Принц Луны

      Поднимаясь по лестнице, Тэхён чувствовал, как усталость проникает в самое тело — не просто физическая, но вязкая, липкая, как будто каждая мысль теперь весила вдвое больше. Шея ныла от долгого наклона, пальцы были натёрты от перелистывания плотных страниц, а в висках стучало от перенапряжения.       Он едва не споткнулся, ступая в коридор, когда увидел дядюшку — Намджун словно ждал Тэхёна, держа в руках длинный, тонкий футляр из красного дерева. Он молча кивнул, принимая возвращённый ключ, и жестом пригласил Тэхёна следовать за собой. Омеге ничего не оставалось, как послушно идти.             Они прошли в кабинет альфы. Атмосфера была практически такая же, как в секретной библиотеке, правда комнату освещал дневной свет, что лился из огромных окон мягкими линиями.       Старший Ким подошёл к книжному шкафу, где в стене, между двумя панелями, почти незаметно выделялась фальш-панель. Намджун слегка надавил на край. Послышался негромкий щелчок, и открылась ниша, в которой лежал бархатный лоток с несколькими ключами — каждый с индивидуальной гравировкой. Один из них был для ключа, который принёс Тэхён.       — Всегда клади его сюда, — тихо сказал Намджун. — И больше ничего здесь не трогай без моего ведома.       Он закрыл нишу, и панель бесшумно встала на место, вновь слившись со стеной.       И всё же, Тэхён не совсем понимал к чему вся эта секретность. Ничего… ничего по-настоящему важного он не нашёл. Биографии. Победы. Кем кто был, с кем женился, где погиб. Что из этого нужно скрывать, и от кого?       Мысль о том, что все чересчур гладко и чисто, не давала любопытному омеге покоя. Спросить у Намджуна об этом она пока не решался, поэтому они оба в тишине направились в столовую, где уже был подан обед.       На длинном столе стояли блюда. Тонкий фарфор, хрустальные бокалы, льняные салфетки — всё безупречно, как и всегда. Обед был тщательно продуман и подан с тем изяществом, к которому омеги всё ещё никак не могут привыкнуть, не смотря на то, что жили довольно роскошной лондонской жизнью.       Крем-суп из белых грибов с каплей трюфельного масла и тонкой спиралью сливок подавался в фарфоровых чашах, ободок которых украшал крошечный венок из золотых листьев. На серебряной тарелке с причудливым узором было представлено каре ягнёнка с лавандовой солью и соусом из чёрной смородины — мясо, приготовленное золотыми руками повара, таяло на языке. Тонкие ломтики инжира, запечённого с мёдом и фисташками, подавались рядом с салатом из горькой зелени с цитрусовой эмульсией.       В центре стола — заваренный зелёный чай, вместе с муссом из белого шоколада с жасмином и лепестками засахаренной сирени в серебряных вазочках.       Тэхён сел, кивнув уже сидящим за столом Паку и Мину в знак приветствия. Чимин взглянул с лёгким вопросом, но не стал ничего озвучивать. Юнги, как всегда, выглядел спокойно и отстранённо.       Они ели в тишине. Лишь приглушённый звон столовых приборов да редкие глотки чая нарушали почти храмовую атмосферу.       А в голове Тэхёна звучал только один вопрос: что от него на самом деле скрывают? Он прочёл десятки жизней предков, все в деталях: кто когда родился, кто служил, кто что строил, кто женился. Всё было выверено, подробно и идеально. Но ни единого упоминания о вражде с родом Чон. Ни слова. Ни намёка.       Словно кто-то вырвал страницы.       Он вспомнил книгу, которую оставил в комнате в своем шкафу. Книга о дитя природы. Не хроника. Не родословная. Она была совсем другой. В ней не было дат, только древний, почти фольклорный ритм, дыхание леса, говор ветра, сияние луны и шепот волн. Ожерелье, рождённое из света, данное не за заслуги, а по воле самой природы. И в этой книге — он чувствовал — было больше истины, чем в сотне отчётов его предков.       Почему она досталась от отца? Почему он передал её только ему, и больше никому?       Омега опустил задумчивый взгляд на свою тарелку с супом, совершенно не замечая беспокойного взора Чимина.       Всё это — лишь поверхность. Настоящее спрятано глубже. И кто-то очень не хочет, чтобы Тэхён его нашёл.       

***

      Тэхён и Чимин шли рядом, не торопясь. После обеда, полного молчаливого напряжения, воздух снаружи казался легче. Тэхён засунул руки в карманы длинного пальто, приподнял ворот — не столько от холода, сколько от неохоты говорить. Но Чимин, как всегда, чувствовал больше, чем показывал.       — С утра тебя не было видно, — негромко сказал он, не глядя прямо, а следя за тем, как их шаги оставляют еле заметные следы на гравии. — Я ждал, что ты позовёшь хотя бы на утреннее чаепитие.       В голосе не было упрёка, только мягкая обида — лёгкий налёт разочарования, как дымка на зеркале.       Тэхён остановился, обернулся к нему. Взгляд его был уставший от мыслей.       — Прости. Мне показали… библиотеку с книгами про мой род, — Ким осторожно взял чужие ладони в свои, мягко сжимая их и поглаживая большими пальцами.       — Значит, ты всё это время был там… один, среди этих книг? — тихо сказал он, как будто боялся потревожить что-то хрупкое внутри друга. — А я думал… вдруг ты опять хочешь побыть в одиночестве, и не стал мешать.       Тэхён наклонил голову, задержав взгляд на лице Чимина. В нём было что-то детское, чистое, немного уязвимое — и очень тёплое.       — Мой милый друг, я непременно сказал бы тебе. — младший ласково улыбнулся Паку, чувствуя вину за то, что не дал знать куда он собирается, — Я не заметил, что просидел за книгами до самого обеда. Думал, что найду что-то важное. А в итоге… будто смотрел сквозь стекло. Всё слишком вычищено. Безжизненно. — Он хмыкнул, всё ещё не выпуская чужих рук из своих.       — А книга твоего отца? — осторожно напомнил Чимин.       — Она — совсем иная. Живая. Добрая. И… она кажется настоящей, — выдохнул Тэхён, — она как голос из другого мира. Ни в одной из тех книг не было ничего похожего. Ни упоминания о лунном ожерелье, ни того чувства, как будто кто-то просто хочет, чтобы ты помнил, кто ты есть, даже если всё забыто.       — Лунное ожерелье? Перескажешь мне, что ты успел прочитать? — оживлённо спросил Чимин, потянув Тэхёна на ближайшую лавочку.       Ким, совершенно не сопротивляясь, последовал за другом, а когда они сели, стал рассказывать о первых страницах загадочной книги, от которой не мог оторваться тогда ночью.       Пак слушал, почти не моргая. В его глазах отражалась не просто заинтересованность — это было почти благоговение. Тэхён — отличный рассказчик и всегда запоминает важные детали, а его глубокий и мелодичный голос был не просто звучанием, а самым настоящим волшебством. Чимин так хотел узнать, что же было дальше, что попросил друга позвать его к себе, когда тот решит читать продолжение.       В этот момент над розарием раздался пронзительный крик. Высоко в воздухе, на фоне неба, плавно скользил ястреб. Его крылья резали воздух с грацией хищника, и он казался почти мифическим — как вестник, как знак. Птица сделала круг, затем ещё один, всё ниже, ближе, точнее.       — Он летит на нас? — тихо спросил Чимин, прищуриваясь.       — Похоже, — ответил Тэхён, напряжённо наблюдая за стремительной фигурой.       Ястреб, будто решившись, ринулся вниз. Мгновение — и он уже завис прямо перед Тэхёном, распластав крылья, сверкая глазами. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но внутри Тэхёна всё сжалось — инстинкт был быстрее разума.       Птица резко метнулась к его груди, и прежде чем кто-либо успел среагировать, клюв аккуратно, почти деликатно, выдернул белоснежный платок из верхнего кармана его пальто.       — Эй! — воскликнул Чимин, инстинктивно вставая на ноги.       Но было поздно — ястреб уже взмыл в небо, снова закричав на прощание, будто насмешливо. Белая ткань развевалась в его когтях, как флаг, которую он так ловко выпустил из клюва и прихватил мощными лапками.       Тэхён стоял, глядя вслед птице, и в груди у него нарастало странное чувство — не просто удивление, а что-то глубже. Как будто платок украли неспроста.       — Он знал, что взять, — тихо сказал он, больше себе, чем Чимину.       — Думаешь, это был обычный ястреб? — Чимин тоже смотрел в небо, сжав губы.       — Нет, — сказал Тэхён, уверенно. — Он был чей-то.       Ким стоял неподвижно, плечи его всё ещё были слегка напряжены. Белоснежный платок, который он небрежно вложил в нагрудный карман пальто — вышитый вручную, с его инициалами, — теперь был в когтях чужой птицы.       Ястреб, всё ещё был виден на фоне солнца — широкие крылья разрезали воздух с величественной грацией, и вскоре он скрылся над верхушками сосен у границы леса, унося платок всё дальше. Туда, где начинались земли, давно принадлежащие роду Чон.

***

      А где-то в глубине леса, на высокой ветке у старого каменного святилища, ястреб аккуратно опустил ткань перед юношей с тёмными глазами. Чонгук, склонился над платком и чуть заметно усмехнулся.       Его пальцы скользнули по тонкой ткани — мягкой, дорогой, вышитой с безупречной тщательностью. Он перевернул платок, отыскал вязь инициалов… и вдруг замер.       Сквозь слабый ветер, сквозь зелёный мрак леса до него дошёл аромат. Он не был резким — напротив, лёгкий, как дыхание, но настолько отчётливый, что Чонгук вздрогнул. Жасмин. Свежий, чистый, чуть влажный, будто только что сорванный на рассвете. Этот запах был живым. Слишком живым. Он вонзался под кожу, окутывал сознание, оставляя лёгкое головокружение, как будто кто-то коснулся Чонгука изнутри. Он поднёс платок ближе к лицу, вдохнул глубже — и не смог удержаться от тихого, сдержанного рычания. В этот миг всё остальное стало далеким: лес, птица, просьбы брата. Всё исчезло, кроме запаха, до боли несовместимого с окружающей тьмой. Он сразу же узнал этот шлейф — телом, инстинктом.       Чонгук сжал платок в руке, пальцы его побелели от напряжения. Он чувствовал, как аромат, едва ощутимый, впитывается в него, оставляя след, как выжженный знак.       Он сохранит его.       Война рода Ким и рода Чон была слишком древней, слишком горькой. Но этот жасмин… он не пах враждой. Он пах судьбой, как бы Чонгук не пытался отрицать это.       Альфа взглянул на ястреба, всё ещё сидевшего на ветке, с которой тот наблюдал за ним своими яркими, внимательными глазами. Он опять усмехнулся — не с иронией и не с напряжением, а по-настоящему тепло.       — Ты, оказывается, не только охотник, но и настоящий проказник, — сказал он, прищурившись. — Украсть платок… да ещё такой.              Ястреб издал тихий, довольный возглас, будто гордясь собой.       Чонгук медленно разжал пальцы, снова взглянул на платок, не сумев сдержать улыбки. Он аккуратно спрятал его за пазуху, словно тайну, которую ещё рано отпускать на волю, и выдохнул.       — Но, знаешь… — его голос стал ниже, серьёзнее. Он сделал шаг ближе к дереву, подняв взгляд к птице. — Мне нужно, чтобы ты сделал кое-что ещё.       Ястреб замер, словно уловив смену интонации.       — Найди его, — тихо сказал Чонгук. — Найди Сокджина. — Имя прозвучало с хрипотцой. Тенью боли. Тенью вины. — Он всё ещё где-то здесь, я знаю. Глубже в лесу, за реками и туманами. Он не мог просто исчезнуть.       Ястреб не издал ни звука. Он просто взмахнул крыльями — один раз, уверенно, с достоинством, — и, словно поняв задание без лишних слов, рванул в небо, быстро набирая высоту.       Чонгук остался стоять у дерева, глядя вслед птице, пока она не исчезла в небе.       — Найди его, — повторил он одними губами.

***

      «Два древних рода жили на краю лунной долины, деля между собой дары природы. Омега клана Чон — Лунный принц, по имени Юбин, отдал своё сердце и руку сэру Дэяну Киму. Сильна была их любовь — они тянулись друг к другу, как луна и земля — разного рода, но неразделимы.              Глава клана Чон благословил их брак, и в день свадьбы подарил новобрачным редкого чёрного льва — зверя, рождённого в горах за долиной, где не ступала нога человека. Этот лев был хранителем древней клятвы, что скрепляла союзы и обязывала служить не только любви, но и миру. Он был огромен, выше человека, с массивной гривой цвета сажи, шерсть которой в лунном свете отливала серебром. Его глаза были янтарные, и в них читалась древняя мудрость, а шаг был беззвучен, как у тени, но присутствие — подавляющее и благородное.       Церемония бракосочетания приближалась к кульминации, когда, после обмена клятвами и появления Чёрного Льва, Дэян медленно подошёл к своему Лунному Принцу, в чьих руках всё ещё дрожали священные ленты, что связали их руки.       — Я не мог прийти сюда с пустыми руками, — сказал он, — и долго искал, что может сравниться с тем светом, что ты несёшь. — Он протянул руку, и откуда-то со стороны побережья, лёгкими шагами по мшистому ковру долины, вышел единорог.       Но не простой.       Это был один из белых морских единорогов, хранящихся в древнем табуне, что жил у самого края утёсов, где солёные ветра встречаются с молчаливыми лесами. Эти создания были редки, почти исчезнувшие, скрытые от людского взора. Их звали морскими — потому что их грива всегда отдавала серебристой волной, а копыта были тонкими, как резьба, будто отполированными морем.              Этот единорог был ослепительно белым, словно соткан из инея и облаков. Его рог — длинный, тонкий, перламутровый, слегка завитый спиралью, как морозный узор. Его глаза — глубокие и синие, в них таилась тишина неба. Он не шёл — он плыл над землёй, как будто вся долина была водой.       Лунный Принц вытянул к животному руку, и единорог без страха коснулся её мягким, чуть влажным носом. Его шерсть была прохладной, как лунный свет, и принц провёл пальцами по его гладкой шее, опускаясь к грудной клетке. Он чувствовал, как под пальцами бьётся ровное, спокойное сердце — живое, чистое.       — Он пришёл ко мне сам, — тихо сказал Ким, глядя, как Лунный Принц гладит редкое существо. — Я не ловил его. Я просто стоял на берегу и думал о тебе. Он вышел из воды, словно услышал моё сердце. Я знал: столь светлое и непорочное создание не может принадлежать никому, кроме тебя.       Лунный Принц ничего не ответил — лишь прижался лбом к шее единорога, и слёзы, сияющие, как капли росы, скатились по его щекам. Его сердце пело от счастья, поэтому он, нисколько не сомневаясь, решил поведать отцу и мужу о волшебном жемчуге.       Сумерки спустились на Лунную Долину мягкой вуалью серебра и тишины. Торжественная церемония почти завершилась, когда Лунный Принц сделал шаг вперёд к возвышению, где стояли альфы. Вокруг притихли гости: в воздухе повисло напряжённое ожидание.       Вслед за Принцем, с торжественным видом, ступал верный слуга. В его руках была шкатулка из белого дерева, украшенная резьбой в виде луговых трав и тончайших лунных серпов. Принц взял шкатулку в свои руки и, прежде чем открыть, заговорил — голос его был мягким, но прозвучал далеко, будто сам воздух внимает:       — Сегодня перед лицом земли, неба и наших родов я хочу поделиться тем, что дала мне сама природа, — он прижал шкатулку к груди. — Этот дар я не искал. Он был мне вручен, когда луна была полна, и никто, кроме ветра и моря, не слышал моих дум.       Он раскрыл крышку, и мягкий свет вырвался наружу, осветив его лицо и ближайших стоящих. Внутри, на подушке из чёрного бархата, покоился лунный жемчуг — крупный, совершенной сферической формы, чуть переливающийся, будто в нём текла живая лунная вода. Он не был похож на обычные жемчужины: свет его был не отражённый, а внутренний.       — Это лунный жемчуг, — произнёс Принц, поднимая его своей ладонью. — Он открывает не истину внешнего мира, а истину сердца. Все чувства, страхи, желания — становятся прозрачными в его присутствии. Он может исполнить желания, как добрые, так и злые.»       Вечер выдался особенно тихим. За окнами комнаты Тэхёна небо постепенно затягивалось первыми тенями ночи, но внутри царил уют: мягкий свет лампы ложился тёплым кругом на стол, где рядом стояла миска с оставшимися ломтиками вишнёвого пирога — сочного, ещё тёплого, с терпкой сладостью.       Тэхён и Чимин сидели рядом на ковре, окружённые подушками и пледами. На коленях у Тэхёна лежала та самая книга отца. Они читали вслух по очереди, чувствуя, как легенда о Лунном Принце, двух Альфах и лунном жемчуге будто ударила по сердцу.       Тэхён, замерев с куском пирога в руке, молчал, глядя в текст, как будто хотел заглянуть сквозь строки.       — Здесь… всё по-другому, Чимин. Не как в книгах из библиотеки дяди. Ни намёка на вражду.       — А наоборот, — добавил Чимин. — Они жили как союзники. Как семья. Даже обменивались священными животными. Подарки, любовь… доверие.       Омеги переглянулись. В глазах Тэхёна впервые появилась та смесь боли и просветления, которую может дать только обман, внезапно раскрытый перед глазами.       — Это… правда, которую от нас прятали, — выдохнул он. — Легенда, которую не хотели, чтобы я знал.       — Но зачем? — прошептал Чимин. — Если Ким и Чон были связаны такой любовью… почему теперь только злоба, страх и тишина?       Тэхён долго не отвечал. Он смотрел на огонь свечи, как будто ища там ответ. Потом обернулся к другу:       — Потому что кто-то захотел забыть. Переписать. Или спрятать. Лунный жемчуг, лев, единорог — всё это… сказки, если нет того, кто поверит в них.       Чимин опустил взгляд на книгу, снова провёл пальцами по строчкам.       — А твой отец… он верил. Потому и оставил тебе её. Чтобы ты не забыл.       — Или чтобы я однажды… нашёл то, что должен вернуть, — Тэхён выпрямился. — Правду. Мир. И способ всё вернуть.       Они снова замолчали. Где-то за стенами замка ухнул филин. А в комнате витал мягкий аромат вишни и выпечки, впитавшийся в страницы книги. Время будто остановилось, давая омегам осознать: в их руках больше, чем просто книга. Это — ключ к прошлому, и, может быть, к будущему.

***

      Ночь вступила в свои тихие права. Замок погрузился в мягкую, глубокую тишину, нарушаемую лишь редким потрескиванием дров в камине да шелестом ветра за окнами. Чимин, попрощавшись с Тэхёном, пожелал ему доброй ночи и ушёл в свою комнату, а Тэхён остался один — сидя на краю кровати, с книгой на коленях и рассеянным взглядом, брошенным куда-то вглубь ночи.       Он так и не переоделся, так и не потушил лампу — просто лёг, опершись затылком на подушки, и долго смотрел в потолок, расписанный как ночное небо — из тёмного синего стекла с вкраплениями крошечных светящихся камней, что сияли, как звёзды. Ему очень нравилось смотреть на искусственное небо перед сном, хоть и не очень долго — быстро засыпал.       Сегодня же он не мог отвести от него взгляда, а мысли, одна за другой, кружились вокруг прочитанного.       И вдруг — неожиданно, чётко и одновременно почти нереально — из центра потолочного свода сорвалась звезда.       Маленькая, яркая искра, сиявшая чуть ярче остальных, плавно соскользнула с небесной росписи и исчезла где-то в воздухе, словно впиталась в саму комнату. Тэхён резко сел, сердце его застучало быстрее. Он не был уверен — это было настоящее падение, или игра света, усталости, воображения?       Он провёл рукой по глазам, несколько раз моргнул, снова взглянул на потолок. Нарисованной ранее звезды он не обнаружил. Может, это знак? Или он сходит с ума?       Омега лёг обратно, но сна всё не было. А в груди крепло нечто новое: тихая, настойчивая решимость идти глубже, искать дальше и не отпускать правду.       Тэхён ворочался в постели, тяжёлый шелковый плед сползал с плеч, а прохладный воздух щекотал разгорячённую кожу. Он пытался заставить себя расслабиться, закрывал глаза, глубоко дышал, пересчитывал вдохи, как когда-то учил Чимин. Но мысли не отпускали. Они звенели под черепом, как струны — натянутые, болезненно звонкие.       Но сон всё же пришёл. Не вдруг, а как прилив — настойчивый, медленный. И унёс его…       …в сновидение, полного ветра и соли.       Он стоял на краю скалы, обрывистый утёс возвышался над мрачным, беспокойным морем. Ветер трепал подол его белоснежной сорочки, волосы, и приносил с собой капли — то ли дождя, то ли морской пены. Вода внизу неистовствовала: волны катились с грохотом, с яростью, словно само море злилось.       В небе — тёмные, тяжёлые облака, тянущиеся к горизонту. В их клубящейся толще едва проглядывало бледное, расплывчатое пятно луны.       Тэхён опустил взгляд — в ладонях он держал лунный жемчуг. Такой же, как в легенде. Он светился в его руках — мягким, живым светом, как сердце, пульсирующее в ритме волн. Он был тяжёлым и одновременно почти невесомым. Он чувствовал, какой жемчуг тёплый, будто живой.       Ему казалось, что если он сожмет его покрепче, то услышит… голос? Воспоминание? Чьё-то желание? Но стоило пальцам сжаться — и море взвыло громче, волны взлетели выше, а ветер донёс до него чей-то крик, отдалённый, тонущий в гуле стихии.       Крик был не страшным, но зовущим. Как будто кто-то внизу, в воде, знал его имя. Он хотел отступить, но ноги не слушались. Он стоял, один против неба и моря, и жемчуг в его ладонях сиял всё ярче, будто что-то вот-вот должно было произойти.       И тут…       Волна — выше всех прежних — с ревом ударила в скалу. Брызги взметнулись к самому небу. Свет жемчуга на миг озарил всё вокруг — и…       …и он проснулся.