и принеси мне ключ обратно, я покажу тебе позднее в каком месте он лежит.       Тэхён кивнул, сжимая ключ в пальцах. Он даже не сразу услышал, как мягко заскрипели шаги дяди, уходящего прочь.       

***

      Во дворе особняка стояла утренняя прохлада. Солнце светило над дальними холмами, бросая свои длинные лучи на выложенные камнем дорожки. Сквозь бодрящий воздух неторопливо, размеренно раздавался глухой стук — это Юнги, в грубом плаще, с засученными рукавами, колол дрова для камина. Его движения были точны и сдержанны, как у человека, привыкшего к одиночеству и тишине.       Сзади раздались лёгкие шаги — прерывистые, как всегда нетерпеливые. Лёгкий ветерок донёс до альфы приятный запах цитруса, от чего он сделал едва заметный, но глубокий вдох.       — Никогда не думал, что ты способен на усердие, — прозвучал голос Чимина. Холодный, с лёгкой насмешкой. Вообще, Пак изначально шёл сюда для того, чтобы выразить свою благодарность за найденный томик с французским романом, но свой острый язык за зубами не смог сдержать — что поделать, если даже одна мимолётная встреча с этим грубияном делает из него самую настоящую язву?       Юнги не обернулся. Молча поднял очередное полено, положил его на колоду и смачно разрубил пополам. Щепки улетели в стороны, одна — аккуратно к ногам Чимина.       — Следующим быть хочешь? — усмехнулся Мин, через плечо хитрый взгляд на омегу бросая. Тот закатил глаза и скрестил руки на груди.       — Угрожаешь мне? Не удивительно, ведь из острого у тебя только топор, но никак не ум.       Этот самый топор с глухим стуком опустился, но не на полено — Юнги едва не промахнулся, потому что от неожиданности прыснул в нос.       — Ты часами сочинял это оскорбление, стоя перед зеркалом, или оно пришло внезапно, как прилив твоей наглости? Чего вообще пристал? — Мин уже поднял очередное полено, когда за спиной вновь послышался голос Чимина — тише, суше:       — И всё же… Спасибо.       Топор замер в воздухе, Юнги обернулся, с прищуром глядя на омегу, который теперь стоял чуть ближе. Он не смотрел ему в глаза, будто те были раскалёнными углями, к которым подходить опасно.       — За что это ты вдруг размяк? — усмехнулся Юнги, уже чувствуя подвох.       Чимин закатил глаза, выдохнул сквозь зубы, будто слова застревали в горле:       — За томик. Французский, — добавил он, подчеркнуто спокойно, но губы упрямо поджались. — Ты его нашёл. В карете.       Юнги вскинул бровь, вспомнив потрёпанную книжицу с золотым обрезом, которую кто-то, явно в облаках витающий, оставил.       — Ах, этот. Я гадал, кто читает про «дрожащий лепесток сердца на ветру желаний». Подумал, наверняка твой, — проговорил он насмешливо, но, вопреки тону, взгляд у него был почти мягким.       Чимин фыркнул, но уголок его губ всё-таки дрогнул.       — Ты бы не понял.       — Может и нет. Но, признаюсь, страницы приятно пахли апельсином, — подмигнул Юнги, вновь занося топор. — Почти не противно.       — Сама ирония, — проворчал Чимин, разворачиваясь на каблуках и уходя прочь, но походка его была уже не такой колючей, как минуту назад, — И не апельсином, а мандарином… — бросил через плечо.       Юнги посмотрел ему вслед, улыбнулся краешком губ и тихо, себе под нос, сказал:       — Всегда пожалуйста, дрожащий лепесток.       А примерно через час, встретив Намджуна, Мин, стараясь выглядеть равнодушным, спросил: как выглядят мандарины, какие они на вкус и где их можно купить.

***

      В коридорах замка рода Чон царила тишина, гулкая и вязкая, как утренний туман над болотами. Каменные стены, затянутые гобеленами с гербом их клана — чёрный лев на серебре, казались особенно суровыми этим утром. Чонгук шагал медленно, без спешки, кожаная куртка позвякивала пряжками, а сапоги глухо стучали по плитке. Он знал, зачем его вызвали. И знал, что разговор будет тяжёлым.       Он терпеть не мог такие встречи со своим братом. Нет, он любил и уважал Хосока, души в нём не чаял и был благодарен судьбе за него, но после смерти их отца брат слишком ушёл в дела клана, отчего стал слишком… взрослым и придирчивым. И хоть Хосок позволял Чонгуку многое, в отличие от их отца, который раньше запрещал младшему практически всё, он боялся, что брат станет точно таким же, как почивший глава клана — строгим, бездушным и жестоким.       Дверь в покои старшего приоткрылась ещё до того, как он успел постучать.       — Заходи, — раздался хрипловатый голос Хосока.       Чонгук шагнул внутрь. Комната была просторной, с высоким потолком и массивными книжными полками. У окна, спиной к брату, стоял Хосок — высокий, с прямой спиной, в чёрной бархатной рубашке и длинном плаще, руки сцеплены за спиной. Он смотрел вдаль, на горы, словно видел там что-то, чего не замечал никто другой.       — Ты видел его? — спросил он, не поворачиваясь.       Чонгук медленно подошёл ближе, остановился.       — Видел, — ответил, неохотно, но честно.       Хосок тихо выдохнул, и только тогда повернулся. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но в глазах плескалась усталость.       — И почему он до сих пор не здесь, Чонгук?       Младший брат отвёл взгляд. Плечи его чуть напряглись.       — Он… Умный. Осторожный и чертовски везучий.       Хосок хмыкнул, усевшись в кресло у камина.       — Ты не можешь поймать этого мальчишку?       Чонгук поджал губы, но промолчал. Хосок же продолжил, взгляд его вновь стал холодным и сосредоточенным.       — Если ты не можешь поймать омегу — найди того, кто сможет. — Со сталью в голосе, сказал старший. — Мы должны заполучить это лунное ожерелье любой ценой.       — Нет, я сам! — запротестовал Чонгук, с паникой в глазах смотря на своего брата. — И… ты всё ещё веришь в то, что оно вообще существует? — тихо хмыкнул он.       Хосок откинулся в кресле, сцепив пальцы в замок и уставившись в огонь, пляшущий в камине. Его лицо оставалось спокойным, но голос стал более тихим, глубже, почти медитативным — как если бы он говорил не с братом, а с тенью своих мыслей.       — Ты всё ещё не понимаешь, Чонгук… — начал он медленно. — Этот омега — ключ.       — К чему? — Чонгук нахмурился.       Хосок поднял взгляд, в его глазах вспыхнуло нечто, что Чонгук сразу узнал — не азарт и не тревога, а почти религиозное напряжение.       — К Лунному ожерелью, — выговорил он, как заклинание. — К той самой реликвии, которую наш род ищет уже не одно поколение. Она даёт власть… силу. Мы знаем, что оно было у рода Ким. И если Тэхён действительно из их крови — он может знать путь. Или быть связующим звеном.       Тишина повисла между ними, только потрескивание дров и далёкий крик ворона нарушали её.       Чонгук усмехнулся, криво, почти устало.       — Ты думаешь, он просто так появился у нас на границе? — Хосок медленно покачал головой. — Его появление — не случайность. Всё в этой игре связано. Нам остаётся только сделать правильный ход.       Затем, как бы между делом, Хосок бросил взгляд на брата и, будто вспомнив что-то, добавил:       — Кстати, не слышал ничего о Сокджине?       Чонгук не ответил сразу. Его губы сжались в тонкую линию.       — Он ведь ушёл по собственной воле, — наконец сказал он.       — Я знаю, — вздохнул Хосок. — Но я переживаю за этого упрямца. — Он не настаивал. Но взгляд его задержался на Чонгуке чуть дольше обычного. Намёк был ясен.       Чонгук вышел из покоев брата с тяжёлым, вязким чувством внутри, словно в груди у него застрял нерасплетённый узел. Тишина коридоров была густой — стены замка хранили все разговоры, но ничего не выдавали наружу.       Он медленно спустился по лестнице, скользя пальцами по холодному камню перил, и вышел в зал, где воздух был свежее. Но мысли не отставали.       Сокджин. Имя эхом раздалось внутри. Старший брат. Омега, который отказался от дворца, титулов и власти ради любви, которая его же и растоптала. Он был самым нежным из них — и самым упрямым. Когда ушёл, не обернулся. Не взял ни золота, ни слуг, только книги и лук. Хосок долго говорил, что это — предательство. А Чонгук… он просто скучал. Но теперь имя брата всплыло неслучайно. Хосок не произносил слов просто так. Это было как вызов. Или как предупреждение.       А Тэхён…       Образ его — тонкий силуэт у окна, глаза цвета ранней осени, чуть припухшие губы… и дурманящий аромат жасмина. Чонгук знал, что это всё — фасад. Там, внутри — гораздо больше. Он чувствовал.       И теперь этот загадочный, чужой омега оказался ключом. Не только к тайне рода, но, может быть, и к возвращению Сокджина. К соединению разорванного.       Чонгук остановился у окна и провёл ладонью по раме. В саду медленно шевелились листья, тихий ветер качал ветви деревьев.       Он выдохнул и пробормотал:       — Чем это закончится?